Гонконг. История, которой не было

— Её звали Лейла, — сказал он наконец.

Вивиан кивнула. Ему показалось, что она заметила разницу между именем, произнесённым утром, и этим новым именем. Эвелин, Лейла, две смерти за один гостиничный день, о которых он сообщал так, словно выбирал, какой чемодан открыть первым. Он начал рассказывать о Дубае: как встретил Лейлу, как жил рядом, как после тяжёлых недель пытался понять, можно ли начать сначала. Не упомянул пол. Не упомянул её остывающую кожу. Говорил о любви, и даже теперь в рассказе была любовь, от чего хотелось ударить себя по лицу.

— Ты узнал, что произошло? — спросила Вивиан.

— Ещё нет всего, — ответил он.

Она медленно выдохнула. Дэниел видел, как ей хочется задать следующий вопрос и как она решает оставить его на потом. Накануне он радовался её умению не тянуть из человека признания. Теперь использовал это умение. От этой мысли пришла такая усталость, что он опустил голову, упёрся локтями в колени и закрыл глаза. Вивиан положила ладонь между его лопаток. Он не плакал. Слёзы остались в квартире, вместе с Лейлой; здесь пока находились только мышцы, которые не знали, как держать спину.

Через некоторое время Вивиан предложила выйти из номера хотя бы ненадолго. Не на улицу, просто в холл, где можно сесть среди людей и не смотреть всё время на один и тот же стол. Дэниел сначала отказался, потом встал. Тело как будто ждало распоряжения. Он надел обувь, долго искал ключ-карту, лежавшую перед глазами, и почувствовал раздражение, когда она показала. Сразу извинился. Вивиан сказала, что всё нормально, но он видел: не всё, просто ей сейчас не хотелось добавлять к случившемуся ещё и его неловкость.

В галерее пахло мокрым камнем. Вода уже не шла сплошной полосой, однако на плитке оставались тёмные лужицы, у стены стояло ведро. Вивиан осторожно обошла его, взяла Дэниела за руку. Он сжал пальцы слишком сильно, заметил, ослабил. Она ничего не сказала. Несколько метров прошли молча, затем из-за поворота вышла семья с двумя детьми. Младший тащил подушку, старшая пыталась у него отнять, родители спорили, куда теперь идти. Дэниел прижался к стене, пропуская, и на секунду почувствовал острое желание оказаться одним из них: человеком, чья самая большая забота сейчас помещается в испачканную наволочку.

В холле почти не осталось свободных диванов. На одном сидела женщина, наклонившись над телефоном; рядом лежала сумка, занимавшая место. Вивиан спросила, можно ли сесть, и женщина сразу убрала вещи. Дэниел опустился на край, положил ладони на колени. Перед ним шла обычная гостиничная жизнь: спорили о выезде, искали зарядку, переносили багаж, отдавали счета. Он воспринимал движение так, будто смотрел фильм на языке, который недавно знал, а теперь начал забывать.

Вивиан заказала воду и спросила, нужно ли ему связаться с кем-то из близких. Дэниел хотел ответить, что уже со всеми поговорил, но это было слишком явной ложью. Ни с кем, кроме управляющего и адвоката, он не говорил. Сказал, что пока не знает, кому. Вивиан посмотрела без удивления. Не стала перечислять друзей, родственников, людей, которые должны быть у взрослого мужчины. Просто спросила, есть ли человек, которому он может сказать хотя бы часть, не подбирая каждое слово.

Он подумал об издателе. О людях, которых видел за ужином, на встречах, в поездках. Обменивались сообщениями, шутками, новостями, иногда очень личными историями, удобными именно тем, что не требовали продолжения. Если бы сейчас позвонил, ответили бы, посочувствовали, предложили помощь. Но он не мог представить, с какой фразы начать, не создавая сразу ту версию, которую потом придётся поддерживать. Единственным человеком, способным спросить прямо, пока оставалась Майя. Даже ей он ещё не ответил на главный вопрос.

— Есть те, кто возьмёт трубку, — сказал он. — Не уверен, что сумею говорить.

