Гонконг. История, которой не было

У выхода Саймон убрал телефон, поднял чемодан, взял шляпу в руку. Дэниел увидел, как внимательно он проверил место, не оставил ли чего-нибудь, и сам оглянулся на кресло. Там лежала пустая упаковка печенья. Поднял, выбросил, вернулся в очередь. Почти смешно было чувствовать удовлетворение от такой малости после разговора, в котором признался в убийстве. Но признание не освобождало от обычных движений. Мир не делал его настолько исключительным, чтобы остальные люди должны были подбирать за ним всё оставленное.

Когда они подошли к телетрапу, Саймон спросил, есть ли у Дэниела кто-нибудь в городе. Тот подумал о Вивиан, которая сейчас уже работала, о её сообщении, о прогулке, ещё не назначенной точно. Ответил, что, кажется, есть знакомая. Саймон кивнул, не вкладывая в слово особого смысла, и сказал, что город обычно становится понятнее хотя бы с одним человеком. Дэниел посмотрел вперёд, где за поворотом начинался салон. Ему хотелось, чтобы этого было достаточно. Хотелось научиться не требовать от одного человека стать всем городом сразу.

На посадке Вивиан встретила его обычным приветствием. Никакого особого внимания, никакой попытки сообщить коллегам, что они знакомы. Дэниел кивнул, прошёл к креслу и вдруг почувствовал себя спокойнее. Она не разыгрывала историю для публики. Через некоторое время принесла воду, спросила, не нужно ли ещё что-нибудь. Он попросил только кофе позже, если будет возможность. Она посмотрела на него чуть дольше, чем требовалось, и ответила, что постарается. На её шее татуировки не было видно, и впервые это не показалось утратой.

Полетели они уже под вечер. Облака расходились медленно, местами открывая тёмную воду, редкие суда, нитки огней у берега. Дэниел смотрел в иллюминатор и думал о том, что несколько дней назад ожидал от Гонконга забвения. Теперь в город, где его ещё никто не ждал, он вёз признание, произнесённое адвокату, обещанную прогулку и имя женщины, которую продолжал любить после смерти. Всё поместилось в том же теле, на том же кресле. Никакая граница не требовала оставить хотя бы часть этого перед входом.

Когда самолёт коснулся полосы в Гонконге, он не стал первым снимать ремень. Дождался полной остановки, поднялся вместе с остальными, проверил карман кресла. Вивиан стояла у выхода. На этот раз он поблагодарил её по имени, очень тихо. Она улыбнулась, ответила, что увидятся в городе, и пропустила следующего пассажира. Дэниел прошёл по телетрапу, не оглядываясь. Телефон поймал сеть, пришли уведомления. Среди них было короткое сообщение Майи: она ждёт ещё один документ и вернётся к нему завтра. Он прочитал его, убрал телефон и пошёл туда, где за стеклянными дверями начинался Гонконг.

В зале прибытия пахло тёплым пластиком и влажной одеждой. После долгих часов в самолёте пространство казалось слишком широким, хотя людей было много. Дэниел остановился, пропуская поток, посмотрел на указатели. Новое место снова требовало простых решений: куда идти, где взять машину, какой адрес показать. Он устал так, будто сам управлял всем перелётом. На деле от него почти ничего не зависело, и именно это истощало сильнее понятной работы.

Документы проверили спокойно. Сотрудник поднял глаза, посмотрел на лицо, вернулся к экрану, задал обычный вопрос. Дэниел ответил, чувствуя, как слишком внимательно контролирует голос. Несколько секунд ожидания показались длиннее полёта. Хотелось узнать, что именно видно на экране, не появилось ли уже что-нибудь из другой страны. Никакого особого события не произошло. Документ вернули, он поблагодарил, пошёл дальше, не придавая этому ни значения оправдания, ни обещания безопасности, хотя тело отчаянно хотело и того и другого.

У ленты с багажом люди смотрели на одинаковое движение, время от времени узнавая своё. Дэниелу не нужно было ждать большой чемодан. Маленькая сумка оставалась при нём, книга лежала внутри, всё необходимое помещалось в несколько предметов. Он увидел мужчину, поднявшего с ленты детскую коляску, женщину с огромным ярким чемоданом, пожилую пару, которая проверяла бирку, хотя вещь явно принадлежала им. У каждого было что-то, что приехало из прежнего места. Его собственный багаж выглядел слишком лёгким только снаружи.

