Гонконг. История, которой не было

— Который час? — спросил он.

— Чуть больше семи. Извини. Забыла отключить. Сегодня это совершенно бесполезный звук.

Она открыла рабочий чат. Дэниел заметил, как изменилось её лицо: исчезла рассеянность, взгляд стал внимательным, губы беззвучно повторили короткую строчку. Он хотел спросить, нужно ли ей уходить, однако вопрос показался слишком ранним для человека, которого вчера ещё не существовало в его жизни. Вивиан сама сказала, что новых указаний пока нет, и положила телефон экраном вниз. На её запястье осталась тонкая красная полоска от резинки для волос.

Ночью он почти не думал. Тело, долго жившее отдельно от всего остального, вдруг вспомнило простую способность отвечать на прикосновение, слышать чужое дыхание совсем близко, различать его перемены. Вивиан не спрашивала, почему он то замирает, то снова прижимает её к себе с такой силой, словно между ними открывается пустота. Однажды придержала его лицо ладонями и посмотрела прямо в глаза. Он запомнил эту паузу яснее, чем всё, что было после: она словно ждала, чтобы он вернулся в комнату, где находился, к женщине, которая лежала рядом. Сейчас, в утреннем свете, в этом воспоминании не было ничего героического. Ему хотелось верить, что он вернулся.

Вивиан села, обхватив колени краем одеяла. Волосы упали вперёд, и у основания шеи показалась татуировка. Дэниел отвёл глаза, затем вернул их обратно, как человек, проверяющий больное место. Маленькая чёрная развилка жила вместе с ней: смещалась, когда она наклонялась, скрывалась под прядями, снова появлялась, пока она искала на полу футболку. У Эвелин линии были чуть тоньше. Различие поражало его своей бесполезной точностью. Он мог забыть содержание целого письма, но помнил расстояние между двумя чернильными ветвями на коже умершей женщины.

— Что такое? — Вивиан обернулась через плечо. — Я опять забрала всё одеяло?

— Нет. У тебя татуировка.

— Есть такое подозрение, — сказала она, улыбнувшись. — Ты заметил её вчера?

Он кивнул. Вопрос, который столько раз складывался в голове, вдруг стал трудным. Можно было спросить о мастере, о возрасте татуировки, о случайности выбора, однако за каждым нейтральным словом стояло имя, произнести которое в этой постели он не решался. Вивиан надела футболку, заправила прядь за ухо и повернулась к нему уже лицом. Она не торопила. Дождь шуршал за стеклом, кондиционер работал с ровным нажимом, где-то в коридоре коротко звякнуло ведро.

— Альгиз, — сказал он. — Ты знаешь, как она называется?

— Теперь да. Когда выбирала, мне казалось, что это маленькое дерево. Мастер меня поправил.

— Давно?

— Шесть лет. Или почти семь. У меня в тот год всё происходило одновременно, я иногда путаю порядок.

Она провела пальцами по затылку, словно могла нащупать рисунок сквозь кожу, и добавила, что расскажет за завтраком. Сейчас ей нужно было вернуться к себе, умыться и найти вещи, которые не пахнут вчерашним холлом. Дэниел почувствовал короткое разочарование, нелепое в своей силе. Он уже представлял поднос с кофе, её босые ступни у края кровати, целый день, на который не придётся договариваться. Вивиан между тем искала второй носок и была занята ровно тем, чем человек занят после ночи в чужом номере.

— Я подожду тебя внизу, — сказал он.

— Дай мне минут сорок. И не занимай стол так, будто отбиваешь территорию.

Он рассмеялся. У двери Вивиан продиктовала свой номер, дождалась короткого звонка с его телефона и сохранила контакт. Затем поцеловала его, коротко и без той настойчивости, которая могла бы превратить уход в обещание. Затем шагнула через влажное полотенце на пороге и пошла по галерее, придерживая волосы ладонью. Дэниел остался в дверях, пока её шаги не растворились в шуме воды. На плитке лежал обломок тонкой ветки, занесённый ветром; несколько листьев прилипли к стене выше плинтуса. Ночью ему казалось, что они вышли из дождя в отдельный мир. Утро возвращало гостинице её настоящие размеры.

