Гонконг. История, которой не было

Роджер

Гонконг. История, которой не было

Глава 1

Тайфун усилился раньше, чем они успели долететь до Гонконга. Ещё час назад на экране перед Дэниелом самолёт неторопливо приближался к тонкой линии китайского побережья, за которой начиналась новая, совершенно незнакомая ему жизнь. Теперь белый силуэт отвернул на запад, и линия оставшегося пути, такая убедительная в своей компьютерной точности, перестала заканчиваться там, где он ожидал. За иллюминатором не было видно ничего, кроме мутной серой массы; изредка в ней проступала часть крыла, влажная, почти чёрная, и снова исчезала, словно самолёт летел внутри воды, ещё не успевшей стать дождём.

Голос командира рейса Cathay Pacific появился после негромкого сигнала. Он говорил по-английски, ровно и обстоятельно, сообщая, что погодные условия в районе Гонконга ухудшились, посадка в настоящее время невозможна и принято решение следовать на запасной аэродром. Название прозвучало отчётливо: Хайкоу. Командир повторил, что посадка там ожидается в допустимых условиях, попросил оставаться на местах и поблагодарил за понимание. В этой вежливости было что-то окончательное, не оставляющее пространства для переговоров, и Дэниел несколько секунд смотрел на экран, словно за дополнительные деньги всё ещё можно было вернуть самолёт на прежний маршрут.

Гонконг уже существовал в его голове. Высокий этаж, чужая гавань под окном, комната, в которой ни одна вещь не заставит остановиться посреди движения. Он даже представлял, как утром спустится за кофе и некоторое время будет стоять среди незнакомых людей, не имеющих к нему никаких вопросов. Хайкоу не существовал вовсе. Название напоминало о необходимости снова что-то выяснять, показывать документы, ждать машину, объяснять, куда ему нужно, хотя единственное, что он сейчас знал с уверенностью, — куда возвращаться нельзя.

Бортпроводницы закончили проверять салон и заняли свои места. Дэниел убрал книгу, подтянул ремень и снова посмотрел на экран с изменившимся маршрутом. Из всего полёта ему запомнилась одна женщина, обслуживавшая их часть салона: красивая, с тёмными волосами и спокойными, точными движениями. Она слегка наклоняла голову, выслушивая просьбу, улыбалась и выполняла её без суеты. Таких людей замечаешь скорее по тому, насколько незаметно рядом с ними проходит время.

В начале полёта она принесла шампанское, показала этикетку и, получив его короткий кивок, наполнила бокал. Позже ещё несколько раз предлагала долить, меняла воду, убирала посуду. Дэниел отвечал так же кратко, как остальные пассажиры. Он почти всё время смотрел в иллюминатор или держал перед собой раскрытую книгу, несколько раз засыпал, не успев дочитать страницу. Её вежливость оставалась частью этого ровного, устроенного кем-то другого пространства, в котором от него требовалось лишь пристегнуть ремень и дождаться прилёта.

Они не разговорились. Он не спросил её имени и не стал искать повода задержать возле своего кресла; она уделяла ему ровно столько внимания, сколько требовала работа. Когда обслуживание прекратилось, на столике ещё оставалось немного шампанского. Дэниел отдал бокал, убрал книгу в карман впереди стоящего кресла и приготовился к посадке, всё ещё не представляя, сколько времени придётся провести в городе, название которого он впервые услышал несколько минут назад.

Самолёт начал снижаться. За стеклом появились рваные просветы, тёмные поля, широкая дорога с блестящей полосой разделителя. Дождь шёл неровно: временами земля исчезала, потом снова приближалась, уже с различимыми крышами и маленькими машинами, которые двигались внизу с оскорбительным спокойствием. У самого бетона самолёт слегка качнуло, Дэниел вцепился в подлокотник, затем почувствовал тяжёлое, совершенно материальное касание колёс. Реверс загудел так громко, что на несколько секунд вытеснил всё остальное, и только после замедления он заметил, насколько сильно сжал зубы.

Они долго стояли на стоянке. Дождь стекал по иллюминатору густыми дорожками, сквозь которые виднелись жёлтые огни и человек в длинном плаще, поднявший руку к рации. Пассажиров попросили подождать информации. Экипаж разносил воду и повторял одни и те же объяснения: продолжить полёт прямо сейчас нельзя, порядок дальнейших действий согласовывается. Дэниел почти не слушал; он смотрел на человека с рацией, который время от времени исчезал за полосами дождя, и ждал, когда наконец откроют дверь.