Саймона заметил уже возле выхода. Тот стоял рядом с женщиной, показывал что-то на телефоне и смеялся. Она слушала, потом взяла у него шляпу, поправила помятый край, покачала головой. Никаких объятий, рассчитанных на наблюдателя, ничего, что можно было бы назвать большой сценой встречи. Просто два человека снова оказались рядом и немедленно занялись маленьким повреждением дороги. Дэниел не подошёл, не захотел превращать их возвращение в продолжение собственного знакомства. Пошёл к выходу, чувствуя неожиданную нежность к жесту, который видел несколько секунд.

Указатели привели к машине быстрее, чем ожидал. После Хайкоу отсутствие долгой очереди казалось почти привилегией. Дэниел показал адрес W, водитель кивнул, помог убрать сумку, спросил, первый ли раз в городе. Он ответил, что да. Хотел добавить что-нибудь о погоде, о вынужденной остановке, но не нашёл сил на ещё один пересказ. Водитель понял молчание по-своему, включил радио тише. Эта маленькая уступка принесла облегчение, которого Дэниел не стал оформлять словами.

Город приближался постепенно. Огни, широкие дороги, вода в просветах, здания, появлявшиеся сразу несколькими слоями. Он смотрел, пытаясь запомнить первое впечатление, и почти сразу понял, что не получается. Усталость соединяла всё в одну движущуюся поверхность. Раньше расстроился бы: новый город, нужно почувствовать, увидеть, иметь потом собственный рассказ. Сейчас позволил смотреть без результата. Можно приехать и не понять в первый час, куда попал. Можно дать месту существовать до того, как найдётся подходящая фраза.

Вивиан написала коротко: надеется, что добрался без приключений, сама ещё занята, позже окажется дома. Дэниел ответил, что в машине. Прислал размытый снимок огней за стеклом. Она поставила улыбку, и разговор закончился. Ему хотелось спросить, не увидятся ли сегодня, хотя ещё в холле Sheraton ясно сказала, что после возвращения будут дела и сон. Желание было простым, почти детским: если сегодня снова рядом, значит, всё действительно продолжается. Он не отправил вопрос, оставил несколько часов без подтверждения.

На светофоре машина остановилась рядом с автобусом. В окнах виднелись усталые лица, человек прижал голову к стеклу, женщина поправляла ремень сумки. Дэниел на секунду поискал знакомое лицо, хотя не знал, могла ли Вивиан вообще ехать здесь. Поймал себя и отвернулся. Она не обязана была находиться в каждом следующем окне только потому, что ему трудно переносить отсутствие. Могла идти домой, разговаривать с коллегами, искать ключи, забыть на несколько минут о пассажире, с которым провела странные дни. От этой возможности любовь ещё не становилась ложью.

Водитель спросил, надолго ли приехал. Дэниел ответил, что пока не знает, потом добавил, что собирается работать. Слова прозвучали неожиданно уверенно. Не отдыхать от тяжёлого, не исчезать, не искать новую женщину как средство перестать думать. Хотя всё перечисленное тоже присутствовало, нельзя было честно вычеркнуть. Но работа оставалась вещью, которую действительно умел и хотел делать. У него были книги, читатели, файл, который можно открыть. Ничто из этого не отменяло Лейлу, однако и Лейла не становилась меньше от отказа написать следующую строку.

Он вынул книгу из сумки, положил на колени. Посвящение Марко открывать не стал, просто почувствовал вес. В рукописи поклонника когда-то нашлись слова, позволившие выйти из комнаты, где удерживал Локвуд. Теперь книга не открывала ни одного внешнего замка. Оставалась предметом, с которым предстояло жить, пока вокруг постепенно появляются новые вещи. Дэниел провёл пальцем по краю обложки, убрал обратно и посмотрел на руки водителя. Тот спокойно поворачивал руль, знал направление, не требовал от дороги личного смысла.

Чем ближе становилась гостиница, тем сильнее чувствовал усталость. Хотел душ, тишину, чистое бельё, чтобы хотя бы несколько минут никто не задавал вопросов. Потом понял, что именно вопросы нужны, только не все. От Вивиан хотел услышать, доехал ли, от Майи — что выяснила, от мира — можно ли ещё жить. На первые два существовали люди. Третий невозможно было передать сотруднику у стойки или женщине, которая сейчас снимала форму в другой части города. С этим придётся оставаться самому, даже когда не один.

