Гонконг. История, которой не было

Через некоторое время в холле появился гитарист из вчерашней группы. Без сцены и света выглядел моложе: выцветшая футболка, короткие волосы, открытый чехол, из которого торчал провод. Он присел возле усилителя, несколько раз тронул струны, поморщился. Из динамика донёсся короткий треск. Дэниел поднял голову. Вивиан заметила, что он прислушивается, и спросила, играет ли сам. Он ответил, что нет, только умеет предъявлять высокие требования к тем, кто умеет. Она рассмеялась и пошла заказать воду.

Мужчина у усилителя продолжал возиться. Провод всё время выскальзывал из руки, маленький пластиковый коробок катился по полу. Дэниел поднял его, протянул. Гитарист поблагодарил по-английски и неожиданно попросил придержать чехол, чтобы не упал на кабель. Пришлось встать рядом, подержать чужую вещь, пока человек занят. Несколько минут не было ни разговора о литературе, ни необходимости производить впечатление. Дэниел слушал негромкие щелчки, смотрел на потёртые края инструмента и чувствовал себя полезным в пределах совершенно ясной задачи.

Вивиан вернулась, поставила воду на стол. Гитарист представился Эриком, спросил, понравилась ли вчера музыка. Дэниел ответил, что понравилась, добавил название одной песни. Эрик улыбнулся, сказал, что они сами решили сыграть её, когда стало понятно: люди будут сидеть в холле ещё долго. Обычного вечера уже не получалось, всем хотелось чего-то знакомого. Вивиан спросила, живёт ли группа здесь же. Эрик покачал головой: часть не смогла уехать, остальные добрались позже, теперь пытаются понять, когда вообще смогут вернуться домой.

— Значит, вы тоже заперты, — сказал Дэниел.

— Только мы ещё обязаны выглядеть бодрыми.

Гитарист произнёс это весело, без жалобы, однако под глазами были тёмные круги. Дэниел вспомнил, как вчера наблюдал за ним с дивана, радуясь неторопливой музыке. Человек в белой рубашке за клавишами, девушка с микрофоном, чужое приятное сопровождение его вечера. Теперь у сопровождения оказались дом, усталость, промокшая одежда и работа, которую всё равно нужно сделать. Ему стало неловко за привычную лёгкость, с которой мир делится на тех, кто переживает историю, и тех, кто помогает ей хорошо выглядеть.

Эрик наконец убрал провод, закрыл чехол и сел рядом на несколько минут. Вивиан спросила, давно ли играет. Оказалось, достаточно давно, чтобы родственники перестали спрашивать, когда найдёт настоящую работу, и начали просить бесплатно выступить на семейных праздниках. Дэниел рассмеялся. Гитарист спросил, чем занимается он. Ответ «пишу книги» прозвучал совсем иначе после этого разговора, без готовой значительности. Эрик кивнул, уточнил, какие. Дэниел назвал несколько названий, не ожидая узнавания, и впервые не почувствовал потери, когда его не произошло.

Появилась певица, Роза. Вчера он запомнил её голос, сегодня — мокрый край джинсов и пакет с едой. Она спросила, всё ли работает, выслушала короткое объяснение, поставила пакет на стул. Вивиан помогла освободить место. Разговор перешёл к тому, как добирались после ночи, кого не удалось отвезти, у кого дома выключили свет. Дэниел не понимал части фраз, когда они переходили на китайский, однако теперь отсутствие перевода не казалось исключением его из близости. Люди обсуждали вещи, к которым он действительно не имел отношения.

Роза попросила Эрика проверить один переход, он достал гитару и тихо сыграл несколько тактов. Она вступила почти шёпотом, чтобы не тревожить спящих рядом. Мелодия заполнила пространство совсем иначе, чем ночью. Без усиления, с неровным дыханием, с повтором неудавшейся строчки. Дэниел слушал и вспоминал Эвелин, которая однажды напевала себе под нос, занятая чем-то у окна. Он не смог бы назвать песню, но помнил её голос в минуту, когда она не знала, что её слушают. Любовь часто сохраняла именно то, что человек не предназначал для памяти.

Вивиан придвинулась к нему, слегка задела коленом. Не спросила о выражении лица, не потребовала рассказа. Он был благодарен за это, но уже замечал, как быстро благодарность превращается в желание, чтобы она всегда умела угадывать. Одно удачное молчание — и он готов сделать из женщины человека, которому больше не нужно объяснять. Дэниел посмотрел на неё и сказал, что вспомнил голос Эвелин. Вивиан кивнула, коснулась его пальцев. Ей не пришлось угадывать, и от этой маленькой разницы почему-то стало легче обоим.

