Пока тепло

— Выбрось, — говорит мама.

— Чужой же.

— Хозяин придёт, спросит, — предполагает Даша.

— Какой хозяин. Петя говорит, у парня самого рука была замотана тряпкой, тоже, видно, поранился. Лицо бледное. Петя ему: «Сынок, тебе бы к врачу». А тот улыбнулся и пошёл дальше.

— Мам, ты к нему опять ходишь? — спрашивает мама и отодвигает тарелку. — Он ведь…

— А кто к нему ходить будет? — перебивает бабушка. — Ты? Я просто суп отнесла. Ничего страшного.

Отец за обедом почти молчит. Только один раз поднимает глаза, когда мама спрашивает:

— Лёш, ты слышал про станцию?

— Слышал.

— И что?

— Ничего. Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

— То и значит. — Он берёт ещё пирожок. — Ешь, Люда.

Даша переводит взгляд с отца на маму, потом на меня и впервые за весь обед молчит. Я смотрю на отца. Хочу рассказать про Виктора у стены, про вилы, про «по мере освобождения». Потом смотрю на стол: пирожки, бабушкины руки, Дашка со вторым куском в зубах. Слова не складываются. Потом расскажу. Наверное.

После чая отец встаёт и говорит:

— Тёма, пойдём. Покажу кое-что.

— Куда?

— В гараж. «Калину» бери.

Мы выходим во двор. Он садится на пассажирское сиденье, застёгивает ремень, складывает руки на груди и всю дорогу молчит, глядя прямо перед собой. Только правая нога у него иногда сама собой уходит вперёд, как будто он давит на невидимый тормоз. Я стараюсь ехать так, чтобы нога не двигалась.

Гараж у него в кооперативе, в двух кварталах от дома: ряд железных ворот, когда-то выкрашенных в зелёный, а теперь облупившихся до цвета ржавчины. Замок упрямый, открывается, только если нажать на него правильно, и отец делает это, не глядя, одним движением. Ворота скрипят, я заезжаю.

Внутри пахнет бензином, ветошью и холодным железом, тем самым запахом, который стоит у меня в машине. У стены верстак, над ним доска, на которой висит каждый инструмент, и вокруг каждого маркером обведён контур: сразу видно, чего не хватает. Лампочка под потолком в проволочной клетке. Порядок как в операционной.

— Капот, — говорит отец.

Я открываю капот. Он сам достаёт из ящика на верстаке маленькую картонную коробку с новыми свечами и ключ.

— Купил в четверг.

— Мог бы сказать.

— Сейчас говорю. — Он кивает на двигатель. — Ладонь положи.

Я кладу ладонь на металл. Он тёплый, как остывающая чашка.

— Тёплый.

— Вот. На тёплом не меняют. Сорвёшь резьбу, потом придётся снимать головку. Ждём.

Мы стоим у раскрытого капота и ждём. Отец достаёт из кармана замусоленную тряпку и вытирает руки, хотя они чистые.

— Денег хватает?

— Хватает.

— Мать говорит, ты плохо ешь.

— Мать говорит, я похудел.

— Ты не похудел.

— Вот и я говорю.

Он усмехается краем рта, и я чувствую себя так, будто получил пятёрку.

Минут через пятнадцать, когда мы уже обсудили цены на запчасти и соседа по гаражу, он кладёт ладонь на блок двигателя, держит её секунд пять и кивает.

— Теперь можно. Провода снимай по одному. Один снял, свечу поменял, провод на место. Не перепутаешь.

— А если все сразу?

— Тогда будешь вспоминать, какой куда, а мотор потом будет троить. Снимай.

Я берусь за провод и тяну.

— Не за провод, — говорит отец. — За наконечник. Провод порвёшь.

Я перехватываю руку, и наконечник сходит с тихим щелчком. Под ним в гнезде сидит свеча, я надеваю на неё ключ и нажимаю. Сначала ничего, потом резьба поддаётся.