В терминал их вывели, когда за окнами уже начинало темнеть. Вещи, документы, новые очереди, люди с телефонами, прижатыми к ушам, — всё постепенно складывалось в знакомый беспорядок задержанного рейса. Сотрудники повторяли объяснения по нескольку раз, кто-то требовал гостиницу немедленно, кто-то пытался выяснить, можно ли добраться до Гонконга другим путём. Дэниел стоял чуть в стороне, держа небольшую сумку у ног, и слушал чужое раздражение с почти завистливым вниманием: у этих людей была понятная неприятность, которую можно было назвать вслух.

После формальностей ему разрешили выйти. Он не стал дожидаться общего решения о размещении: сама возможность покинуть ярко освещённый зал казалась достаточной причиной действовать самостоятельно. Нашёл на телефоне Sheraton Haikou, увидел фотографии низкого здания, пальм и моря, выбрал доступный номер. У берега, с балконом. Он задержался на этой детали дольше, чем следовало: в промокшем аэропорту балкон почему-то представлялся обещанием воздуха, которого не нужно делить с другими.

У выхода выяснилось, что машины почти не приезжают. Под широким козырьком стояла очередь, начинавшаяся у пустой полосы для такси и уходившая к стеклянным дверям. Косой дождь долетал до людей даже здесь; вода собиралась у бордюра, поднималась над краем решётки и уходила в неё с хриплым бульканьем. Временами появлялась машина, несколько человек одновременно делали шаг вперёд, служащий в мокром жилете поднимал руку, восстанавливая порядок, и автомобиль исчезал, оставляя после себя запах выхлопа и короткую волну по асфальту.

Дэниел попробовал заказать трансфер через отель. Девушка на другом конце линии выслушала адрес, попросила подождать и вернулась с осторожным объяснением: свободных машин пока нет, они продолжают искать. Он предложил доплатить. Она поблагодарила так, словно он сообщил что-то полезное, и повторила, что свяжется с ним, как только появится возможность. В её голосе не было ни желания поторговаться, ни привычной готовности решить вопрос особым образом. Отсутствие машины оказалось обстоятельством, перед которым его деньги ещё некоторое время ничего не значили.

Через сорок минут у него промокли брюки ниже колен. Он переставил сумку на другую сторону, проверил подтверждение бронирования, снова убрал телефон. Мужчина впереди пытался закрыть сломанный зонт; тонкая спица упиралась ему в ладонь, ткань хлопала на ветру. Рядом женщина держала спящего ребёнка, прикрывая его голову краем собственной куртки. Дэниел вдруг почувствовал себя человеком, которому следовало бы помочь, но не смог придумать подходящего движения и только отступил, освобождая ей чуть больше места под козырьком.

Такси удалось поймать, когда он уже перестал считать минуты. Водитель посмотрел на название гостиницы, что-то быстро сказал служащему, затем несколько раз кивнул Дэниелу, показывая на заднюю дверь. В салоне пахло влажными чехлами и тёплым пластиком. Из вентиляции шёл слабый поток воздуха, на лобовом стекле дрожала маленькая подвеска, дворники работали на самой высокой скорости и всё равно оставляли перед глазами водителя мутные полосы.

Они ехали долго. Несколько раз сворачивали с широкой дороги, останавливались перед участками, где вода скрывала край тротуара, возвращались назад. В свете фар вспыхивали стволы пальм, низкие ограждения, закрытые павильоны; за стеклом двигались расплывчатые красные иероглифы. Дэниел смотрел на экран карты, где их положение менялось с мучительной медлительностью, и постепенно перестал пытаться понять маршрут. От него снова ничего не зависело, однако теперь даже это не приносило облегчения.

Один раз водитель резко затормозил. Дэниел выставил руку к соседнему сиденью, словно собирался кого-то удержать, и замер с раскрытой ладонью над пустой обивкой. В памяти с пугающей ясностью возникла кисть Лейлы, лежавшая на полу ладонью вверх. Он убрал руку, прижал её к колену и посмотрел в окно. Водитель что-то объяснял, показывая вперёд, где поперёк дороги лежала ветка. Дэниел кивнул, хотя не понял ни слова, и попросил самого себя продержаться хотя бы до гостиницы.

