Соляной тракт

— Зждана.

Она подошла, опустила руку по локоть и держала долго.

— Ничего, — сказала она.

— Совсем ничего?

— Совсем. — Она вынула руку, и с неё капало. — Если бы жила была рядом, даже ослабшая, вода была бы на два-три градуса теплее воздуха. Здесь она холоднее воздуха.

Я записал в тетрадь: «Колодец 30. Вода высоко. Вода холодная. Навес новый».

Мы прошли ещё сорок вёрст до второго колодца, и по дороге я считал.

Я считал мостки — их было девять на сорок вёрст, и все целые. Считал кольца: через каждые полверсты, и на каждом выбитое число и зарубка. Считал овраги, через которые дорога шла по насыпи, и насыпи были высокие, потому что тот, кто их строил, строил по расчёту, а не по случаю.

— Её строили инженеры, — сказал я Зждане на второй день.

— Кто?

— Люди, которые умели считать. — Я показал на насыпь. — Смотри: уклон один и тот же на всю длину. Здесь никто не «прикидывал на глаз». Здесь считали.

— И что это значит?

— Что дорогу строили не для того, чтобы возить соль. — Я посмотрел на полотно. — Соль возили и до неё. Такую дорогу строят, когда хотят, чтобы по ней ходило что-то тяжёлое и много лет.

Зждана молчала, а потом сказала:

— Глеб. А если её строили поверх жилы, как у нас?

Я не ответил, потому что сам думал об этом с первого дня.

Второй колодец был на семидесятой версте, в лощине, и он оказался хуже первого: сруб подгнил, навеса не было, а в бадье, которую я поднял, плавала дохлая мышь.

— Сколько ему лет? — спросил я Демьяна.

— Срубу? — Он постучал по бревну. — Лет тридцать. Может, больше.

— А колодец копали когда?

— При царе Горохе, — сказал Демьян. — Тракт древний. Мне дед говорил: тут до нас ещё возили.

Я присел у сруба и стал смотреть на траву.

Трава вокруг колодца была другой. У полотна она стояла ровная и высокая, а здесь, на пространстве саженей в пять, лежала прибитая, будто её придавило чем-то широким и плоским.

Я прошёл по этому месту взад и вперёд. Пятно было вытянутое, узкое, шириной в две сажени, и шло оно не вокруг колодца, а от него — к югу.

— Зждана, — сказал я. — Иди сюда. Смотри на траву.

Она подошла и посмотрела.

— Она примятая.

— На две сажени шириной. И идёт к варницам. — Я присел. — Допустим, тут прошёл обоз. Тогда трава была бы примята полосой, но она была бы выбита в одном направлении и в двух колеях.

— А тут?

— А тут её будто придавило сверху и ровно.

Зждана опустилась на корточки рядом со мной и положила ладонь на землю.

Она держала руку очень долго, и я уже хотел спросить, что она чувствует, когда она убрала руку и сказала:

— Тепло.

— Сильно?

— На полградуса. Может, на градус. — Она подняла глаза. — Оно идёт не вниз, а вбок. И не здесь. Здесь только край.

— Край чего?

— Край полосы, — сказала она. — Глеб, тут вдоль дороги идёт тёплая полоса. Она не под дорогой. Она рядом.

Я сел прямо на землю, достал тетрадь и стал считать.

Полоса шириной в две сажени. Идёт от колодца к югу. Если она идёт вдоль тракта, то она идёт двести вёрст, а это значит, что её кто-то проложил, и проложил не сейчас.

— Демьян, — сказал я. — Ты говорил, что на варницах вода убывает. С какого года?

— С прошлого. — Он подумал. — Нет. С позапрошлого. Тогда хозяин первый раз сказал, что чаны стали хуже держать.

— А до этого?

— А до этого хорошо было. Двадцать лет хорошо было.

Я записал: «Полоса рядом с полотном. Ширина 2 сажени. Идёт к югу. Варницы: вода убывает 2 года».