— Не торопись. Крути ровно.

Свеча выходит, и отец берёт её у меня из пальцев, поворачивает к лампочке.

— Видишь? Светлая, чуть коричневая. Это хорошо. Значит, мотор в порядке. Если чёрная или мокрая, надо смотреть, что не так.

— Ты так смотришь, будто я сейчас что-нибудь сломаю.

— Не сломаешь. Просто смотрю. — Он протягивает мне новую свечу. — Вкручивай от руки, ключ не бери. Пока не пойдёт сама. Если туго, значит, криво. Вынь и сначала.

Свеча входит в гнездо, я начинаю её закручивать, и она не идёт.

— Не дави, — говорит отец и кладёт ладонь поверх моей. Рука у него огромная, тёплая, шершавая, в мозолях и чёрных линиях на костяшках. — Она сама. Вот так, чувствуешь? Теперь пошла.

Свеча идёт. Я докручиваю ключом, он показывает, как нажимать, чтобы не передавить. Надеваю провод, он щёлкает: одна готова. Остальные три мы делаем быстрее, он уже ничего не говорит, только смотрит и иногда кивает. Когда я закрываю капот, у меня ноют пальцы, а в груди тепло, как после хорошего разговора.

— Нормально, — говорит отец. — Сам теперь сможешь.

— Раньше ты меня к двигателю не подпускал.

— Раньше ты всё делал быстро. А тут надо медленно. — Он вытирает руки о тряпку.

Он закрывает ворота, поворачивает замок и стоит спиной ко мне, глядя на улицу.

— Ты бы по ночам поменьше ездил, — говорит он.

— Работа такая.

— Знаю.

— Пап, ты правда ничего не знаешь про станцию?

— Слухи, — отвечает он. — Мало ли что говорят.

И больше ничего не добавляет.

Когда мы возвращаемся, бабушка уже одета, сумка стоит у ног, а в руках у неё контейнер, завёрнутый в полотенце.

— Тебе, — говорит она и суёт его мне. — Ешь, а то отощал.

— Бабуль, я не отощал.

— Мать твоя так говорит, значит, правда.

Она обнимает меня одной рукой, правой, крепко. Левая висит вдоль тела, из рукава выглядывает край бинта. От бабушки пахнет мукой, луком и чем-то тёплым, детским, чем пахнут только бабушки. Я не отпускаю её секунды на две дольше, чем обычно.

— Ну, всё, всё, — говорит она, хлопая меня по спине. — Задушишь.

Отец везёт её домой на своей машине. Я стою во дворе с контейнером в руках и смотрю, как они выезжают на дорогу. Даша кричит из окна третьего этажа:

— Тёмыч! Если съешь все пироги по дороге, я тебе потом не прощу!

— Не съем!

Съедаю один, ещё не дойдя до «Калины», второй — в машине. Контейнер лежит на пассажирском сиденье, обёрнутый полотенцем, и пахнет так, что в машине больше ничем не пахнет, даже отцовским гаражом.

Глава 4

В понедельник мама звонит в двадцать минут восьмого.

— Ты спишь?

— Уже нет.

— Тёма, запиши. Гречка, рис, сахар, соль, масло подсолнечное, спички. Макароны. Тушёнка, если будет. Воду, только не в маленьких бутылках, а канистрами.

— Мам, подожди. Зачем?

— Затем. Тётя Нина с четвёртого этажа вчера ездила на вокзал, говорит, в магазине у вокзала гречки уже нет. Совсем.

— Тётя Нина ездила на вокзал за гречкой?

— Она ездила за хлебом, а заодно посмотрела. Ты записываешь?

Я включаю громкую связь и записываю в заметки, лёжа на спине. Пальцы сами печатают то, что она диктует, а я думаю о том, что мама сегодня ни разу не спросила, ел ли я.

— Мам, у нас что, война?

— Не война. Просто на всякий случай. — И тут же гудки.