Роза закончила, смущённо улыбнулась, будто случайно сделала слишком много для людей вокруг. Дэниел похлопал негромко. Несколько человек на соседних диванах тоже подняли головы, кто-то поблагодарил. Певица покачала рукой, сказала, что вечером будет громче, и села есть. Удивительно было видеть, как из нескольких неточных тактов возникает связь между людьми, не знающими имён друг друга. Дэниел привык получать похожее в залах, где приходили именно к нему. Здесь никто никого заранее не выбирал.

Эрик спросил, можно ли когда-нибудь прочитать его книгу по-английски. Дэниел назвал сайт издателя, потом предложил прислать. Гитарист достал телефон, они обменялись контактами. Никакого обещания великой дружбы, только файл, который действительно можно отправить. Дэниел открыл почту, нашёл разрешённую электронную копию, переслал. Эрик поблагодарил и сразу предупредил, что читает медленно, обычно по несколько страниц после работы. Дэниел сказал, что это вполне подходящий темп. Вспомнил Марко и почувствовал, как слово «прочитать» снова обрело чужое время, которое он раньше почти не считал.

Когда музыканты ушли, Вивиан спросила, зачем он при разговоре с новыми людьми иногда становится чуть другим. Дэниел улыбнулся: это, вероятно, называется общительностью. Она не спорила, только заметила, что несколько минут назад голос стал ниже, паузы длиннее, будто он уже слышит будущий пересказ. Он хотел ответить шуткой и остановился. Слишком точным было наблюдение для женщины, знакомой с ним меньше суток. Сказал, что привык говорить так, чтобы хотелось слушать. Вивиан задумалась, потом спросила, не устаёт ли от этого сам.

Он не знал, что ответить. Усталость обычно связывал с вниманием окружающих, с вопросами, с необходимостью соответствовать. Гораздо реже признавал, сколько усилий сам вкладывает в поддержание образа. Рядом с Вивиан хотелось снять его, но и снятый образ легко мог стать новым: мужчина без защиты, наконец открывшийся нужной женщине. Дэниел посмотрел на собственные руки, лежавшие на книге, и признался, что иногда не понимает, в какой момент начинает играть. Она сказала, что это похоже на профессиональную привычку, и не сделала из признания ни диагноза, ни особой близости.

— А у тебя? — спросил он. — Улыбка в самолёте.

Вивиан рассмеялась. Иногда появляется сама, иногда нужна как часть работы. Люди устают, боятся, хотят получить больше, чем возможно, и ей не обязательно всякий раз предъявлять им собственное настроение. Но после рейса хочется побыть человеком, который может смотреть в окно молча и не выглядеть при этом грубым. Дэниел подумал о том, как вчера искал именно её улыбку, не спрашивая, сколько часов она уже держится на лице. Ему казалось, что заметил женщину. На деле сначала заметил удобство рядом с ней.

Она встала, потянулась, взяла две пустые чашки и отнесла к стойке, хотя официантка уже шла за ними. Вернулась, села, спросила, не хочет ли он что-нибудь съесть до обеда. Дэниел сказал, что может подождать. Вивиан достала из сумки маленькую упаковку печенья, открыла и положила между ними. Упаковка оказалась упрямой, пришлось тянуть с двух сторон. Они рассыпали несколько крошек, засмеялись, принялись собирать. Минута была совсем не похожа на начало большой истории, и именно поэтому ему захотелось её запомнить.

Дождь на какое-то время стал тише. Вивиан сказала, что дома после такой погоды отец обязательно выйдет проверить каждый предмет на балконе, даже тот, который не мог сдвинуться. Дэниел спросил, не от него ли у неё привычка всё перепроверять. Она пожала плечами: возможно, от него, возможно, от работы, возможно, ей просто нравится знать, где лежат вещи. Потом посмотрела на книгу и добавила, что не всё в человеке обязано иметь одну понятную причину. Он улыбнулся, чувствуя, как его вежливо отводят от очередной попытки объяснить её раньше, чем успел узнать.