В ванной он долго смотрел на свои руки. На правой костяшке выступала сухая трещинка, оставшаяся после слишком горячей воды, и он машинально потянулся за кремом, затем остановился. Вспомнил, как пальцы Лейлы пытались разжать его хватку. Память пришла без картинки комнаты, без звука, с одной только физической точностью чужого ногтя на коже. Дэниел повернул кран, подставил кисти под прохладную струю и стоял так, пока зеркало не перестало отражать его лицо из-за поднявшегося пара. Потом понял, что вода холодная и никакого пара нет. Он просто слишком близко наклонился к стеклу.

В ресторане было шумнее, чем накануне. Люди, которым удалось выспаться, теперь требовали расписание, новости, нормальный кофе; возле стойки с горячими блюдами выстроилась очередь. На полу у окна стоял небольшой жёлтый знак, предупреждавший о влажной плитке. Дэниел выбрал стол, с которого было видно вход, и только сев, вспомнил просьбу Вивиан не отбивать территорию. Он переставил чашку, убрал сумку с соседнего стула, затем снова вернул её себе под ноги. За этим бессмысленным занятием его и застала Вивиан.

На ней были тёмные брюки и свободная рубашка; волосы она собрала выше, чем вчера, оставив шею открытой. Поздоровалась с официанткой, спросила о кофе, взяла тарелку с фруктами и маленькую миску рисовой каши. Дэниел заказал двойной эспрессо без сахара. Вивиан посмотрела на крошечную чашку и призналась, что утром ей нужно что-нибудь побольше: иначе день начнётся и закончится раньше, чем она успеет проснуться.

— Капучино? — спросил он слишком быстро.

— Сегодня, пожалуй, фильтр. А что?

— Ничего. Просто угадал неправильно.

Эвелин любила капучино с корицей. Иногда забирала его чашку, пробовала и морщилась с таким искренним возмущением, словно горький кофе был личным недостатком Дэниела, который ещё можно исправить. В Лондоне, в одно из обычных утр, она оставила на его кухне открытую баночку корицы. Крышка потом долго не находилась. Он помнил, как сердился на рассыпанный порошок, как она вытирала стол влажной салфеткой, смеясь над серьёзностью его лица. Теперь отдал бы многое, чтобы снова увидеть этот испачканный стол и произнести ту же глупую претензию, зная, что женщина у окна через минуту обернётся.

— Ты сейчас очень далеко, — сказала Вивиан.

Дэниел поднял глаза. Она не смотрела на него с обидой, просто придерживала ложку над миской и ждала. Можно было сослаться на перелёт, бессонную ночь, головную боль. Он почти выбрал головную боль, но усталость сделала ложь труднее, чем короткую правду.

— Вспомнил человека, который любил кофе с корицей.

— Близкого?

— Да. Очень.

Вивиан кивнула и вернулась к завтраку. Она не стала спрашивать, где этот человек сейчас, не произнесла ничего о том, что прошлое следует оставлять в прошлом. Дэниел испытывал благодарность и одновременно странную досаду: ему дали возможность остановиться ровно там, где он сам остановился. Раньше он умел управлять разговором при помощи недосказанности; собеседник начинал вытягивать историю, и власть оставалась у того, кто решал, сколько открыть. Вивиан не тянула. Ему пришлось самому продолжить.

— Она умерла, — сказал он. — Её звали Эвелин.

Теперь Вивиан положила ложку. На несколько секунд шум ресторана стал отчётливее: передвинули стул, засмеялся ребёнок, кофемашина выпустила короткую струю пара. Она сказала, что ей жаль, тихо, без той интонации, которая превращает соболезнование в церемонию. Дэниел кивнул и сделал глоток. Эспрессо остыл, но он допил его с неожиданным упрямством.

— У неё был такой же знак, — добавил он, коснувшись пальцем собственной шеи. — Поэтому я вчера так посмотрел.