Потом посмотрел на столбик и сказал вслух то, что думал:

— Если жилу отвели от тракта к варницам, то тепло должно идти по какой-то трубе. Трубы такой длины не бывает.

— Бывает, — сказала Зждана.

— Из чего?

— Из камня, — сказала она. — Если это не труба, а ствол. Как в наших сетях. — Она села рядом. — Глеб, ты всё время думаешь, что жила — это вода в колодце. А она не вода. Она — жила, то есть живое. Её можно перерезать, и тогда она потечёт вбок. И тогда то, что было руслом, останется руслом — только сухим.

Я посмотрел на примятую траву.

— Значит, это не полоса тепла, — сказал я медленно. — Это русло.

— Это русло, по которому тепло уже не идёт, — сказала Зждана. — Оно остывает. Оттого и трава примятая: тут раньше таяло, и тут всегда ходили.

Я встал.

— Пойдём к третьему, — сказал я. — И по дороге считаем не людей, а воду.

До Сухого Лога оставалось сорок вёрст, и на этих сорока вёрстах нам встретился первый живой человек на тракте.

Это была девчонка лет восемнадцати, в мужском армяке и в сапогах не по ноге, и она шла вдоль полотна, неся на плече охапку вешек — тонких жердей с намотанной на конце красной тряпкой.

— Здорово, — сказала она, увидев нас, и остановилась. — Вы кто?

— Хранитель, — сказал я. — С гривской дороги. А ты?

— Анютка. — Она переложила вешки. — Я вешатель. Ставлю вешки, чтобы обозы не сбились, когда снег.

— Какие обозы? — спросил Демьян. — По тракту никто не ходит.

— Ходят, — сказала Анютка. — Раз в неделю, с солью, от Посада до Сухого Лога. Дальше не ходят: дальше нет дороги.

— А как же варницы?

— А варницы с юга, — сказала она. — Туда соль не с тракта идёт, а с реки. — Она вздохнула. — Тракт — он мёртвый, все знают. А я вешаю.

— Зачем?

— Затем, что за вешки платят. — Анютка посмотрела на меня, как на человека, который ничего не понимает. — По копейке за вешку, сорок вешек до Сухого Лога, это сорок копеек. Мне на хлеб.

Я посмотрел на её вешки.

И тут я заметил главное: они были не прямые.

Вешка, если её ставишь «чтобы не сбились», ставится в линию: от одной к другой по шнуру. Анюткины вешки стояли не в линию — они шли волной, забирая то вправо, то влево, и волна эта повторялась через каждые восемь-девять саженей.

— Анютка, — сказал я. — Почему ты их так ставишь?

— Как?

— Волной.

Она посмотрела на свои вешки, потом на меня.

— А как их ещё ставить?

— По шнуру.

— По шнуру нельзя, — сказала она просто. — По шнуру они у меня падают.

— Падают?

— Ага. — Она воткнула одну вешку в землю у самого полотна, и вешка встала криво, потому что земля под ней была мягкая. — Тут земля тёплая. Снег на ней не держится, вода не мёрзнет, и вешка стоит косо. А где тёплая полоса — там я и ставлю.

Мы стояли и смотрели на неё втроём.

— Где тёплая полоса? — переспросил я.

— Ну. — Анютка пожала плечами. — Оттуда идёт. — Она махнула рукой в сторону Сухого Лога. — Тонко так, в две сажени. Я по ней и вешаю, потому что по ней ходить легче: снега нет.

Я достал тетрадь.

— Покажи, — сказал я. — Покажи все места, где тёплая земля.

Мы шли с ней до вечера.

Анютка показывала: вот тут тёплое, вот тут нет, вот тут опять тёплое. Полоса шла не по прямой, а извивалась; местами она пропадала совсем, местами расширялась до пяти саженей и уходила в сторону от полотна, к реке. Дважды она уходила так далеко, что мы теряли её на четверть часа и находили по траве.