Я лежу и смотрю на жёлтую кляксу на потолке. Потом встаю и иду за гречкой.

Магазин у дома открывается в восемь, но возле него уже стоит человек двадцать. Не очередь, а скорее толпа, которая делает вид, что очередь. Я пристраиваюсь в хвост и слушаю.

— …а мне сказали, что на север вообще дорогу закрыли.

— Кто сказал?

— Зять мой. Он водитель автобуса, их с рейса развернули.

— У меня соседка в больнице работает, говорит, туда с севера людей возят, но не говорят, что с ними.

— Да что с ними, с похмелья, наверное…

— С похмелья в больницу не возят, Валя.

Дверь открывается. Люди заходят сначала быстро, потом почти бегом, и я, к своему стыду, тоже ускоряю шаг.

Полки с крупами выглядят так, будто по ним прошёл ураган. От гречки остались только ценники и пустые пластиковые держатели. Рис разобран до последней пачки. Сахара нет, соли нет. Подсолнечное масло ещё стоит в ряду, но на каждую бутылку приходится по два человека, и смотрят они друг на друга так, как смотрят на последнее свободное место в маршрутке.

Две пожилые женщины обсуждают что-то шёпотом, но так, что слышит весь ряд:

— Соль надо брать. Соль в любые времена нужна.

— И спички.

— И свечи. Свечи уже раскупили, я вчера видела.

— Какие времена, Зоя? Вы чего?

— Обыкновенные, — отвечает Зоя. — Пока обыкновенные.

Мама просила гречку, но гречки нет. Беру то, что осталось: два пакета перловки, пшено, макароны, десяток банок консервированной кукурузы, которую никто не берёт, и канистру воды, последнюю на стеллаже. Касса работает медленно. Кассирша, молодая, с усталыми глазами и бейджем «Оля», пробивает мои покупки молча. Когда она берёт канистру, у неё дрожат руки.

— Вы в порядке?

— Да. Девятый день подряд без выходных, людей не хватает. — Она пробует улыбнуться. — Всё хорошо.

На выходе над дверью висит телевизор, там идут новости. Женщина в строгом пиджаке читает с бумажки:

— …в связи с ситуацией на научном объекте в северных районах области. С двенадцати часов вторника на территории региона вводится режим повышенной готовности. Граждан просят воздержаться от поездок в северные районы. Власти подчёркивают, что угрозы для населения нет…

Передо мной останавливается мужчина в рабочей куртке. Он тоже смотрит на экран и шевелит губами, что-то подсчитывая.

— Завтра с двенадцати, — говорит он вслух, ни к кому не обращаясь. — А сегодня что, не режим?

Режим вводят завтра. Значит, у людей есть ещё сутки.

Пакеты я отвожу родителям до смены. Мама пересчитывает их, как улов, и вздыхает: гречки нет.

Во вторник на работе все разговоры об одном.

В курилке у торгового центра Серёга, рыжий, рассказывает, что вчера один клиент заказал через приложение двадцать килограммов сахара. Лёха, диспетчер, у которого родилась дочь (вчера ночью, три шестьсот, пятьдесят два сантиметра, всё как положено), стоит с телефоном и показывает всем одну и ту же фотографию. Он сияет и в то же время смотрит на экран не моргая.

— Поздравляю, — говорю я.

— Спасибо. — Он убирает телефон. — Слушайте, а вы в чат дома заходили? У нас там вообще…

— Что там?

— Все пишут, что вертолёты над городом летают. Военные. На север.

— Я не видел.

— Ты и не смотрел. Я вот смотрел. — Лёха щурится на небо. — Четыре штуки, друг за другом. Низко.

Я тоже поднимаю голову. Небо серое, ровное, пустое. Ни вертолёта, ни самолёта, ни птицы.