Вивиан чуть откинулась на спинку стула. Он увидел, как она соединяет это признание с остановкой у её столика, с его отсутствующим взглядом, с тем, чего он не объяснял ночью. Ему захотелось немедленно сказать, что дело не только в татуировке, что он заметил её ещё в самолёте, что она красива независимо от совпадений. Любая из этих фраз сейчас прозвучала бы оправданием. Он удержался, и Вивиан ответила сама.

— Тогда понятно. Я решила, что у меня что-то на спине.

Она улыбнулась, но не спрятала серьёзности. Потом спросила, хочет ли он услышать её историю. Дэниел сказал, что да, и впервые с начала утра почувствовал настоящую неловкость за то, как легко чужое тело стало для него дверью в собственную память.

Татуировку Вивиан сделала в Гонконге, когда ей было двадцать четыре. Тогда она ещё не летала, работала в гостинице, училась улыбаться людям, требовавшим невозможного, и жила с мужчиной, который очень любил объяснять ей, какую жизнь они выбрали. Ключевым словом было «они», хотя выбирал почти всегда он. В день, когда она забрала вещи, у неё оказалось два чемодана, сломанная ручка на одном из них и достаточно денег ровно до следующей зарплаты. Подруга пустила её к себе, а через несколько недель они пошли в маленькую студию, где на стене висел лист с рисунками.

— Я выбрала дерево, — повторила Вивиан. — Оно было похоже на человека, который наконец поднял руки. Не сдаётся, а просто перестал всё время держать их вдоль тела.

Мастер рассказал ей, что это руна и что в его каталоге она связана с защитой. Вивиан не пыталась выяснять, насколько он хороший знаток древностей; ей понравилось, что рисунок не требует чужого имени, даты или обещания вернуться. Она попросила сделать его маленьким, у шеи, чтобы самой не видеть каждый раз в зеркале. Дэниел слушал, и сходство с Эвелин становилось одновременно сильнее и сложнее. Тот же участок кожи, тот же знак, но совсем иная женщина в совсем иной комнате выбрала его для себя.

— Он тебя защищает? — спросил Дэниел.

— Иногда напоминает, что я тоже должна что-нибудь для этого делать. Но от задержанных рейсов, как видишь, бесполезен.

Она потянулась за стаканом воды, и он заметил белый след от старого ожога на внутренней стороне запястья. Хотел спросить и об этом, собрать ещё одну маленькую подробность, словно подробности могли гарантировать близость. Вместо этого рассказал, как сам однажды приехал не в тот аэропорт, потому что слишком уверенно посмотрел на билет. Вивиан потребовала подробностей. Ему пришлось признаться, что он ещё полчаса убеждал водителя в ошибке навигатора, и она рассмеялась так громко, что женщина за соседним столом обернулась.

Постепенно завтрак потерял тяжесть признания. Они спорили о том, можно ли считать гостиничные завтраки отдельной профессией, выбирали самый нелепый предмет, который пассажиры забывают в креслах, рассказывали о городах, где так и не вышли дальше квартала от отеля. Вивиан не называла имён и не превращала чужую растерянность в представление; смешное у неё возникало из мелочей, из серьёзности людей, спорящих с номером выхода на посадку или с формой подушки. Дэниел слушал и замечал, что ему не нужно придумывать следующую эффектную реплику. Можно было просто дождаться конца её истории.

Когда они вышли из ресторана, дождь немного ослаб. Под навесом у сада пахло мокрой землёй и чем-то зелёным, раздавленным ветром. Далеко за оградой виднелась полоска моря, мутная, тяжёлая, совершенно непохожая на воду с гостиничных фотографий. Рабочие собирали ветки в мешки; один из них остановился, распрямил спину и долго смотрел на верхушку пальмы. Дэниел и Вивиан встали рядом у колонны. Он взял её за руку, на этот раз медленно, оставив ей возможность не заметить движение. Она переплела пальцы с его пальцами.