К вечеру у меня в тетради был чертёж.

Я сел на камень, разложил лист на колене и стал чертить: полотно, кольца, колодцы, полосу.

Полоса шла вдоль тракта, но не ровно: она вилась, как ручей по лугу, и в трёх местах от неё отходили отводы — к колодцам.

— Глеб, — сказала Зждана, заглядывая через плечо. — Ты видишь?

— Вижу.

— Это не русло, которое высохло. — Она ткнула пальцем в отводы. — Это русло, из которого воду уводят. Отводы идут от главного ствола к колодцам, а главный ствол уходит на юг.

— И в трёх местах, где отводы, колодцы холодные, — сказал я. — А в тех, где отводов нет…

Я не договорил, потому что понял.

— Где отводов нет, там вода должна быть тёплой, — сказала Зждана.

— Там, где мы ещё не были, — сказал я. — Между Сухим Логом и варницами.

Демьян, который всё это время молчал, вдруг сказал:

— Там Соляной колодец. Сто пятидесятая верста.

— Он тёплый?

— Не знаю. — Демьян смотрел на меня. — Я на тракте не был сорок лет. Я на варницах был.

Анютка, которая сидела рядом на корточках, сказала:

— Тёплый.

Мы все повернулись к ней.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Я туда вешки вожу, — сказала она. — Дальше Сухого Лога платят вдвое, потому что дорога худая. И там колодец тёплый. Я в нём руки грела.

— Когда?

— В прошлом годе, — сказала Анютка. — В грудне.

Я закрыл тетрадь.

Закат был красный, и от этого вся трава на полотне казалась рыжей, а верстовое кольцо с числом сто десять — чёрным.

— Значит, так, — сказал я. — Сто десять вёрст мы прошли. Дальше идёт Сухой Лог, и там, видимо, узел. А за узлом — ещё сорок вёрст, и на них колодец, в котором вода тёплая зимой.

— Что это значит? — спросила Анютка.

— Это значит, что дорога не мёртвая, — сказал я. — Это значит, что её убили, и убили недавно, и убили для того, чтобы кому-то было тепло.

Демьян снял шапку и вытер лоб, хотя было холодно.

— Глеб, — сказал он. — Ты когда придёшь туда, ты не говори сразу хозяину, что знаешь.

— Почему?

— Потому что он хороший человек, — сказал Демьян. — Он платит вовремя, он знает, у кого какая болезнь, он в засуху кормил стан из своих. И если ты скажешь ему, что он забрал тепло у дороги, — он не станет спорить. Он просто скажет, что дорога ничья, а варницы — четыреста человек. И он будет прав.

Я посмотрел на него.

— А кто тогда не прав?

— Не знаю, — сказал Демьян. — Я соль варю.

Ночью я не спал.

Мы заночевали в брошенной избе у сто двадцатой версты, и я сидел у окна с тетрадью, и в голове у меня складывался расчёт, который мне не нравился.

Если полоса тепла шириной в две сажени уходит с тракта на варницы, то вернуть её можно только одним способом: перекрыть отвод и поставить на делёжке человека.

Одного человека на двести вёрст не поставишь. Значит, там, где делёжка, надо стоять постоянно, и держать так, чтобы варницы не встали.

А чтобы варницы не встали, надо, чтобы они варили соль без жилы.

И вот тут расчёт кончался, потому что дров на три стана нужно столько, что соль станет дороже, и Смола скажет: «Тогда зачем».

Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно.

Над полотном стоял туман, ровный и низкий, и в нём было видно, как трава на полосе тепла стоит зелёная, а рядом — серая от изморози.

Утром мы пошли дальше, и через семь вёрст я увидел Сухой Лог.

Спуск был как спуск: обрыв, старые ямы, плоский камень у дороги.

И у камня стояли люди.

Глава 3. Солёный туман

У камня стояли четверо, и по тому, как они стояли, я сразу понял: не случайные.