В тот день заказов больше, чем обычно. Люди заказывают всё: воду, консервы, лекарства, детское питание, батарейки. Я развожу пакеты по подъездам и вижу в дверях квартир одно и то же выражение лиц, как будто хозяева заранее извиняются за что-то. Мужчина на пятом этаже берёт у меня три упаковки макарон и жмёт мне руку, хотя я просто курьер. Женщина на втором выходит в халате, с котом на руках, и спрашивает, правда ли, что в больницах закончились бинты.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Ну да, — говорит она. — Конечно, откуда вам.

Через стекло подъезда я вижу, как по дороге проезжает колонна: зелёные грузовики с тентами, один за другим, чуть больше десятка. Прохожие провожают их глазами и молчат. Что в кузовах, под тентами, не видно.

В среду первого сентября Даша пишет мне в семь утра.

тёмыч

я иду на линейку

мама заплела мне косу, и я похожа на тётю

Через минуту присылает фотографию: она стоит у подъезда в белой рубашке, с косой через плечо, серьёзная, с таким лицом, какое бывает только у человека, который старается не улыбаться. Я смотрю на неё несколько секунд, потом пишу: «Красавица». Потом: «Ты похожа не на тётю, а на директора».

вот спасибо

В обед она присылает ещё одно сообщение, длиннее:

половина класса не пришла

директор сказал речь, и все смотрели в телефоны

Машку мама забрала сразу после линейки

сказала, что в школе небезопасно

а чего небезопасно?

Я не отвечаю. Мне нечего ответить.

Вечером мама снова звонит и просит заехать в магазин рядом с их домом, взять то, что осталось. Я заезжаю в перерыве между заказами, около десяти. Магазин работает до одиннадцати, но на двери уже висит бумажка: «Просьба не оставлять детей без присмотра. Охрана просит соблюдать порядок».

Внутри тесно, хотя полки почти пусты. В проходах стоят люди с тележками, у большинства в тележках уже что-то лежит, и они стерегут своё добро от всех подряд. В углу у холодильников две женщины тихо плачут, обнявшись. Откуда-то из дальнего ряда доносится крик ребёнка, потом ещё один. В моей тележке два пакета перловки, макароны и несколько банок консервированной фасоли: всё, что я нашёл.

— Мам, смотри! Рис! — кричит где-то мальчишеский голос.

В конце прохода, на нижней полке, действительно лежит один мешок риса, пятикилограммовый. К нему одновременно тянутся два мужика: один лет сорока, в спортивной куртке, другой помоложе, в кепке. Они хватаются за мешок каждый со своей стороны.

— Я первый увидел.

— Ты вообще откуда взялся?

— Отдай, говорю.

— Сам отдай.

Они тянут мешок, и в какой-то момент он не выдерживает: упаковка рвётся посередине, и белый рис с шорохом рассыпается по линолеуму. Звук такой, будто кто-то высыпал на пол ведро песка. Все замирают на секунду.

А потом люди бросаются на пол.

Они опускаются на колени, прямо в грязь от чужих ботинок, и ладонями сгребают рис в пакеты, в карманы, в шапки. Две женщины ругаются шёпотом и дёргают друг друга за рукава. Парень в кепке плюёт на пол, но тоже садится и начинает собирать. Мужик в спортивной куртке, который держал мешок, остаётся стоять, и лицо у него растерянное, как у человека, которого только что разбудили.

— Прекратить! — кричит охранник, худой парень лет двадцати, с рацией на груди. — Прекратить немедленно! Я вызываю полицию!

Никто не обращает на него внимания.

Я стою с тележкой посреди прохода и сжимаю ручку так, что белеют костяшки. Что-то в этой картине цепляет меня за горло, и это не жадность и не злость, а беспомощность. Взрослые люди ползают по полу, потому что боятся остаться без еды, хотя ещё неделю назад никому из них и в голову бы не пришло опуститься на колени посреди магазина.

Рядом со мной, опираясь на полку, стоит мужчина лет шестидесяти в старой куртке. Он смотрит на пол так же, как я.