Вивиан кивнула. Рассказала, как после смерти матери долго не могла отвечать на звонки знакомых. Каждый раз нужно было повторить несколько слов, услышать сочувствие, почувствовать, что разговор завершён, а день остался тем же. Иногда проще было говорить с человеком, которому не надо объяснять отношения целиком. Дэниел слушал с таким чувством, будто у него перед глазами медленно открывают дверь, за которой можно спрятаться. Она предлагала понимание настоящего горя. Он действительно горевал и одновременно знал, что часть этого горя создана им самим. Принять заботу было легко, выдержать её основание — почти невозможно.

Воду принесли в высоких стаканах. Дэниел взял свой, почувствовал холод и вдруг очень ясно вспомнил другую воду, в дубайской раковине. Как долго мыл руки, как смотрел на струю, как кожа под пальцами казалась чужой. Он поставил стакан обратно, не выпив. Вивиан заметила, спросила, не тошнит ли. Он сказал, что немного. Она предложила что-нибудь тёплое. Дэниел кивнул, благодарный за возможность заняться температурой напитка, а не тем, почему холодный стакан заставил его побледнеть.

Рядом женщина закончила звонок и тихо заплакала. Сначала Дэниел решил, что услышал вздох, потом увидел, как она сжимает телефон и смотрит в пустое пространство перед собой. Вивиан протянула салфетки. Женщина поблагодарила, объяснила несколько слов по-китайски, покачала головой, снова посмотрела на экран. Ничего больше от них не требовалось. Вивиан вернулась на место, не сообщая Дэниелу содержание чужого разговора, и он не спросил. Впервые молчание о чужом показалось формой уважения, а не отказом впустить его в происходящее.

Через несколько минут женщина ушла. На её месте осталась одна салфетка, свёрнутая в маленький плотный комок. Дэниел смотрел на него и пытался понять, сколько чужих бед каждый день остаётся на гостиничных столиках вместе с чашками и счетами. Потом рассердился на себя за готовую писательскую фразу. Опять превращал живого человека, которого не выслушал, в красивое обобщение. Вивиан спросила, не хочет ли вернуться. Он сказал, что ещё немного посидит, и подвинул стакан, чтобы не смотреть на салфетку.

У него зазвонил телефон. Бухгалтер, с которым нужно было согласовать обычный платёж. Дэниел увидел имя, почувствовал раздражение: как можно говорить о деньгах сейчас. Сразу понял, что человек не знает ничего о его «сейчас». Ответил. Слушал уточнение по счёту, сказал, что вернётся к вопросу завтра, слишком резко попросил не беспокоить вечером. На другом конце извинились. После звонка ему стало стыдно, но звонить обратно ради собственного облегчения не хотелось. Написал коротко, что тяжёлый день, благодарен за напоминание, ответит в назначенное время.

Вивиан не комментировала. Он сам сказал, что сорвался. Она ответила, что услышала. В её спокойствии вдруг оказалось слишком мало утешения. Дэниел хотел, чтобы она сказала: после такого все срываются, ничего страшного, он имеет право. Вместо этого она просто сидела рядом, оставляя ему возможность признать неприятный поступок без немедленного оправдания. Он почувствовал обиду и почти сразу распознал её. Женщина не должна была каждый раз превращать его резкость в доказательство того, сколько боли он пережил.

— Ты, наверное, думаешь, что я ужасный человек, — сказал он.

Вивиан посмотрела внимательно. Сказала, что видит человека, которому плохо, и не собирается сейчас решать за него всё остальное. Дэниел опустил голову. Фраза была мягкой и одновременно оставляла открытым именно то, что он надеялся закрыть её сочувствием. Ему хотелось немедленно рассказать больше, чтобы заслужить право услышать хорошее, и немедленно замолчать, чтобы не потерять то, что уже получил. Оба желания происходили из одного места. Он устал от себя так сильно, что несколько секунд просто смотрел на свои ладони.

Вивиан коснулась его плеча. Спросила, не нужно ли связаться с адвокатом ещё раз, если после разговора осталось слишком много тревоги. Он сказал, что они договорились на завтра. Она кивнула, потом рассказала, что сама в тяжёлые дни старается сделать хотя бы одну обычную вещь до конца. Поесть, собрать сумку, помыть голову, перестать откладывать каждое движение, пока не появятся силы на всю жизнь. Дэниел усмехнулся: звучало неприлично просто. Вивиан ответила, что простое иногда и так трудно, особенно когда человек требует от себя ещё и красиво страдать.