Двое держали верёвку, третий держал фонарь, хотя было утро, а четвёртый — тот, что постарше, в тёмно-синем кафтане, — стоял над ямой и смотрел вниз.

— Доброе утро, — сказал я.

Старший обернулся.

Ему было лет пятьдесят, у него было узкое лицо и очень спокойные глаза, и он не удивился, а посмотрел на нас так, как смотрят на людей, которых ждали.

— Хранитель, — сказал он. — Ветров.

— Ветров.

— А я думал, вы раньше придёте. — Он убрал руку с верёвки. — Я Кузьма Ильич Сычёв. Поверенный соляного дома.

Мы стояли друг напротив друга, и верёвка в руках у двоих работных тихо покачивалась.

— Вы знали, что мы идём, — сказал я.

— Я знал, что вы поедете, — сказал Сычёв. — Об этом говорили в Посаде на прошлой неделе, а Посад — это тридцать вёрст от палаты, и в палате служит мой двоюродный.

— И что вы тут делаете?

— Смотрю. — Он кивнул на яму. — Двадцать лет смотрю, и всё одно и то же. Хотите тоже посмотреть?

Вежливость его была неподдельной: он действительно предлагал.

Я подошёл к краю.

Яма была глубокая, сажен в шесть, и в ней стояла лестница, а под лестницей был вход: узкий, в две ладони шириной, обложенный камнем. За входом было темно.

— Это что? — спросил я.

— Дых, — сказал Сычёв. — Так у нас зовут. Отсюда тепло идёт.

— Идёт куда?

— Куда надо. — Он посмотрел на меня. — Вы, хранитель, хотите спросить, куда именно. Спросите.

— Куда именно?

— На варницы. — Сычёв сказал это без всякой утайки. — Двести лет на варницы. Мои деды тут стояли, и отцы.

— А тракт?

— А тракт — в стороне.

Он сказал это так спокойно, что я на секунду потерял нить.

— В стороне? — переспросил я. — Кузьма Ильич, тракт идёт в двух саженях от этой ямы. Полоса тепла идёт по тракту сто пятьдесят вёрст.

— Идёт, — согласился Сычёв. — Только слабая. — Он показал рукой. — Вы в колодцах воду пробовали? На тридцатой версте?

— Пробовал.

— Холодная?

— Холодная.

— А на сто пятидесятой?

Я промолчал.

— Тёплая, — сказал Сычёв. — И всегда была тёплая. Хотите, покажу, почему?

Он сделал знак, и один из работных поднял с земли рогожу, которая лежала у камня. Под рогожей был прибор: медный котёл с краном, а к крану шла трубка, обмотанная кожей.

— Тут меряют, — сказал Сычёв. — Мы тут не колдуем, хранитель. Мы тепло считаем. Котёл с водой, вода за час нагревается на столько, на сколько нагрелась, — мы записываем. Каждый месяц. Сорок лет. — Он посмотрел на меня. — И в книге написано, сколько тепла с этой ямы идёт и сколько его до варниц доходит.

— А до тракта?

— А до тракта — ничего не доходит, — сказал Сычёв. — Ни одной доли. Я вам больше скажу: и не доходило. Сорок лет назад, когда сеть на Гриве рванула, сюда пришли трое и сказали: «Делить будем». И поделили: варницам — три доли, тракту — одна.

— И где эта доля?

— А где тракт?

Я стоял и смотрел на него, и он смотрел на меня, и было в этом что-то очень простое и очень скверное: он не спорил. Он показывал книгу.

— Покажите, — сказал я.

— Что показать?

— Книгу. Запись о разделе. И все подписи за сорок лет.

Сычёв улыбнулся — в первый раз, и улыбка была не злая, а усталая.

— Хранитель, — сказал он. — В книге варниц восемьсот листов. Если вы хотите прочесть её всю, приезжайте на стан, я вам дам стол и свечу. Но я вам отвечу за неё сейчас, без книги: с сорокового года доля варниц — три доли, доля тракта — одна. Каждый год мы подтверждаем. В этом году подтвердили с половиной, потому что рассол осел и нам нужно больше тепла, чтобы держать тот же выход соли.