Машина остановилась у входа. Водитель назвал сумму, Дэниел расплатился, поблагодарил, проверил сиденье, не оставил ли телефон. Взял маленькую сумку, ощутил её привычную лёгкость, вышел. Дверь придержали, кто-то спросил, нужна ли помощь. Он ответил, что справится, затем позволил взять багаж, потому что отказ тоже не обязан становиться доказательством самостоятельности. Поднял глаза к освещённому пространству, шагнул внутрь и впервые за дорогу перестал смотреть, не придёт ли новое сообщение.

Глава 6

В W пахло сухим деревом, прохладным воздухом и чем-то цветочным, едва заметным после влажной улицы. Дэниел назвал фамилию, протянул паспорт, выслушал объяснения о завтраке и лифтах. Всё было устроено с той ненавязчивой уверенностью, за которую он привык платить: нужные слова произносились прежде, чем возникал вопрос, сумка исчезла из руки и появилась у двери номера, вода уже стояла на столе. От этой безупречности он ощутил усталость сильнее, чем в переполненном Sheraton. Здесь нельзя было сослаться на тайфун, задержку, общий беспорядок. Номер был готов, и дальше ему предстояло жить самостоятельно.

Окно занимало почти всю стену. За ним темнела гавань, в воздухе висели огни, высокие здания терялись в остатках облачности. Город не лежал перед ним, как Дубай из окна на JBR; поднимался со всех сторон, дробился на отражения, продолжался там, где глаз уже не различал улиц. Дэниел подошёл близко к стеклу и увидел в нём себя: человек с небольшой сумкой, с рубашкой, которую стоило переодеть, с лицом, не подходящим этому виду. Отступил на шаг, чтобы отражение исчезло, и несколько минут смотрел только на воду.

Распаковка заняла слишком мало времени. Он разложил одежду на полке, поставил зарядное устройство возле кровати, вынул книгу. Посвящение Марко открывалось само, будто корешок привык останавливаться именно там. Дэниел провёл ладонью по бумаге, закрыл том и поставил на стол. В Дубае остался листок с двенадцатью словами, который больше ничего не открывал. Он помнил точное место: на столе, там, где его увидят. Впервые отсутствие записи показалось ему материальной вещью, как вынутая из кармана тяжесть, которую рука всё ещё продолжает искать.

Он заказал еду в номер, открыл компьютер и создал новый файл. Назвал его просто «Гонконг», затем долго смотрел на пустую страницу. Обычно название помогало: делало случайные наблюдения частью замысла, давало право откладывать написание, оставаясь писателем. Сейчас даже этот обман не работал. Он набрал фразу о тайфуне, стёр, начал с женщины, увиденной со спины, и тут же закрыл документ. Слишком легко было превратить Вивиан в событие, случившееся ради его текста. Вчера он ещё не знал, как она пьёт чай, а уже мог придумать, зачем она появилась.

Ужин принесли на большом подносе. Дэниел ел у окна, слушая негромкое бормотание телевизора. На экране показывали восстановление города после непогоды: люди убирали ветки, открывали магазины, проверяли вывески. Он смотрел на движение рук, на деловую сосредоточенность человека с лопатой, и вспоминал сотрудницу Sheraton, отжимавшую тряпку у двери. Мир всё время предлагал ему работу, которую можно закончить: вытереть пол, починить замок, собрать обломки. Он же умел главным образом давать происходящему форму, после которой оно выглядело необходимым.

Вивиан написала поздно. Добралась домой, нашла в холодильнике забытый контейнер, который теперь придётся выбросить, собирается спать. Прислала фотографию племянника в слишком большой кепке, объяснив, что сестра встречает её именно такими новостями. Дэниел увеличил снимок и разглядывал край её руки у детского плеча, хотя понимал, что фотография сделана раньше. Хотел ответить, что скучает, но слово показалось требованием, которого нельзя предъявлять человеку между душем и сном. Написал, что вид из окна впечатляет, и отправил фотографию гавани.