Когда из соседней части холла донёсся детский голос, Вивиан повернула голову. Дэниел ещё некоторое время смотрел на оставшиеся крошки, на открытую книгу, на её сумку у ноги. После разговора с музыкантами гостиница перестала быть местом, где только ждут. Здесь продолжались чужие дни, каждый со своей работой, тревогой, надеждой добраться домой. Его собственная история занимала в этом пространстве один диван, несколько чашек и женщину рядом, которую следовало спрашивать о ней самой, пока ещё была возможность услышать ответ.

Около полудня в холле заплакал ребёнок. Не капризно, не громко для привлечения внимания, а с той нарастающей растерянностью, от которой взрослые сначала оборачиваются, затем начинают искать глазами другого взрослого. Мальчик стоял у колонны, сжимая в руке маленькую машинку, и повторял одно и то же слово. Вивиан подняла голову первой. Дэниел ещё смотрел на телефон, когда она уже встала и пошла к нему. Он последовал, не совсем понимая, чем сможет помочь.

Вивиан присела перед мальчиком, что-то спросила. Тот мотнул головой, заплакал сильнее, потом показал в сторону коридора. Дэниел машинально посмотрел туда, готовый немедленно идти и искать, однако она подняла ладонь: лучше остаться на месте. Сотрудница гостиницы подошла почти одновременно, выслушала, заговорила по рации. Всё происходило без большого распоряжения, несколько людей делали разные простые вещи. Дэниел почувствовал себя лишним и от этого захотел предложить действие настойчивее.

— Может, пройду по этажу? — спросил он.

Вивиан покачала головой: персонал уже проверяет, а ребёнку спокойнее, если рядом не становится слишком много незнакомых людей. Она сказала это тихо, не отстраняя его специально, но он всё равно ощутил укол. В критическую минуту его участие оказалось не главным. Дэниел отошёл на шаг, увидел, что мальчик трёт лицо грязной ладонью, принёс салфетки. На этот раз помощь действительно понадобилась. Вивиан поблагодарила, не превращая в похвалу, и продолжила разговаривать с ребёнком.

Мальчик постепенно успокоился. Назвал имя, рассказал что-то длинное, запутанное, с повторениями. Вивиан слушала, не заканчивая за него, иногда кивала. Дэниел различал только отдельные интонации, однако видел, как меняется дыхание: судорожные вдохи становились реже, плечи опускались. Ему хотелось спросить, что случилось, получить ясный пересказ, но она была занята тем, кто говорил. Он впервые заметил, сколько терпения требует слушать историю, которая не предназначена для тебя и не собирается быстро прийти к нужной точке.

Мать нашлась через несколько минут, хотя время показалось гораздо длиннее. Вбежала из бокового прохода, увидела мальчика, схватила на руки, заговорила быстро, испуганно, сердито. Ребёнок снова заплакал. Дэниел почувствовал раздражение: только успокоили, зачем же теперь кричать. Вивиан встала, сказала женщине несколько слов, сотрудница гостиницы добавила что-то ещё. Голос матери стал тише. Она прижала мальчика крепче, благодарила всех сразу и почти не видела людей, которым благодарила.

Когда они ушли, Дэниел спросил, что произошло. Вивиан объяснила: мальчик пошёл за человеком в похожей куртке, решил, что это отец, потом потерял из виду и не смог вернуться к матери. Всё очень просто, сказала она, и от этой простоты Дэниелу стало не по себе. Целая паника выросла из уверенного узнавания, оказавшегося ошибкой. Он посмотрел на тёмный край её волос, вспомнил вчерашний столик. Вивиан заметила взгляд и спросила, о чём он. Он ответил, что мальчик, наверное, долго теперь будет держаться за маму.

— А потом снова убежит, — сказала она. — У них это обычно проходит быстрее, чем у родителей.

Вернулись к дивану. Книга лежала там, где он её оставил, чашки остыли, рядом кто-то занял ещё одно место. Ничего не изменилось, кроме короткого присутствия чужого страха. Дэниел попросил рассказать, как она научилась так разговаривать. Вивиан пожала плечами: работа, сестра, племянник, обычная жизнь. Не всегда получается, иногда человек не хочет слушать, иногда она сама слишком устала. Он сказал, что выглядит просто. Она усмехнулась и попросила не назначать её специалистом по любому человеку в состоянии паники.