— С половиной, — сказал я. — Значит, у тракта теперь не одна доля.

— У тракта нет доли, — сказал Сычёв. — Доля есть у того, кто стоит на делёжке. Тракт не стоит. По тракту сорок лет никто не ходит.

Демьян рядом со мной сделал шаг вперёд.

— А мы? — сказал он. — Мы стоим. Мы варим.

Сычёв посмотрел на него и вдруг изменился в лице.

— Демьян, — сказал он. — Ты что тут делаешь?

— Иду.

— Ты ушёл со стана.

— Ушёл.

— А кто у тебя в третьем чане?

— Гурьян. Он справится.

Сычёв помолчал.

— Ты камень нашёл, — сказал он.

— Нашёл.

— И привёл его сюда. — Сычёв посмотрел на меня, потом опять на Демьяна. — Демьян, ты двадцать девять лет варил. У тебя руки как доски. Ты хоть понимаешь, что если этот человек сделает то, что хочет, то твой чан встанет первым?

— Понимаю.

— И что тогда?

— Тогда я буду держать дорогу, — сказал Демьян.

Сычёв смотрел на него долго.

— Ладно, — сказал он наконец и обернулся к работным. — Сворачивайтесь.

Они сняли котёл, скатали рогожу, вытащили лестницу — всё быстро, привычно, как делают дело, которое делают каждый месяц.

Сычёв стоял и смотрел, как они укладывают, потом сказал мне:

— Хранитель, я вам дам один совет, и он вам не понравится. Поезжайте на варницы. Посмотрите на людей. Не на чаны, не на книгу — на людей. Посмотрите, как они живут, и сколько их, и что будет, если стан встанет. А потом приезжайте в Усть-Соль и скажите мне, что вы решили.

— А если я решу забрать тепло?

— Тогда приходите с бумагой, — сказал Сычёв. — Без бумаги я вам его не отдам, потому что за мной четыреста человек и книга. С бумагой — отдам. Я не спорю с бумагой, хранитель. Я в ней живу.

Он пошёл к дороге, где стояли две подводы, и я вдруг спросил:

— Кузьма Ильич. А семь царапин на камне — это вы?

Он обернулся.

— Семь, — сказал он. — Я каждый год ставлю одну. Когда мы подтверждаем долю.

— А длинная?

— А длинная — не моя. — Он посмотрел на камень. — Она была до меня. Я думал, это вы, северные, приходили.

— Мы не приходили.

— Теперь вижу. — Сычёв потрогал скол на длинной чёрточке. — Она свежая, хранитель.

— Свежая?

— Ей год. Может, два. — Он выпрямился. — Я думал, это вы, когда услышал, что на тракте объявился хранитель с камнем.

— А я думал, что камень нашёл Демьян.

— Демьян нашёл камень у дороги, — сказал Сычёв. — А это другой камень.

Он уехал.

Мы остались у ямы вчетвером: я, Зждана, Демьян и Анютка, которая всё это время стояла в стороне с вешками и слушала так, что у неё рот был приоткрыт.

— Глеб, — сказала Зждана. — Ты понял, что он сказал?

— Понял.

— Он сказал, что доли у тракта нет, потому что на делёжке никто не стоит.

— Понял.

— И что бумагой он это признаёт.

— Понял. — Я сел на камень. — Зждана, я всё понял. Я не понимаю другого: как он это делает сорок лет и не сходит с ума.

— Он не сходит с ума, потому что он прав, — сказала Зждана. — Он прав в одном: если закрыть дых, четыреста человек останутся без работы. И он это знает. И это его держит.

Мы спустились в яму.

Лестница была крепкая, вбитая в стену, и на каждой ступени лежал слой соли, тонкий, как наледь. Внизу пахло так, как пахнет в бане, когда плеснёшь на камни: горячо и остро.