— В девяносто втором так же было, — говорит он. — Я помню. Только тогда хоть знали почему.

Я не знаю, что ему ответить.

Потом я замечаю на полу бабушку, маленькую, седую, с очками, съехавшими на одно ухо. Её кто-то сбил с ног, и она сидит, опираясь на одну руку, а во второй, вытянутой вперёд, зажата горсть мелочи. Она смотрит на монеты так, будто не понимает, что с ними делать.

Я подхожу, подаю ей руку.

— Вставайте. Вы не ушиблись?

— Нет, сынок. — Она поднимается, держась за мою ладонь. Рука у неё тонкая и лёгкая, как птичья лапка. — Спасибо.

— Что вам нужно? Давайте помогу.

— Да мне уже ничего не достанется. Я хотела крупы. — Она смотрит на мою тележку и стыдливо отворачивается. — Ничего, я привыкла.

Я кладу в её тележку один пакет перловки. Она смотрит на него, потом на меня, и глаза у неё становятся влажными.

— Я заплачу.

— Не надо.

— Тогда храни тебя Господь.

Я отвечаю «спасибо» и отхожу, пока она не начала благодарить снова. В моей тележке остаётся один пакет перловки, макароны и банки с фасолью. Мама просила гораздо больше, но я больше ничего не беру: смотреть на пустые полки легче, чем на людей на полу.

Полиция приезжает, когда я уже стою на кассе. Двое полицейских, молодых, с усталыми лицами, ходят по магазину и ни к кому не придираются. Кассирша молча пробивает мои покупки, и мне кажется, что она вот-вот заплачет.

Дома у родителей все уже ждут. Мама в халате расставляет по шкафу то, что я привёз в понедельник: пакеты с крупами, спички, соль. Отец сидит за столом с чашкой остывшего чая и, кажется, ждёт именно меня. Даша сидит на подоконнике и смотрит в окно.

— Ну что? — спрашивает мама.

— Вот. — Ставлю пакеты на стол. — Гречки нет, риса тоже. Взял, что было. Одну перловку отдал бабушке в магазине.

— Какой бабушке?

— Её сбили с ног.

Мама открывает рот, закрывает и смотрит на отца. Тот чуть заметно кивает.

— Правильно сделал, — говорит он.

— Лёш…

— Правильно, Люда.

Он поднимает на меня глаза. Взгляд короткий, но в нём есть то, чего я раньше не видел: не одобрение, а уважение.

— Я заправил обе машины, — добавляет он как бы между прочим. — Канистра в гараже. На всякий случай.

— Зачем канистра? — спрашивает Даша, не оборачиваясь от окна.

— Просто. Мало ли.

Мама складывает пакеты на нижнюю полку, считает вслух: крупа, макароны, соль, спички, консервы.

— На месяц хватит, — говорит она тихо.

— А чего мы ждём? — спрашивает Даша.

Никто ей не отвечает. Мама закрывает дверцу шкафа и стоит, держась за ручку. Потом говорит:

— Ничего. Просто так спокойнее.

Глава 5

В четверг в обед мне звонит Лёха. Сам, не через приложение.

— Артём, слушай, заказ странный. Берёшь?

— Какой?

— Больница. Приёмное отделение. Двадцать два обеда, вода, кофе и что-нибудь сладкое. Заказала медсестра на всю смену, оплатила вперёд. Все курьеры отказались, говорят, там заразно.

— Что заразно?

— Откуда я знаю. — Голос у него хриплый, а за спиной тонко орёт младенец. — Дочка ночами не спит, я уже третьи сутки нормально не сплю. Берёшь или нет?

— Беру.

— Только маску надень. И руки потом помой. Хорошо?

— Хорошо, пап.

Он смеётся, коротко и устало, и отключается.

В кафе, где собирают заказ, мне выдают три огромных пакета и коробку с кофе. Повар, мужик с красным лицом и в фартуке, кладёт сверху ещё один пакет с булочками.