Он рассмеялся коротко, почти болезненно. Эта фраза попала точнее, чем она могла знать. Сидел в дорогом холле, рядом была внимательная женщина, где-то существовали документы, ответы, люди, которым теперь придётся входить в его квартиру. А он всё ещё замечал, как выглядит собственная боль. Не потому, что боль ненастоящая. Потому, что так привык обращаться со всем настоящим: сначала находить форму, в которой это можно выдержать самому и показать другому. Лейла уже не могла возразить против формы, которую он выберет для неё.

Он сказал, что хочет вернуться. Вивиан поднялась, не предлагая ещё посидеть. По дороге прошли мимо барной стойки, где вчера открывали Chandon. Дэниел увидел тот же угол, край дивана, место у колонны. Несколько часов назад думал, что можно начать другую жизнь с бутылки вина и нового голоса. Сейчас место было занято другими людьми, и это почему-то помогло. Их вечер не оставил на мебели следа, который обязывал бы мир продолжать его в прежнем значении.

У двери Вивиан попросила ключ, потому что он никак не мог попасть картой к считывателю. Открыла, вернула ему, прошла внутрь. Дэниел остановился на пороге, посмотрел на кровать, кресло, воду на столе. Комната ждала его точно такой же, какой оставил. Он не знал, хочет ли, чтобы Вивиан ушла, или боится именно этого. Она спросила, поест ли что-нибудь, если закажет. Он ответил «да», и впервые за вечер согласие касалось не всей его жизни, а только следующего небольшого действия.

Ужин принесли в номер. Вивиан заказала что-то простое, горячий бульон и рис, спросила, можно ли поставить поднос у стола. Дэниел ел, почти не чувствуя вкуса. Время от времени она рассказывала о чём-нибудь незначительном: о старом гостиничном телевизоре, который однажды включался только на полной громкости, о коллеге, всегда возившей собственную наволочку. Ничего не требовало ответа. Он понимал, зачем она говорит, и от этого забота становилась почти невыносимой. Если бы она начала упрекать его за вчерашнюю ночь, за другой недавний роман, за то, что не сказал сразу, он мог бы защищаться. Против бульона и тихого голоса защиты не было.

Позже, когда посуду убрали, Вивиан спросила, хочет ли он остаться один. Дэниел поднял голову слишком резко. Она увидела движение и добавила, что может посидеть ещё, если ему легче. Он попросил её остаться, затем испугался, насколько просьба похожа на требование, и сказал, что понимает, если ей нужно уйти. Вивиан присела рядом, взяла его руку и некоторое время рассматривала костяшки, словно там можно было найти ответ, о котором он молчал.

— Я останусь ещё немного, — сказала она. — Потом мне нужно к себе. Мы всё ещё можем получить вызов, и я должна быть готова.

Он кивнул. Она говорила о работе, которую нельзя отменить чужой болью, и впервые за день это ограничение прозвучало успокаивающе. Мир продолжал иметь края. Были люди, которые прилетят в Гонконг, когда ветер позволит; были формы, сумки, часы отдыха; был завтрак, который подадут независимо от того, сможет ли он его проглотить. Дэниел сидел рядом с Вивиан и думал, что привык считать любовь пространством, где края исчезают. Сейчас ему очень хотелось, чтобы хотя бы один сохранился.

Она ушла ближе к десяти. У двери поцеловала его в щёку, не спрашивая продолжения, и сказала написать, если не сможет уснуть. Дэниел долго держал телефон в ладони, составляя благодарность. Получилась фраза, которую он удалил сразу: «Ты меня спасла». Слишком много было вложено в это «ты», слишком удобно звучало слово, снимающее с него обязанность назвать то, от чего он ищет спасения. Он написал просто: «Спасибо, что пришла». Затем вернулся к переписке с Майей и открыл её последний вопрос. Адвокат просила назначить время для разговора, в котором он наконец ответит, когда видел Лейлу живой.

Глава 5

На следующее утро море впервые появилось целиком. Оно лежало за садом широкой серой полосой, ещё неспокойное, с белыми разрывами на волнах, но уже отделённое от неба тонкой линией горизонта. Дэниел стоял у закрытой двери балкона и смотрел, как сотрудники убирают дорожку. Вчера ветви казались частью самого шторма, сегодня оказались мусором, который можно собрать, связать и вывезти. Эта перемена раздражала его своей простотой. Он плохо спал, несколько раз брал телефон, однажды уже набрал номер Вивиан и остановился, увидев время. Теперь ждал её сообщения с тем вниманием, с каким раньше следил за курсом валют в день крупной сделки.