Вход был шириной в две ладони — то есть не вход, а щель, — и из неё шёл воздух.

Тёплый. Ровный. Сухой.

Я приложил к щели ладонь.

— Сколько? — спросила Зждана снизу.

— Рука терпит. — Я отнял ладонь. — Градусов сорок.

Она поднялась и тоже приложила руку.

— Идёт, — сказала она. — Ровно. Как из трубы.

— А теперь скажи мне, — сказал я, — почему на тридцатой версте вода холодная, а тут, в двух саженях от того же ствола, горячо.

— Потому что тут ствол, — сказала Зждана. — А там — отвод.

— Не отвод. — Я присел на корточки и посмотрел в щель. — Если бы это был отвод к колодцу, вода в колодце была бы тёплая. Она холодная.

Зждана помолчала.

— Значит, отвод идёт не туда, — сказала она. — Он идёт мимо.

Мы вылезли наверх, и я сел у камня и стал считать вслух, потому что вслух у меня всегда получалось лучше.

— Есть яма. Есть щель. Из щели идёт тепло. Тепло идёт по стволу. Ствол длиной двести вёрст, а может, и больше. На нём четыре колодца. В трёх — вода холодная, в одном — тёплая. И ещё есть варницы, куда приходит довольно тепла, чтобы выпаривать двенадцать тысяч пудов соли в год.

— И что? — спросила Анютка.

— И то, что стволов два, — сказал я. — Один — тот, что идёт под трактом и от которого отводы к колодцам. Он сухой. Второй — тот, что идёт от этой щели на юг, к варницам, и он живой. И они не один ствол, а два, и они где-то соединены.

Зждана медленно кивнула.

— И то место, где они соединены, — сказала она, — это и есть делёжка.

Я встал и посмотрел на юг.

Там, за холмом, было ровное место, и над ним стояло что-то белое, хотя день был ясный и ветра не было.

— Что это? — спросил я.

— Туман, — сказал Демьян. — Солёный.

Мы пришли на варницы к вечеру следующего дня, и я до сих пор не знаю, как это описать так, чтобы было понятно.

Сначала мы услышали шум: ровный, низкий гул, будто где-то далеко работала вода на мельнице.

Потом увидели пар. Он поднимался над тремя станами и стоял, не расходясь, белым пологом, и в нём плавали искры из топок. Над Нижним станом пар был выше всех.

Потом мы вошли.

Вдоль реки стояли навесы, под навесами — чаны, в каждом чану кипел рассол, и над каждым чаном работали люди.

Их было много. Больше, чем я когда-либо видел в одном месте. У первого чана — четверо с вёслами, которыми они мешали рассол; у второго — двое выгребали соль на лоток; у третьего — женщина с деревянной лопатой ссыпала соль в мешки; и ещё, и ещё, и ещё, до самого берега, где стояли бочки в три ряда.

Между ними ходили мальчишки с ведрами. У навеса сидел старик и чинил рогожу. Двое мужиков катили тачку с солью. Кто-то пел — негромко, под нос, чтобы не сбивать счёт.

И над всем этим стоял пар, и в пару было светло, как в бане, и все лица были мокрые.

— Сколько их? — тихо спросила Зждана.

— Четыреста, — сказал Демьян.

— Тут не четыреста.

— Тут сто двадцать. Остальные на других станах и на реке.

Я стоял и смотрел.

Я видел, как в третьем чану один работный отступил от пара и потёр глаза тыльной стороной ладони. Потом снова наклонился. Потом опять отступил — и опять потёр.

И тут я понял, что именно мне не нравится в этом паре: он не уходил. Он висел.

— Демьян, — сказал я. — А куда девается пар?

— Никуда. — Он пожал плечами. — Стоит.

— Сутки?

— Двое. Пока ветер не поднимется.

Мы шли по стану, и я считал.