— Ты уже решил, где будешь жить в Гонконге? — спросила она.

Он назвал W. Вивиан кивнула, сказала, что оттуда удобно начинать почти любую поездку, и предложила показать ему город, когда совпадут свободные дни. Произнесла это легко, как говорят о прогулке, которую хочется совершить. Дэниел же сразу увидел целую последовательность: её сообщение, встреча у лифта, знакомый поворот головы в лобби, столик, за которым он будет знать, что она придёт. Он поймал себя на этом далеко не сразу.

— Покажешь настоящий? — спросил он.

— Тот, в котором я живу. За настоящий пусть отвечают путеводители.

Она прислонилась плечом к его плечу, и несколько минут они молчали. Дэниел смотрел на работающих людей, чувствовал тепло её ладони и впервые за долгое время не пытался придумать, как этот момент должен выглядеть со стороны. За их спинами начинался ещё один гостиничный день; море шумело за мокрым садом, телефон в кармане оставался беззвучным. Он знал, что когда-нибудь придётся достать его и ответить, но сейчас Вивиан стояла рядом, живая, тёплая, принадлежавшая собственной жизни, и этого хватало, чтобы сделать следующий вдох.

Когда ветер переменился, дождь долетел до них даже под навесом. Вивиан вздрогнула, прижалась на секунду сильнее, затем потянула его обратно к холлу. На её предплечье остались холодные капли. Дэниел провёл по ним пальцем, и она улыбнулась, но уже смотрела в сторону жилого корпуса: нужно было забрать кое-что из номера. Он вызвался пойти вместе. Она согласилась так естественно, будто не замечала, насколько важным для него становится любое разрешение продлить утро.

На повороте галереи стояла тележка с бельём. Молодая сотрудница пыталась одновременно удержать большой пакет от ветра и закрыть дверь подсобного помещения. Вивиан придержала створку, Дэниел поднял упавшее полотенце. Девушка поблагодарила, сказала, что проход дальше ненадолго перекрыли: вода стала собираться у одного из наружных участков, нужно обойти через холл. Дэниел спросил, почему не предупредили раньше. Интонация вышла резче, чем требовали несколько лишних метров.

Вивиан посмотрела на него. Не укоризненно, скорее удивлённо, и он сразу почувствовал желание объяснить, что имеет право ожидать нормальной организации. Сотрудница повторила извинение, прижала пакет к груди и пошла дальше. Дэниел остался с полотенцем в руках, которое уже некому было вернуть. Вивиан взяла его, положила на край тележки и сказала, что они могут просто пройти другим путём. Никакого особого смысла в её словах не было. От этого он услышал собственную претензию ещё отчётливее.

— Я не собирался на неё срываться, — сказал он.

— Наверное. Но получилось так, будто она лично выбрала место для дождя.

Он усмехнулся. Умел принимать замечания, когда они были достаточно смешными, чтобы не чувствовать себя уличённым. Вивиан не стала развивать тему. Они вернулись в холл, прошли мимо людей, уже разложивших свои вещи на диванах, и остановились возле маленькой витрины с одеждой и дорожными мелочами. Вивиан заметила там простую футболку, спросила цену, потом заглянула внутрь. Дэниел пошёл за ней, всё ещё испытывая раздражение, которому теперь не находилось достойного адресата.

Магазин занимал совсем немного места. Купальные принадлежности, шляпы, крем, несколько рубашек, сувениры, предметы, которые человек обычно покупает, забыв дома что-нибудь нужное. На низкой полке стояли коробки с печеньем. Вивиан выбирала между двумя почти одинаковыми футболками, прикладывая к себе одну, затем другую. Дэниел предложил взять обе. Она ответила, что ей нужна одна, сухая, и продолжила сравнивать ткань. Он почувствовал себя немного лишним: его участие опять оказалось проще того решения, которое человек хотел принять сам.

— Тогда эту, — сказал он, показывая на светлую.

— Почему?

— Тебе идёт.