— Это от нас, — говорит он. — Скажешь, от заведения. Девчонкам там сейчас не до сладкого, но пусть будет.

Я киваю и несу всё в машину.

Больница стоит в стороне от дороги, за металлической оградой. У ворот будка, из неё выходит охранник, грузный, лет шестидесяти, в куртке и с маской, спущенной на подбородок.

— Куда?

— В приёмное. Доставка. Двадцать два обеда.

— Двадцать два? — Он присвистывает. — Ладно, проезжай. Машину оставь у крыльца и дальше холла не заходи. И, парень… — Он понижает голос. — Ты бы сюда не ходил. Но раз приехал, надень маску. У меня насчёт этого бумага от начальства.

Он протягивает мне маску из коробки на подоконнике будки. Я надеваю её и въезжаю во двор.

Двор забит машинами. Одни стоят криво, другие перегородили проезд, и из некоторых никто не выходит: люди сидят внутри и смотрят на здание. Над главным входом висит объявление, написанное от руки на листе в клетку: «Плановый приём приостановлен». Рядом второе, чуть ниже: «Станция переливания крови временно не принимает доноров. Просим доноров не приходить». Лист прикреплён скотчем, один угол уже отклеился и дрожит на ветру.

Я беру два пакета и коробку с кофе, остальное оставляю в машине. Дверь открывается, и на крыльцо выходит женщина.

Ей лет тридцать, она невысокая, в голубом халате, с волосами, заколотыми так, будто она делала это в темноте. На бейдже написано «Наталья». Глаза красные, а кожа вокруг них припухла, как бывает у людей, которые долго не спали и плакали.

— Вы курьер? Заходите быстрее, там сквозняк.

— Куда нести?

— Сюда. Давайте кофе.

Она забирает у меня коробку, и мы входим в холл. Здесь пахнет хлоркой и чем-то кислым, как в раздевалке. Вдоль стены тянутся ряды стульев, и на каждом сидит человек. Я не считаю, но их, наверное, человек тридцать: мужчины, женщины, одна пара совсем молодых. Одни держатся за руки, другие смотрят в пол. Для такого количества людей здесь неожиданно тихо. Только телевизор в углу бормочет без звука, и по экрану ползёт строка «Ситуация находится под контролем».

— За стойку, — говорит Наталья. — Там дверь.

Она ведёт меня в комнату с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Из-за стола на меня смотрят две женщины в халатах, у одной в руках планшет. Они не улыбаются, но кивают. Я ставлю пакеты на стол и иду за оставшимся. Когда я возвращаюсь через холл с пакетом булочек, мне навстречу вдруг поднимается молодой мужчина.

Он моего возраста, может, чуть старше, высокий, в футболке с гитарой на груди, волосы всклокочены. Он смотрит на меня так открыто и доверчиво, как смотрят дети, и спрашивает:

— Извините, вы не знаете, где здесь туалет?

— Вон там, — показываю я. — Второй поворот налево.

— Спасибо. — Он улыбается, делает пару шагов и останавливается. — А я здесь давно?

— Не знаю.

— Мне кажется, давно. — Он трёт лоб. — Я что-то сделал не так? Я вроде бы пришёл сам.

Я не знаю, что сказать. К нему подходит Наталья, берёт под локоть.

— Максим, давайте мы вас проводим. Пойдёмте, пойдёмте.

— А, да, — говорит он. — Да, спасибо. Извините.

Они уходят, и я стою посреди холла с булочками в руке. В голове повторяется одно и то же: «Я что-то сделал не так?»

Справа от меня сидит женщина лет тридцати пяти, в светлой куртке, а рядом мужчина, тоже лет тридцати пяти, держит её за руку. Она смотрит на дверь и вдруг говорит спокойным, почти будничным голосом:

— Мне надо забрать Тимура из садика.

— Я уже забрал, Лен, — мягко отвечает мужчина. — Он дома.