Ему стало неловко. Он уже почти начал мысленно делать именно это: женщина умеет успокаивать ребёнка, значит, сможет справиться и с ним, с его бессонницей, с тем, что он пока не назвал. Вивиан ничего такого не предлагала. Сидела, снимала с пальца маленький кусочек бумажной салфетки, спрашивала, не хочет ли он ещё чаю. Дэниел кивнул, потом добавил, что сам закажет. Ей не требовалось обслуживать его и вне самолёта. Она посмотрела с улыбкой, будто заметила эту запоздалую мысль.

Пока ждали чай, к ним подошла женщина из экипажа. Вивиан представила Мэй, они обменялись несколькими фразами о сообщениях, времени, необходимости отдыхать. Дэниел слушал, не вмешиваясь. Мэй смотрела на него с вежливым любопытством, ничего не спрашивала о книге, хотя лежавший на столе том был повёрнут обложкой к ней. Дэниел понял, насколько привык ожидать узнавания, и испытал почти детское удовольствие от его отсутствия. Здесь пока можно было быть просто мужчиной, с которым Вивиан пьёт чай.

Мэй ушла, предварительно забрав у неё маленький переходник для зарядки. Вивиан заметила, что потом обязательно забудет его вернуть, потому что все такие вещи в экипаже постепенно становятся общественными. Дэниел предложил купить новый. Она ответила, что можно и потребовать старый, иногда это даже полезнее. Он рассмеялся. Чужие маленькие долги, забытые предметы, привычные упрёки существовали в мире, где люди рассчитывали увидеть друг друга снова. Ему хотелось как можно скорее стать частью этого мира, не проходя времени, которое делает его возможным.

Он спросил, часто ли бывает такая остановка из-за погоды. Вивиан сказала, что подобные дни запоминаются сильнее обычных, но в основном работа состоит из гораздо менее эффектных вещей. Дэниел признался, что раньше замечал экипаж главным образом тогда, когда чего-нибудь хотелось. Она посмотрела на него, потом рассмеялась: многие замечают только тогда, когда желаемое не происходит достаточно быстро. Он почувствовал, что речь и о его вчерашнем водителе, и о девушке, которая не смогла найти трансфер, хотя Вивиан не знала подробностей его раздражения.

За окном дождь снова усилился. В холле стало прохладнее, кто-то попросил закрыть одну из наружных дверей. Сотрудник принёс дополнительные полотенца, поставил корзину возле прохода. Дэниел подошёл, взял два, помог отнести к месту, где вода собиралась быстрее. Никто не превратил это в событие. Вернулся к столу с влажными ладонями, увидел, что Вивиан сидит с закрытыми глазами, и впервые по-настоящему заметил её усталость. Не красивую тень под глазами, а необходимость лечь и перестать быть внимательной хотя бы на час.

Ему захотелось сказать, что может отдохнуть у него, что будет тихо, что не станет трогать. Но за обещанием уже стояло желание иметь её рядом даже спящей, сделать чужой отдых частью собственного покоя. Он пока ничего не сказал. Вивиан открыла глаза, улыбнулась немного извиняясь и спросила, не возражает ли он, если продолжат разговор вечером. Дэниел ответил, что не возражает. Голос прозвучал ровно. Усилие, необходимое для этой ровности, она не должна была брать на себя.

После обеда Вивиан сказала, что ей нужно поспать. Вчерашний перелёт, ожидание в аэропорту и ночь дали о себе знать, веки стали тяжёлыми, улыбка появлялась с небольшим запозданием. Дэниел предложил вернуться к нему, уверяя, что не будет мешать. Она покачала головой: в её номере лежали рабочие вещи, нужно было проверить сообщения и переставить будильник. Он хотел ответить, что всё это можно сделать и у него, но услышал собственную настойчивость раньше, чем успел произнести слова.

— Увидимся вечером? — спросил он.

— Если нас не заберут. Я напишу.

Он проводил её до поворота галереи. Ветер стал теплее, дождь на минуту превратился в мелкую взвесь, однако море по-прежнему грохотало за деревьями. Возле двери пожилая женщина пыталась поднять тяжёлый чемодан через полосу мокрых полотенец. Вивиан остановилась, спросила что-то по-китайски и взяла ручку с другой стороны. Дэниел помог, перенеся чемодан внутрь. Женщина долго благодарила, поглядывая на него с таким вниманием, словно он наконец оправдал стоимость своей рубашки. Вивиан улыбнулась ему через плечо, и от этого маленького общего дела осталось больше тепла, чем от нескольких продуманных комплиментов.