Вивиан посмотрела в маленькое зеркало. Он видел её отражение и собственное лицо за плечом. Захотелось обнять, положить подбородок на её макушку, сделать этот случайный кадр похожим на общую жизнь. Но она как раз подняла руки, собирая волосы, и движение остановило его. Вивиан разглядывала шов у ворота, проверяла размер, занималась телом, которое принадлежало ей. Альгиз на секунду показалась между прядями. Дэниел заставил себя смотреть на лицо в зеркале, а не на знак.

Она выбрала другую футболку. Поблагодарила за мнение и объяснила, что светлая слишком тонкая, будет неудобно носить без верхнего слоя. В этом не было отказа от него, только причина, которую он не учёл. Дэниел кивнул, взял с полки бутылку воды, чтобы тоже сделать покупку. Продавщица сложила вещи в пакет, спросила что-то у Вивиан, они обменялись несколькими фразами. Он ждал. Снова оказался снаружи разговора, но на этот раз заметил любопытство раньше, чем обиду.

— Она думает, что мы молодожёны, — сказала Вивиан, когда вышли.

Дэниел рассмеялся слишком охотно. Спросил, что ответила. Вивиан сказала, что познакомились вчера. Продавщица, по её словам, удивилась и пожелала хорошего отдыха, как пожелала бы любой паре. Дэниел на секунду почувствовал разочарование от этой точности. Ему понравилось быть человеком из чужого предположения: мужем, спутником, кем-то уже определённым. Вивиан вернула их к действительности без намерения обидеть, и действительность сразу показалась менее уютной.

— Тебе не понравилось? — спросила она.

— Что именно?

— Что я сказала правду.

Он хотел возразить, однако её улыбка была слишком открытой, чтобы защищаться всерьёз. Признался, что понравилась версия продавщицы. Вивиан кивнула, сказала, что версия действительно красивая, только ей пока рано в ней жить. Дэниел посмотрел на её пакет, на влажные следы обуви впереди. От простого «пока рано» в груди возникло беспокойство, хотя утро не содержало ни одного обещания, которое она нарушила. Он понимал это достаточно ясно, чтобы промолчать.

У её номера было суше. Кто-то аккуратно уложил полотенце вдоль порога, сдвинул коврик, протёр ручку двери. Вивиан открыла, пропустила его внутрь. Комната почти не отличалась от его собственной, но вещи сразу делали её чужой: форма висела отдельно, небольшая косметичка раскрыта у зеркала, на столе лежали зарядка, часы и пакет с фруктами. Кровать была заправлена плохо, одним движением, которым не пытаются произвести впечатление. Дэниел ощутил нежность именно к этому беспорядку. Ему позволили войти туда, где ничего не подготовили к его взгляду.

Вивиан сменила футболку в ванной, вернулась, протягивая мокрую через спинку стула. Дэниел сидел в кресле и старался не смотреть на рабочие бумаги. Хотел узнать всё сразу: расписание, имена коллег, что лежит в маленьком закрытом отделении сумки. Не ради проверки, говорил себе. Ради близости. Но если бы она сейчас начала рассматривать его телефон с таким же жадным интересом, назвал бы это иначе. Мысль оказалась неприятной, и он отвлёкся на фотографию, закреплённую внутри прозрачного чехла для документов.

На ней две женщины смеялись в тесной кухне, одна держала перед собой тарелку, другая пыталась закрыть лицо ладонью. Вивиан увидела, куда он смотрит, сказала, что это сестра. Показала снимок ближе, объяснила, как приготовили блюдо по рецепту матери, уверенные, что всё помнят, а потом обнаружили, что не помнят главного. Пришлось звонить отцу, который сначала делал вид, будто занят, потом сам приехал и исправил. Дэниел слушал историю без трагедии, без необходимости немедленно сочувствовать, и чувствовал почти зависть к её простому продолжению.