Sheraton появился за мокрыми деревьями неожиданно: несколько освещённых окон, широкий подъезд, фонари, отражённые в воде. Под навесом работали люди, переносили багаж, придерживали двери, направляли машины. Здесь существовал порядок, уставший, промокший, но ещё способный принимать новых гостей. Когда швейцар открыл дверь, Дэниел почувствовал такую благодарность за простое указание, куда идти, что едва не сказал об этом вслух.

Вестибюль был полон чемоданов. Возле стоек регистрации стояли семейные пары, люди в деловых костюмах, две женщины в одинаковых дорожных куртках. Кто-то сидел на сумке и ел печенье из открытой упаковки. По светлому полу тянулись следы обуви; сотрудница с длинной щёткой безуспешно пыталась высушить участок у входа, на который тут же наступали снова. Сквозь высокое пространство холла приходил глухой удар дождя по наружным конструкциям, и Дэниел никак не мог определить, где именно заканчивается защищённая часть здания.

На регистрации подтвердили бронирование и предупредили, что сегодня возможны задержки с обслуживанием. Он сказал, что понимает, хотя понимание уже начинало требовать от него отдельного усилия. Девушка рассказала, где подают ужин, показала направление к номеру и добавила, что выходить на открытые участки следует осторожно. Дэниел машинально спросил, далеко ли море. Она на секунду посмотрела на тёмные окна, затем ответила, что утром он увидит его с балкона, если погода улучшится.

До номера его проводил молодой сотрудник с полотенцем на плече. Часть пути проходила под крышей, но вдоль открытой галереи ветер проталкивал дождь почти горизонтально. Вода блестела на плитке, собиралась у стен, переливалась через узкие стыки. Перед несколькими дверями лежали скрученные полотенца; у одной сотрудница отжимала тряпку в серое ведро, и на секунду Дэниелу стало неловко за собственное раздражение, такое чистое, дорогое, ни разу не потребовавшее от него согнуться к полу.

Возле его двери вода подобралась к самому порогу. Сотрудник вытер плитку, отодвинул уплотнённую полосу ткани и, открыв номер, первым делом проверил прихожую. Внутри было сухо, если не считать нескольких тёмных следов у входа. Дэниел поставил сумку на подставку и посмотрел на широкую кровать, кресло, плотно закрытые стеклянные двери балкона. Обычная гостиничная комната предлагала ему всё необходимое для жизни, которую следовало продолжать, и именно эта готовность оказалась почти невыносимой.

Он принял душ, долго стоял под тёплой водой, не закрывая глаз, затем переоделся и сел в кресло. Телефон лежал рядом, экран время от времени загорался: сообщение о бронировании, письмо издателя, уведомление, которое он не стал открывать. Дэниел достал книгу, положил на стол обложкой вверх, затем перевернул, словно это могло изменить её присутствие. В номере пахло чистым бельём и влажным воздухом, проникавшим даже сквозь закрытые двери, а дождь снаружи повторял один и тот же длинный звук, не оставлявший пауз, в которых можно было уснуть.

Ему хотелось человеческого голоса. Желание было настолько простым, что сначала он принял его за голод. Посмотрел на часы, вспомнил объяснения на регистрации и спустился в Breeze, один из двух ресторанов гостиницы. Сквозь стекло тёмный сад был почти неразличим, зато внутри горели тёплые лампы, звенела посуда и пахло горячей едой. Несколько столиков занимали люди, которые, судя по одежде и одинаково усталым движениям, тоже не собирались проводить этот вечер в Хайкоу.

У окна сидела девушка, повернувшись к залу спиной и чуть склонив голову над столом. На спинке стула висела лёгкая кофта, рядом стояла небольшая дорожная сумка. Дэниел скользнул по ней взглядом, собираясь пройти к свободному столику, и остановился. Волосы были небрежно подколоты, несколько влажных прядей выбились и лежали вдоль шеи, а между ними, чуть выше широкого ворота светлой футболки, темнел маленький знак.

Сначала он даже не понял, что именно увидел. Взгляд задержался на нескольких чёрных линиях, на их знакомом соединении, и всё остальное — лампы над столами, движение официанта, шум дождя по стеклу — будто отступило на несколько шагов. У основания её шеи была Альгиз. Настоящая татуировка, открытая свету, на чужой коже. Дэниел стоял неподвижно, чувствуя, как внутри медленно поднимается что-то, для чего он ещё не успел подобрать слова.