Вернувшись в свой номер, он ещё некоторое время слышал её голос. Открывал шкаф, переставлял стакан, вытирал случайную каплю на столе — и всё ожидал, что она продолжит начатую фразу. В постели остался слабый запах её волос. Он сел на край, провёл ладонью по покрывалу и вдруг с пугающей ясностью понял, что хочет отправиться следом. Постучать под каким-нибудь предлогом, принести книгу, спросить зарядное устройство, сделать её сон частью своего присутствия. Желание было настолько знакомым, что он замер. Ещё вчера женщина в самолёте не имела для него имени, а теперь закрытая дверь несколькими поворотами дальше уже казалась действием против него.

Эвелин однажды тоже попросила оставить её на час. Он помнил тот день в Лондоне: у неё болела голова, за окном шёл мелкий дождь, на столе лежали распечатки. Дэниел сначала сказал, что, конечно, понимает, потом трижды вошёл в комнату — с водой, с вопросом о таблетке, с раздражением, которое старался выдать за заботу. Позже они помирились. Она прижалась лбом к его плечу, он держал её за затылок и чувствовал, как отступает бессмысленная обида. Теперь вспоминал главным образом это прикосновение, хотя именно час, которого не сумел ей дать, тоже принадлежал их любви.

Он лёг поверх одеяла и попытался уснуть. За стеклом шевелились ветви, тени ложились на штору неровными полосами. Память вернула Стамбул: Эвелин лежит на боку, сонно поворачивает к нему голову, говорит, что в следующий раз они выберут знак и для него. Он тогда рассмеялся, не веря в следующее утро, и обнял её сильнее. Следующих утр оказалось несколько, потом ещё, целая жизнь в маленьких повторениях; она так и не выбрала ему знак. Дэниел прижал ладонь к собственному плечу, словно там могло сохраниться место, к которому она когда-нибудь прикоснётся.

Проснулся он от глухого удара. Несколько секунд не понимал, где находится; сердце билось с такой силой, что шум дождя казался отдалённым. Затем заметил на полу упавшую пластиковую крышку: ветер приоткрыл неплотно закрытую дверь балкона, штора задела столик. Он поднялся, проверил замок, поднял крышку и почему-то понёс её в ванную. Только там понял, что она от стакана с водой. Постоял перед раковиной, вернулся и поставил стакан на место с преувеличенной осторожностью.

На телефоне было два пропущенных звонка. Код Эмиратов, знакомый служебный номер управляющего зданием. Сообщение начиналось обращением, которое обычно предшествовало извещению о техобслуживании или просьбе подтвердить доступ в квартиру. Дэниел увидел своё имя, слова «срочно связаться» и почувствовал, как вся гостиничная комната медленно уходит из-под ног. Он не открыл сообщение целиком. Поставил телефон на стол, отошёл к окну, вернулся. В верхней строке появилось уведомление от Вивиан: она проснулась и спрашивала, не хочет ли он поужинать немного позже.

Он ответил ей сразу, слишком быстро, словно скорость могла определить, какой из двух разговоров станет настоящим. Написал, что будет рад, добавил время, стёр ласковое обращение, которого ещё ни разу не произносил вслух. Затем снова посмотрел на номер из Дубая. За окном море продолжало шуметь, невидимое в начинавшейся темноте. Дэниел поднял телефон, прижал к уху и дождался первого длинного гудка, уже понимая, что человек на другом конце знает, в какую именно комнату ему больше нельзя возвращаться.

Глава 4

Управляющий говорил тише обычного. Дэниел помнил его обстоятельным человеком, способным десять минут объяснять порядок замены неисправного считывателя, однако сейчас тот произносил короткие фразы и после каждой делал паузу. В квартиру входили сотрудники здания вместе с людьми, которым понадобился доступ. Обнаружена женщина. Прибывшие медики констатировали смерть. С полицией необходимо связаться, номер передадут сообщением. Управляющий не назвал Лейлу по имени, и именно это оказалось самым страшным: человек, с которым Дэниел провёл недели, который знал, как она смеётся и как переставляет чашку у раковины, теперь осторожно говорил «женщина».

— Кто вызвал? — спросил Дэниел.

— Нас попросили проверить квартиру. Её не могли найти. Я не знаю всех подробностей, мистер Кроу.