— Правда?

— Правда.

— А кто сейчас с ним?

— Бабушка.

— Хорошо. — Она кивает. Пальцы у неё медленно сжимаются на его руке. Проходит секунд тридцать. Она снова смотрит на дверь, и на лице у неё появляется прежнее, заботливое выражение. — Мне надо забрать Тимура из садика.

Мужчина на секунду закрывает глаза, потом открывает их и говорит так же ровно, как в первый раз:

— Я уже забрал, Лен. Он дома.

Я отворачиваюсь. В холле слишком светло, и мне кажется, что все смотрят на меня, хотя никто не смотрит. Я иду к двери за стойкой, ставлю булочки на стол и стою, не зная, как выйти.

Наталья возвращается через несколько минут. Она садится на край стола, берёт одну булочку, откусывает и тут же откладывает.

— Простите. Я не могу.

— Вы в порядке?

— Да. Нет. — Она смеётся, но смех у неё срывается. — Я здесь четвёртые сутки. Две ночи спала по два часа. Мне нужен хотя бы один человек, который скажет: всё нормально, ты не сходишь с ума.

— Я…

— Вы не обязаны. — Она вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Просто послушайте. Первых привезли в понедельник. Двое вахтовиков, с севера. Один не мог вспомнить, как называется город, второй не узнал жену. Мы подумали: перепили, тяжёлое отравление, мало ли. А потом пошли другие. Те, кто жил с ними или работал рядом… — Она запинается. — Это уже не вахтовики. Это жёны, соседи, друзья. Тот, что в футболке с гитарой, — Максим. Двадцать семь лет. Утром его привёз брат: ночью Максим встал и не смог вспомнить, как зовут собаку. Потом вспомнил. К обеду забыл снова. А заведующая сказала писать в карточке «нервное истощение».

— «Нервное»… — повторяю я.

Это слово я уже слышал не раз, и каждый раз оно значило «мы не знаем».

— Знаю, бред, — говорит Наталья. — Но нам велели писать так, пока не придёт ответ из Москвы. А ответ не приходит.

— И доноров просите не приходить.

— Это не мы решили, приказали сверху. Кровь пока не брать ни у кого. Объяснять не стали. — Наталья смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать: то ли страх, то ли вина.

Она замолкает. В соседней комнате кто-то роняет поднос, и на пол с грохотом падает металл. Наталья вздрагивает, но тут же берёт себя в руки.

— Простите. Я вам тут вывалила… Вы же просто принесли еду.

— Нормально.

— Нет, не нормально. — Она встаёт, поправляет волосы. — Спасибо, что приехали. Остальные отказались.

— Мне Лёха сказал, что вы заказали на всю смену.

— Лёха?

— Диспетчер.

— А. — Она устало улыбается. — Тот, у кого дочка родилась? Он мне по телефону рассказывал. Три шестьсот, да? Скажите ему, что я рада.

Я достаю из кармана куртки шоколадку. Она лежит там с самого утра, в смятой обёртке: я собирался съесть её сам, но забыл. Протягиваю.

— Вот. Не бог весть что, но пусть будет.

Наталья смотрит на шоколадку и вдруг смеётся, по-настоящему, до слёз.

— Господи, курьер. Спасибо. — Она берёт её обеими руками, как берут что-то хрупкое. — Вы себя берегите. Хорошо? И… — Она запинается. — Позвоните маме. Просто так. Вот сегодня же.

— Позвоню.

— Обещайте.

— Обещаю.

Я выхожу из больницы, не заметив, как миную холл. Охранник у ворот молча кивает мне, и я так же молча киваю в ответ. Сажусь в машину и долго сижу, положив руки на руль, как будто боюсь, что они сейчас начнут дрожать.

Потом достаю телефон и набираю маму.

Она отвечает на втором гудке.

— Тёма? Что случилось?

— Ничего. Просто позвонил.

— Просто?