Я считал вёдра: мальчишка выносил два ведра из чана, ставил на тачку, возвращался. Получалось около двенадцати ведер в четверть часа. Я считал людей у чанов: двадцать девять на трёх навесах. Я считал, сколько дров лежит под навесом: поленница в шесть саженей длиной, в две высоты, и она таяла — за час её край ушёл на две ладони.

К нам вышел человек в кожаном фартуке, с лицом, обожжённым паром до блеска.

— Вам чего? — спросил он.

— К хозяину, — сказал я.

— Хозяин на Верхнем. — Он оглядел нас. — Демьян, это с тобой?

— Со мной.

— А ты, я смотрю, с севера пришёл. — Мужик посмотрел на мои сапоги. — По тракту?

— По тракту.

— И как там?

— Трава, — сказал я.

Мужик засмеялся.

— Трава, — повторил он. — Сорок лет трава.

Он повернулся и пошёл к чану, и я увидел, как он на ходу вытирает глаза.

Мы дошли до Верхнего стана к темноте.

Смола сидел в конторе — небольшой избе с двумя окнами, столом и полкой, на которой лежали книги, — и, когда мы вошли, он встал и предложил нам сесть, и это было первое, что меня удивило.

Ему было шестьдесят один, и он был похож на человека, который всю жизнь поднимал тяжести и от этого стал короче.

— Значит, вы и есть хранитель, — сказал он. — Я о вас слышал.

— И что слышали?

— Что вы подняли дорогу, — сказал Смола. — Что у вас сто вёрст полотна и двадцать четыре человека, которые на нём стоят.

— Сорок.

— Сорок, — согласился он. — Хорошо.

Он сел.

— Демьян, — сказал он, не глядя на него. — Я тебя не выгоню. Но если ты будешь говорить на стане, что я забрал тепло у тракта, я тебя выгоню, и ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Демьян.

— Тогда договорились. — Смола положил руки на стол. — Хранитель, я вам скажу прямо, зачем я вас ждал. У меня вода уходит. Не тепло — вода. В колодце упало на сажень за месяц, и я знаю, что будет через год: чан станет, а я не смогу его снять, потому что на нём тридцать человек.

— И вы хотите, чтобы я это остановил.

— Хочу. — Смола посмотрел на меня. — И знаю, что вы скажете: «Дай половину тепла тракту».

— Скажу.

— И я не дам. — Он поднял руку. — Потому что половина — это остановка. Не сразу: сначала чаны станут вялые, потом соли пойдёт на четверть меньше, потом я не смогу платить, и люди уйдут. Не потому, что я их выгоню, а потому, что им нечем будет кормиться.

— А если варницы смогут варить без жилы?

Он замер.

— Без жилы — это дрова.

— Дрова.

Смола долго смотрел на меня, и в его глазах было что-то среднее между интересом и жалостью.

— Хранитель, — сказал он. — Вы знаете, сколько дров нужно, чтобы выпарить пуд соли?

— Нет.

— Полторы сажени. — Он поднял палец. — На пуд. У меня двенадцать тысяч пудов. Это восемнадцать тысяч саженей дров в год. Это лес, который надо купить, свалить, вывезти и сложить. И это дороже, чем соль.

— На сколько дороже?

— На полкопейки с пуда, — сказал Смола. — Может, на копейку.

Он сказал это и вдруг замолчал, потому что понял, что только что назвал цену.

— На копейку, — повторил я.

— На копейку.

— Кузьма Ильич Сычёв подтвердил вам в этом году ещё полдоли, — сказал я. — На что вы их тратили?

Смола не ответил.

— На дрова, — сказал я. — Вы уже начали. У вас под навесом поленница в шесть саженей, и она тает на две ладони в час, и это не дрова для жильного чана: жильному чану дров не надо вовсе.

Смола молчал.

— Сколько у вас бочек рассола в запасе? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Хранитель, — сказал он. — Вы или очень умный, или очень наглый.

— Я инженер, — сказал я. — Я считаю.

Он встал и подошёл к окну.