Он знал достаточно. На секунду Дэниел представил чужой ключ, открывающуюся дверь, свет, падающий на пол. Его там уже не было. Вещи оставались: стакан на столе, куртка, которую она обыскивала, листок, оставленный возле книги. Никакой новой сцены не требовалось, чтобы понять, что увидели вошедшие. Он сделал это сам и потом несколько часов лежал рядом, удерживая её спиной к себе, будто поза могла сохранить что-нибудь ещё.

Управляющий спросил, где он находится. Дэниел ответил, что в Китае, на запасном аэродроме из-за тайфуна, затем уточнил город и отель. Говорил спокойно, даже раздражённо: словно объяснял задержку рейса человеку, не имеющему отношения к перевозке. После разговора записал на гостиничном блокноте номер, хотя тот уже пришёл в телефон. Цифры получились ровными, узнаваемыми. Он смотрел на них и не мог понять, почему рука продолжает выполнять простые задачи так хорошо.

Контакт независимого адвоката нашёлся в переписке с бухгалтером. Майя Рахман когда-то помогала одному из его деловых знакомых, фамилия сопровождалась сухой рекомендацией: внимательно слушает, не обещает невозможного. Сейчас это казалось единственным приемлемым достоинством. Дэниел написал ей, указал имя, местонахождение и то, что в его дубайской квартире обнаружили погибшую. Несколько минут телефон лежал без ответа, потом пришло предложение созвониться. Он принял вызов, стоя у закрытой балконной двери, за которой вода мелко дрожала на тёмном стекле.

Майя не стала начинать с утешений. Спросила, кем ему приходилась погибшая, когда он видел её в последний раз, кто ещё имел доступ, обращалась ли уже полиция лично. Дэниел отвечал и чувствовал, как образуются две истории. В одной были даты, поездка, квартира, отношения, недавние неприятности с поддельными картинами. В другой — пол, её дыхание, его руки. Майя слышала первую и время от времени задавала вопрос, от которого сквозь неё начинала проступать вторая.

— Она была жива, когда вы ушли? — спросила адвокат.

Он посмотрел на собственное отражение в стекле. Свет настольной лампы делал лицо плоским, почти незнакомым. Можно было сказать «да» и получить ещё немного времени. Слово уже лежало на языке, готовое, привычное. Дэниел разжал губы, но вместо ответа спросил, может ли она сначала выяснить, что официально известно.

— Могу, — сказала Майя после паузы. — Но этот вопрос всё равно останется. Нам понадобится отдельный разговор. И, пожалуйста, больше не отвечайте о произошедшем людям, которые звонят просто уточнить детали. Сначала разберёмся, кто обращается и в каком качестве.

Он согласился. Не услышал в этом спасения, только порядок, внутри которого всё ещё можно было сделать следующее действие. Майя объяснила, какие сведения и документы ей нужны для начала работы; не называла сроков и не говорила, что нахождение за пределами страны решает его проблему. Когда разговор закончился, Дэниел открыл почту, переслал необходимое и долго сидел перед пустой строкой нового сообщения. Впервые за несколько суток ему не хотелось никуда лететь. Любой новый город уже содержал бы эту переписку.

Вивиан постучала около семи. Он забыл, что они договорились встретиться у лифта, и она пришла проверить, не уснул ли он снова. На ней была та же тёмная рубашка, волосы высохли, у виска лежала тонкая прядь. Дэниел смотрел на неё так, словно она стояла по другую сторону стекла. Она перестала улыбаться, спросила, всё ли в порядке, и он, почти не сознавая движения, обнял её. Прижал к себе, уткнулся лицом в волосы и услышал, как испуганно изменилось её дыхание.

— Дэниел, что случилось?

Он отпустил её не сразу. Сказал, что ему сообщили о смерти близкого человека. Женщины, с которой жил в Дубае. Вивиан замерла, затем медленно провела ладонью по его спине. Он ощущал её сочувствие физически, как тёплую ткань, которую набрасывают на дрожащего человека. Ему хватало одного слова, чтобы разорвать эту ткань. Он не произнёс его.

Вивиан усадила его в кресло, принесла воду, спросила, не нужно ли кому-нибудь позвонить. Он покачал головой. Сказал, что уже связался с адвокатом, и увидел в её взгляде короткое недоумение. Объяснил: смерть в его квартире, возникли вопросы, он оказался далеко. Формально каждое слово было правдой. Внутри этой точности он чувствовал себя отвратительнее, чем если бы просто солгал. Вивиан села на край кровати, не пытаясь заполнить молчание, и от отсутствия требований стало ещё труднее говорить.