Эвелин после сна точно так же поднимала волосы, открывая ему шею. Стамбульское утро, ещё свежие чернила, его палец, осторожно скользящий рядом с татуировкой. Он тогда назвал её знаком защиты и выбора, а Эвелин сказала, что в следующий раз они выберут знак для него вместе. Дэниел помнил её сонный голос, собственный смех, тепло, с которым она прижалась к нему, когда он обнял её за талию. Воспоминание было таким близким, что на мгновение он почти ожидал увидеть знакомое лицо, если девушка повернётся.

Она оставалась к нему спиной. Поднесла чашку к губам, поставила на блюдце, посмотрела куда-то за окно. От этого простого движения знак чуть сместился вместе с кожей, и Дэниел почувствовал болезненное желание подойти ближе, убедиться, что не ошибся. Он любил Эвелин и продолжал любить её сейчас, в чужом ресторане, посреди сорванной поездки, глядя на маленькую татуировку, которая за несколько секунд вернула ему целую жизнь. Он ещё не рассмотрел женщину за столом и совсем не думал о том, что мог видеть её раньше.

Официант негромко спросил, где он хотел бы сесть. Дэниел не сразу услышал, повернул голову, затем снова посмотрел к окну. Девушка обернулась на их голоса, заметила его и улыбнулась с лёгкой, спокойной узнаваемостью. Он всё ещё пытался соединить её лицо с тем, что только что увидел, когда она заговорила первой.

— Рада снова видеть вас, мистер Кроу. Надеюсь, скоро мы сможем продолжить наш полёт.

Он узнал голос, а следом, с небольшим запозданием, и её саму: ту бортпроводницу, которая приносила шампанское. Без формы, с иначе уложенными волосами, в обычной светлой футболке она выглядела настолько по-другому, что ему пришлось ещё раз мысленно вернуться в салон, к проходу между креслами, к её коротким рабочим улыбкам. В самолёте они ни о чём не разговаривали. Он заметил, что она красива и обходительна, поблагодарил за обслуживание и больше ничего о ней не знал.

— Добрый вечер, — ответил он наконец. — Не ожидал встретить вас здесь.

— Нас привезли совсем недавно. Кажется, сегодня все оказались там, где не собирались.

Дэниел посмотрел на свободный стул напротив неё. До этой минуты он не знал, что экипаж тоже разместили в Sheraton. Не видел, как их привезли, не узнавал коллег в холле; он выбрал гостиницу по фотографиям на телефоне и добирался сюда один, в промокшем такси. Всё, что сейчас происходило, возникло уже после того, как он вошёл в ресторан и остановился перед чужой спиной со знаком Эвелин.

— Можно присесть? — спросил он.

Она чуть подвинула сумку и кивнула.

— Конечно. Только я очень хочу поесть. До этого всё время приходилось ждать.

Он сел, положил руки на край стола и заметил, что пальцы никак не могут устроиться спокойно. Теперь татуировки не было видно. Перед ним сидела живая, незнакомая женщина, ждала свой ужин и смотрела на него с вежливым любопытством. Она назвала своё имя: Вивиан. Дэниел повторил его, стараясь придать голосу обычную интонацию.

Официант положил перед ним меню, принёс ей тарелку с горячим супом. Вивиан поблагодарила по-китайски, взяла ложку и спросила, давно ли он приехал. Дэниел рассказал о такси, о пустой полосе перед терминалом, о машине, которую так и не смогли найти в гостинице. Говорить о дороге оказалось неожиданно легко: понятные неудобства, время ожидания, промокшие брюки. Вивиан слушала, иногда кивала, затем призналась, что их автобус тоже пришлось ждать дольше обычного.

Размещением занимался местный представитель. Привычного блока номеров здесь для них не оказалось, другие гостиницы одна за другой отказывали или могли принять только часть экипажа. В Sheraton удалось найти оставшиеся комнаты, и к тому моменту всем было достаточно знать, что там есть кровати и горячая еда. Она рассказывала об этом просто, с усталой улыбкой, словно продолжала день, в котором менялись распоряжения, телефоны, люди за стойками, а возможность наконец спокойно поужинать всё время откладывалась.