Она написала после девяти. Появилась предварительная информация: движение восстанавливается, пассажиров будут уведомлять отдельно, экипаж ждёт окончательных распоряжений. Вивиан просила не спешить в аэропорт, пока нет подтверждения. Дэниел поблагодарил и перечитал сообщение. В нём не было ни вчерашней нежности, ни дистанции; обычная полезная информация от человека, который знает чуть больше. Он заставил себя не искать смысл в отсутствии обращения и пошёл завтракать один.

Ресторан менялся вместе с погодой. Люди уже не сидели над чашками бесконечно: проверяли телефоны, пересчитывали чемоданы, звали детей по именам. У окна мужчина громко обсуждал деловую встречу, которую всё-таки успевал провести; женщина складывала в контейнер кусочки фруктов для ребёнка. Дэниел заказал кофе и горячую еду, хотя аппетита не было. Открыл новости, закрыл, не дочитав первой строки. В переписке с Майей оставалось назначенное время разговора, и каждая минута завтрака подводила к нему с деловой неотвратимостью.

Они созвонились, когда он вернулся в номер. Майя сообщила, что связалась с нужными людьми и выясняет порядок дальнейшего взаимодействия. Подтвердила: погибшая — Лейла, квартира осмотрена, к нему есть вопросы. Никаких выводов о причинах смерти по телефону она передавать не стала. Дэниел почувствовал благодарность за эту сдержанность и тут же понял, что благодарен за отсутствие слов, которые ему давно известны. Адвокат спросила, готов ли он подробно описать последнюю ночь. Он ответил, что готов, и начал с того, как проснулся от шороха.

Говорить оказалось физически трудно. Фразы всё время хотели отступить к предательству, к украденному ножу, к картинам, к Локвуду, к неделям унижения. Майя один раз остановила его и попросила вернуться к тому моменту, о котором спрашивала. Он рассказал, как увидел Лейлу возле куртки, как понял, что она ищет старую запись, как подошёл. Потом замолчал. В трубке не было ни удивлённого вдоха, ни подсказки. Адвокат ждала, и молчание медленно стало местом, которое нельзя было заполнить чужой репликой.

— Я её убил, — сказал он.

За окном проехала тележка, звякнули бутылки. Дэниел услышал этот звук с поразительной ясностью. Майя задала следующий вопрос ровно, без прежней деловой мягкости; ему пришлось описать достаточно, чтобы она поняла, о чём речь. Он не рассказал про слёзы сразу. На секунду захотелось удержать их как свидетельство чего-то хорошего, что ещё в нём осталось. Затем услышал собственное молчание и добавил, что несколько часов лежал рядом с телом. Адвокат не сказала, что это делает его лучше или хуже. Спросила о времени отъезда.

Разговор занял больше часа. Когда он закончился, Дэниел сидел в кресле, не выпуская телефона. Майя не обещала удобной развязки. Договорились, что она будет действовать в установленном порядке, уточнит дальнейшие шаги, а он останется на связи и не начнёт отвечать на официальные вопросы самостоятельно. Она отдельно попросила не путать её работу с возможностью отменить сказанное. Он сказал, что понимает. Не знал, понимает ли на самом деле, но впервые за эти дни у него был собеседник, которому не требовалось восстанавливать последнюю часть истории по обрывкам.

Подтверждение вылета пришло после полудня. Прежнее бронирование обновили, пассажиров попросили прибыть к указанному времени; гостиница начала заказывать машины сразу нескольким гостям. Дэниел собрал вещи за десять минут. В сумке почти нечего было раскладывать: одежда, книга, зарядное устройство, документы. Увидел белую гостиничную карточку с номером и понял, что хочет оставить её, хотя в ней не было никакой ценности. Сунул в карман, потом вынул и положил возле телефона на тумбочке. Комната не должна была превращаться в очередной футляр, из которого он увозит доказательство краткой близости.

Вивиан встретилась ему в холле уже в форме. Волосы были убраны, движения снова стали собранными, на плече висела рабочая сумка. Рядом ждали коллеги. Дэниел остановился чуть в стороне, не зная, какой жест допустим среди людей, для которых он снова пассажир. Она сама подошла, спросила, получил ли подтверждение, и на секунду коснулась его руки ниже локтя. От этого маленького прикосновения у него болезненно сжалось горло. Ему хотелось вернуть женщину из утренней постели, с резинкой на запястье, и одновременно нравилось видеть эту другую её часть, которая существовала без его участия.