Она ответила: «Завтра посмотри вниз. Там начинается город». Потом пожелала спокойной ночи. Дэниел улыбнулся, поставил телефон рядом с тарелкой и через минуту снова взял его, будто за это время могла возникнуть ещё одна причина не оставаться одному. В её чате появилось «не в сети». Он закрыл приложение, открыл почту, снова вернулся к нему. Лишь после третьего раза заметил, что не помнит ни одного изображения, мелькавшего на телевизоре.

Ночью приснился Лондон. Без погони, без кольца, без тёмных помещений, в которых обычно действовали его герои. Эвелин сидела на краю стола и ела грушу, держа салфетку под подбородком. Он говорил, что на стол нельзя садиться, она спрашивала, где написано это правило, и тянулась за его чашкой. Всё происходило на расстоянии вытянутой руки. Дэниел проснулся уже с готовым движением к ней; ладонь упала на холодное бельё, и номер постепенно собрался вокруг: окно, вода в бутылке, зелёная точка у выключателя. Ему захотелось запомнить сон, пока он не превратился в пересказ. Он открыл заметки и написал: «Груша. Салфетка. Её пятка касается ножки стола». Имени не потребовалось.

Снова заснуть не удалось. Дэниел включил маленькую лампу, посмотрел на записанные слова о груше и почувствовал почти детское желание позвонить человеку из сна. Не найти старую переписку, не увидеть фотографию, а именно услышать сонное недовольство тем, что разбудил. Рука уже лежала на телефоне. Он убрал её, сел, долго смотрел на собственные колени. Потом встал, оделся и спустился завтракать раньше, чем собирался. Иногда единственным доступным движением было физически выйти из комнаты, в которой память стала слишком убедительной.

В ресторане ещё было мало людей. Сотрудники переставляли приборы, проверяли чашки, тихо переговаривались. У окна сидел мужчина с газетой, рядом женщина печатала на компьютере, почти не глядя на тарелку. Дэниел выбрал стол в стороне, заказал кофе и открыл меню, хотя знал, что возьмёт. Официант спросил, один ли он. Вопрос был обычным, нужен был для сервировки, но Дэниел на секунду замолчал. Потом ответил, что один. Человек убрал лишний прибор, и это простое действие отчего-то показалось окончательным.

Он взял телефон, открыл сообщение Вивиан, последнее пожелание спокойной ночи. У неё сейчас было раннее утро, она могла ещё спать. Дэниел набрал «проснулся, вспомнил тебя», посмотрел на фразу и стёр. Ничего плохого в ней не было, кроме того, что написал не совсем о ней. Проснулся и вспомнил Эвелин, а живому человеку собирался сообщить другой смысл, чтобы получить ответ. Эта маленькая подмена выглядела слишком знакомой. Он положил аппарат и попросил принести ещё воды.

За соседним столом пожилая пара обсуждала планы. Женщина хотела куда-то поехать одна, мужчина уточнял время, спорил о маршруте, потом сказал, что подождёт в другом месте. В разговоре было раздражение, привычка, немного заботы, но никакой катастрофы. Дэниел слышал только отдельные слова и всё равно почувствовал зависть. Люди умели разойтись на несколько часов, оставаясь парой. Он тоже когда-то умел, наверное, или, по крайней мере, считал, что умеет, пока не появлялось желание проверить, почему несколько часов превратились в четыре.

Завтрак принесли быстро. Дэниел ел, смотрел на гавань, постепенно возвращая себе вкус. На воде двигалось судно, за стеклом белел влажный воздух, где-то в зале звякнула упавшая ложка. Он попробовал не думать о том, что делать со всей жизнью. Только закончить еду, выпить кофе, подняться, поговорить с Майей в назначенное время. Впервые заметил, насколько жесток бывает к себе в минутах, когда требует немедленного большого решения, а потом так же жестоко требует его от других.

Вернувшись в номер, обнаружил, что одна из штор не двигается. Дёрнул за край, остановился, позвонил на стойку. Через некоторое время пришёл сотрудник с небольшим чемоданчиком инструментов. Назвался Джеффри, извинился, спросил, можно ли подойти к окну. Дэниел отступил. Человек работал спокойно, без желания поддерживать разговор, и это сначала показалось облегчением. Потом тишина снова стала слишком плотной, и Дэниел спросил, давно ли он здесь работает.