Дэниел поймал себя на том, что старается слушать особенно внимательно. Ещё до того, как вошёл сюда, ему хотелось чужого голоса, разговора, чьего-то присутствия за столом. Он думал, что новые знакомства помогут выдержать ближайший вечер, а потом и следующий, что можно будет заполнить людьми часы, в которые память не оставляла ему места для жизни. Клин клином; теперь эта мысль звучала особенно беспомощно. Несколько чёрных линий на шее незнакомой женщины заставили его остановиться, и, сидя напротив неё, он всё ещё слышал голос Эвелин яснее, чем собственные слова.

— Вы впервые летите в Гонконг? — спросила Вивиан.

Он кивнул, опустил глаза в раскрытое меню, затем снова посмотрел на неё. На несколько секунд ему захотелось сразу спросить о татуировке, выяснить, когда она появилась и почему Вивиан выбрала именно этот знак. Но вопрос требовал объяснения, к которому он ещё не был готов. Она ждала ответа на простой вопрос о поездке, и Дэниел заставил себя вернуться к нему.

— Да. Собирался пожить там какое-то время. Пока не знаю, сколько.

Вивиан улыбнулась и сказала, что для первого знакомства с городом он выбрал непростой день. За её плечом стекло вздрогнуло от нового порыва ветра, вода прошла по нему широкой дрожащей полосой. Дэниел слушал, как она говорит о Гонконге, представлял город, до которого они ещё не добрались, и чувствовал, что теперь в этой поездке появилось нечто, чего он не мог ни запланировать, ни объяснить. Вивиан немного повернулась, обращаясь к официанту, и у края ворота снова показалась знакомая чёрная линия. Он отвёл глаза, слишком поздно поняв, что уже несколько секунд не слышит ни одного слова.

Ближе к концу ужина из холла донеслась музыка. Сначала Дэниел различал только ровный удар по тарелке, затем вступил женский голос, знакомая мелодия зазвучала чуть медленнее, чем он помнил. Вивиан повернула голову, прислушалась и улыбнулась. Через стекло ресторана было видно, как за дверями движутся люди, кто-то останавливается возле колонны, ребёнок пробегает между взрослыми с гостиничным тапком в руке. Вечер продолжался совсем рядом, и после ужина они вышли в лобби, не успев договориться, что будут делать дальше.

Баром здесь называлась скорее длинная стойка в открытом пространстве, окружённом диванами и низкими столиками. Уединиться от холла было невозможно: звенели чашки, гудели разговоры, дети играли между креслами, взрослые следили за ними вполглаза, одновременно проверяя телефоны. У некоторых под ногами стояли чемоданы; на одном из диванов мужчина спал, укрывшись курткой. Из-за тайфуна все эти люди оказались заперты в гостинице, и просторное лобби постепенно превратилось в общую гостиную, где приходилось мириться с чужими голосами, усталостью и привычками.

Возле дальней стены играла местная кавер-группа. Певица держала микрофон обеими руками, гитарист то и дело наклонялся к маленькому усилителю, за клавишами сидел мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами. Они исполняли знакомые англоязычные песни, иногда сбивались в начале и переглядывались, находя нужный темп. Дэниел поймал себя на том, что следит за этим с неожиданным удовольствием. Музыка не требовала от людей быть счастливыми, можно было просто сидеть рядом, слушать и ждать, пока снаружи закончится дождь.

— Посидим ещё немного? — спросил он.

Вивиан посмотрела на часы, затем на свободное место у края дивана и кивнула.

— Только найдём, куда сесть. Кажется, все решили то же самое.

У стойки Дэниел попросил игристое. Бармен показал единственную оставшуюся позицию: Chandon. На этикетке под знакомым названием отчётливо стояло China, и в этой короткой надписи ему почудилась какая-то спокойная, совершенно не нуждавшаяся в объяснениях гордость. Он задержал взгляд на бутылке, словно только теперь по-настоящему заметил, в какой стране оказался, затем попросил два бокала.

Они устроились на небольшом диване, освободившемся возле колонны. Соседний столик занимала семья с двумя детьми, один из которых сосредоточенно строил что-то из бумажных стаканчиков. Вивиан убрала сумку под ноги, чуть подалась вперёд, принимая бокал. Дэниел осторожно коснулся его своим, и тонкий звон почти сразу потерялся в музыке. Вино было прохладным, пузырьки легко покалывали язык; он сделал небольшой глоток и откинулся на спинку, впервые за день не ощущая необходимости немедленно куда-то двигаться.