— Как ты? — спросила она тише.

— Держусь.

— Ты поел?

Он улыбнулся, вспомнив её отца. Сказал, что да, хотя после разговора с Майей не смог съесть ничего. Вивиан посмотрела на него внимательно, однако спорить не стала. Они проверили, что оба сохранили контакты. Теперь она прислала ему полное имя, Вивиан Чан, и открыла свой профиль с фотографией маленькой собаки сестры вместо портрета. Дэниел почему-то ожидал увидеть её лицо и почувствовал нежность к этому отказу соответствовать ожиданию.

— Я напишу, когда высплюсь, — сказала она. — После возвращения у меня будут дела дома. Потом найдём день.

— Хорошо.

Слово далось не сразу. Он хотел уточнить, сколько дней, предложить ужин, машину, оплатить отдых где-нибудь у моря, пока не вспомнил, что из моря они только что выбираются. Вместо этого спросил имя собаки. Вивиан ответила, рассмеялась и вернулась к коллегам. Он смотрел, как она разговаривает с невысокой женщиной в такой же форме, как достаёт из сумки документы, как на секунду закрывает глаза, устало потирая переносицу. Их близость не исчезла, но больше не занимала всё пространство вокруг неё. Ему предстояло это выдержать.

В аэропорт он ехал один. По краям дороги лежали обрезанные ветви, вода оставалась в низинах, некоторые вывески не горели. Водитель слушал разговорную передачу и время от времени коротко отвечал голосу из телефона. Дэниел держал сумку на коленях, хотя мог положить рядом. Вспоминал вчерашнюю дорогу, собственную руку над пустым сиденьем, привычку удерживать того, кого там нет. Теперь рядом тоже никого не было, однако это отсутствие содержало возможность сообщения. Он не знал, облегчение это или новая форма зависимости.

В терминале снова пришлось ждать. Уже без той тяжёлой неопределённости, когда неизвестно даже, где проведёшь ночь, но с бесконечными уточнениями, переносами начала посадки, людьми, которые каждый раз вставали раньше объявления. Дэниел нашёл свободное место у края ряда. Сумку поставил между ног, книгу положил на колени. После разговора с Майей хотелось спрятаться именно в чтение, однако слова расплывались в знакомые формы, не соединяясь в смысл. Он перелистнул страницу, понял, что не помнит предыдущую, и закрыл.

Рядом сел мужчина лет шестидесяти с маленьким чемоданом и мягкой дорожной шляпой. Долго укладывал её так, чтобы не помять, затем заметил, что задел локтем книгу, извинился. Дэниел ответил, что всё в порядке. Мужчина спросил, не из того ли они рейса, который должен был сесть в Гонконге раньше. Выяснилось, что из того же. Назвался Саймоном, сказал, что уже почти убедил жену: это очень длинная экскурсия, за которую с них хотя бы не взяли отдельную плату.

Дэниел улыбнулся. Саймон говорил легко, без желания немедленно завладеть разговором. Рассказал, как до последнего надеялся не брать чемодан из аэропорта, потом два часа искал чистые носки в сумке, которую сам собрал. Дэниел вспомнил собственную неподготовленную поклажу, коротко рассказал о такси и мокрой дороге. Общая неприятность оказалась удобнее любого знакомства по имени. Через несколько минут они уже сравнивали гостиничные полотенца у дверей с инженерными сооружениями, надёжность которых слишком зависела от человеческой веры.

Саймон спросил, давно ли Дэниел живёт в Дубае. Тот ответил неопределённо, сказал, что последние события заставили уехать. Мужчина услышал интонацию, не стал уточнять. Заговорил о Гонконге, где собирался провести несколько месяцев с женой: она работала над своим проектом, он обещал не скучать и не путаться под ногами. Дэниел спросил, чем будет заниматься сам. Саймон перечислил чтение, прогулки, встречи с несколькими знакомыми и попытку наконец перестать покупать книги быстрее, чем успевает читать.

— У вас получается? — спросил Дэниел.

— У меня прекрасно получается пытаться.

Он рассмеялся. В этой реплике не было ни превосходства, ни грусти, которой нужно сочувствовать. Человек просто жил рядом с собственными несовершенствами и не требовал, чтобы весь мир учитывал их в расписании. Дэниелу стало любопытно, всегда ли так было. Хотел спросить, но понял, насколько личный вопрос приготовил человеку, знакомому меньше четверти часа. Вместо этого поинтересовался, какие книги тот берёт в дорогу. Саймон посмотрел на том у него на коленях и ответил, что обычно слишком тяжёлые.

Название оказалось знакомым. Он прищурился, попросил посмотреть обложку, затем поднял глаза на Дэниела. Узнал не сразу, и от этого узнавание вышло почти смущённым. Сказал, что жена читала один из его романов, сам начал, но отвлёкся и пока не закончил. Дэниел почувствовал готовую авторскую улыбку, уже собирался заверить, что не обиделся, однако Саймон не приносил извинения. Говорил о незаконченной книге так же спокойно, как о собственных носках: факт, не требующий церемонии.

— Значит, у меня ещё есть шанс вас разочаровать, — сказал Дэниел.

— Разумеется. Было бы несправедливо лишать автора такого права.

Рядом с ними кто-то громко спорил по телефону. Женщина с двумя детьми пыталась понять новое объявление, смотрела на экран, потом на бумажный посадочный талон. Саймон повернулся, спросил по-английски, нужна ли помощь. Выяснили выход, сверили направление. Дэниел поднялся, показал, где указатель, помог переставить маленький чемодан через вытянутые ноги сидящих. Женщина поблагодарила. Всё заняло минуту, после которой они вернулись к разговору, не делая из помощи отдельной истории.

Дэниел заметил, что Саймон не предлагает женщине решить за неё всё. Спросил, в чём затруднение, ответил, отступил. Сам Дэниел обычно начинал с готового решения, иногда даже прежде вопроса. Это позволяло выглядеть уверенным и незаметно делало другого человека обязанным следовать. В аэропорту приём работал не всегда: людям требовалось знать номер выхода, а не признать чьё-то превосходство над хаосом. Он сел, почувствовал, как неприятная мысль о себе снова появилась в минуту, когда никто его не обвинял.

Саймону позвонила жена. Он поднялся, отошёл к стеклу, разговаривал тихо, иногда улыбался. Дэниел смотрел на его спину и думал, что жена находится в другом городе, занимается собственным делом, а он приезжает, не объявляя поездку доказательством любви. Между ними, вероятно, тоже бывали обиды, раздражение, дни без ответа. Ни одна пара не живёт внутри того спокойствия, которое видит случайный сосед. И всё же в коротком разговоре было что-то, чего Дэниелу очень хотелось и что он почти всегда пытался получить силой ожидания.

Вернувшись, Саймон достал из сумки печенье, предложил. Дэниел взял, хотя не хотел есть. Потом признался, что в последнее время всё время забывает о еде, а когда напоминают, раздражается. Саймон сказал, что жена называет это сочетанием детства и служебной занятости. Он сам когда-то был уверен, что слишком важен для обеда, пока однажды не обнаружил: от голода все дела просто кажутся страшнее. Никакой универсальной мудрости в этом не было, и потому Дэниел сумел принять печенье, не чувствуя, что его лечат.

Объявление прозвучало, когда они допивали воду. Люди поднялись сразу, хотя ещё требовалось подождать несколько минут. Дэниел тоже встал, потом сел обратно. Саймон заметил движение и улыбнулся, не комментируя. Они посмотрели на медленно образующуюся очередь, на человека, который пытался пройти мимо, уверяя, что у него особая категория. Дэниел узнал в интонации собственный голос у гостиничного трансфера. Усмехнулся, покачал головой. Саймон спросил, что смешного. Он ответил: кажется, увидел коллегу по некоторым дурным привычкам.

Перед посадкой обменялись контактами. Саймон написал своё имя, прислал маленькую фотографию, чтобы Дэниел не перепутал с десятком других Саймонов, если такие есть. Тот ответил, что очередь пока небольшая. Договорились как-нибудь выпить кофе, без точной даты и обещания непременно поддерживать новую дружбу. Дэниел почувствовал неожиданное облегчение. В Гонконге появился человек, который не был ни женщиной, способной избавить его от одиночества, ни специалистом, обязанным разбираться в его беде. Просто знакомый из долгого ожидания.