Они говорили о городе, в который так и не попали, о гостиницах, где трудно заснуть из-за непривычного шума, о том, как странно после длинного перелёта снова оказаться в ожидании. Вивиан рассказывала, что дома иногда просыпается и несколько секунд пытается вспомнить, в какой стране находится. Дэниел рассмеялся, представив её в знакомой комнате, среди собственных вещей, всё ещё мысленно ищущую табличку с номером возле двери. Она подхватила его смех, и разговор стал свободнее, потерял ту осторожную правильность, с которой они начали ужин.

Бутылка понемногу пустела. Когда Вивиан говорила, он замечал, как меняется её лицо, как она морщит нос, подыскивая точное слово, как придерживает ножку бокала двумя пальцами. Несколько раз она отвлекалась на детей, улыбалась их возне, однажды помогла поднять упавший стаканчик. Дэниелу нравилось, что она не пытается сделать этот вечер значительнее, чем он есть. Он всё ещё помнил татуировку, однако теперь рядом со знаком постепенно появлялся человек, которого хотелось слушать и о котором он почти ничего не знал.

Вопрос об Альгиз оставался при нём. Временами достаточно было Вивиан повернуться или поправить волосы, чтобы он снова вспомнил Эвелин, стамбульский свет, тёплую кожу под пальцами. Дэниел всякий раз возвращался к разговору чуть медленнее, но не пытался заставить женщину рядом дать немедленное объяснение тому, что произошло внутри него. Пока ему хотелось сохранить этот простой вечер: музыку, голоса, прохладу бокала, чужое плечо совсем близко. Он налил остаток вина поровну, и они допили его, уже не следя за временем.

Когда группа объявила короткий перерыв, стало слышно, насколько сильно шумит дождь. Кто-то возле окон поднял голову, ребёнок перестал катать стаканчик по столу; через несколько секунд раскат грома прошёл над зданием, тяжёлый, протяжный, заставивший едва заметно дрогнуть стеклянную перегородку. Вивиан поставила пустой бокал рядом с бутылкой и посмотрела в сторону выхода к жилым корпусам. Дэниел поднялся вместе с ней, подписал счёт у стойки, затем они медленно прошли через холл, огибая чемоданы и чужие вытянутые ноги.

В открытой галерее было прохладнее. Ветер гнал дождевую пыль под крышу, вода блестела на плитке; у дверей номеров по-прежнему лежали свёрнутые полотенца. Они шли рядом, временами приближаясь друг к другу, чтобы разминуться с мокрыми участками пола. После шумного лобби голос Вивиан казался особенно близким, хотя она говорила совсем тихо. Дэниел не сразу понял, о чём она спрашивает: он смотрел на прядь, выбившуюся у её виска, на каплю воды, зацепившуюся за волос, и чувствовал почти болезненное желание сократить оставшееся между ними расстояние.

Впереди вспыхнула молния. Вивиан замедлила шаг, повернулась к нему, и в этот момент Дэниел резко приблизился и поцеловал её. Она на секунду замерла от неожиданности, ладонь легла ему на грудь, затем пальцы сжали ткань рубашки и она ответила, притянув его ближе. Гром раскатился над крышей, заглушая дождь; Дэниел чувствовал её дыхание, прохладные после бокала губы и то, как под его ладонью постепенно уходит напряжение её плеча.

Он отстранился лишь настолько, чтобы увидеть её лицо. Вивиан смотрела на него молча, всё ещё держась за рубашку, потом разжала пальцы. Дэниел взял её за руку, почувствовал, как она сжала его ладонь в ответ, и повёл вдоль галереи к своему номеру. Они ничего не говорили. У двери он достал карту, приложил к замку и, услышав короткий щелчок, придержал створку. Вивиан вошла вместе с ним; ещё один раскат грома прошёл над открытой галереей, когда дверь за ними закрылась.

Глава 2

Утром Дэниел проснулся от чужого будильника. Мелодия была короткой, негромкой, совершенно неуместной среди тёплого белья и серого света, просачивавшегося между шторами. Женщина рядом потянулась к телефону, выключила звук и несколько секунд лежала неподвижно. Он смотрел на её плечо, открытое над одеялом, и ждал, когда память окончательно расставит всё по местам. Хайкоу. Дождь. Вивиан. Она повернулась к нему, сонная, со следом подушки на щеке, и улыбнулась так просто, что ему захотелось закрыть глаза и начать это утро ещё раз.