Ей позвонил отец. Вивиан показала экран, спросила, не возражает ли он, и ответила, не дожидаясь особого разрешения. Говорила быстро, временами смеялась, один раз отставила телефон и открыла пакет с фруктами, словно выполняла полученное поручение. Дэниел понял: снова спрашивают, поела ли. Она показала ему кусочек фрукта, театрально подняв брови, и он улыбнулся. Хотелось, чтобы она рассказала отцу о мужчине в кресле. Не рассказала. День, который для него уже становился поворотом судьбы, в семейном разговоре пока оставался задержкой рейса.

После звонка Вивиан извинилась за долгий разговор. Дэниел спросил, всегда ли отец так волнуется. Она ответила, что волнение давно стало у него способом сказать «люблю», потому что само слово даётся труднее. Дэниел подумал об Эвелин. Как часто говорил ей нужные слова легко, красиво, уверенно — и как неловко бывало просто заметить, что она устала, не превращая усталость в вопрос о себе. Он умел произносить любовь. С ежедневным её устройством отношения были сложнее.

Вивиан положила телефон на стол, подошла, села на подлокотник его кресла. От неё пахло новой тканью и водой. Спросила, не потерялся ли снова в мыслях. Он ответил, что немного. Она не стала требовать возвращения, только провела пальцами по волосам у его виска. Дэниел повернул голову, поцеловал её ладонь и почувствовал благодарность, которой пока удавалось быть просто благодарностью. Не обещанием, что теперь она всегда сумеет сделать ему легче.

Некоторое время сидели молча. За окном ветер двигал листья, откуда-то доносился стук колёс тележки. У Вивиан начали закрываться глаза. Дэниел предложил оставить её поспать, и она сказала, что пока рано, ещё нужно узнать новости, поесть, перестать чувствовать себя человеком, которого забыли между странами. Он рассмеялся. Поднялся, протянул руку. Она взяла её, потом отпустила, чтобы подобрать с пола резинку. Он дождался, не подгоняя, и они вышли вместе, оставив за дверью комнату, в которую его только что впустили и которая от этого не стала его комнатой.

Глава 3

К полудню гостиница научилась жить внутри непогоды. У лифтов появились новые объявления, сотрудники переставили несколько кресел подальше от открытых проходов, на стойке рядом с расписанием завтрака лежала стопка полотенец. Люди перестали каждую минуту смотреть в окна и занялись тем, что привезли с собой: раскрывали компьютеры, уговаривали детей поспать, разговаривали по видеосвязи с теми, кому ещё предстояло объяснить задержку. Дэниел и Вивиан устроились в глубине холла, где вчера играла группа. Теперь возле маленького усилителя стояла пластиковая бутылка воды, забытая кем-то после выступления, и отсутствие музыки казалось почти личным.

Вивиан нужно было ответить старшей бортпроводнице. Она отошла к колонне, прикрывая одно ухо ладонью, а Дэниел открыл книгу, которую принёс с собой. На первой странице стояло посвящение Марко. Чернила, когда-то положенные его собственной рукой, выглядели слишком свежими для времени, отделявшего его от того жеста. Он попробовал вспомнить выражение лица Марко, когда тот получил книгу, и вместо лица увидел мастерскую, ткань на полу, неподвижную руку. Дэниел закрыл том и положил ладонь на обложку. Через несколько секунд Вивиан вернулась и спросила, что он читает.

— Себя, — ответил он. — Врачи, вероятно, запретили бы.

— Ты писатель?

Её удивление было таким непосредственным, что он сначала решил, будто она шутит. Вивиан взяла книгу, посмотрела на фотографию на задней стороне, затем на него и рассмеялась. Сказала, что лицо показалось знакомым, но в самолётах знакомыми кажутся все, кто уже попросил воды хотя бы два раза. Дэниел почувствовал неожиданное облегчение. Она не узнала его до того, как он вошёл в ресторан, не готовила вопрос о любимом герое, не хотела понять, какая часть написанного случилась на самом деле. Ему очень хотелось удержать её именно в этом неведении.

— О чём она? — спросила Вивиан.

— О человеке, который слишком поздно понимает, что потерял.

— Это можно сказать почти о любой книге, которую я дочитала.

Он предложил подарить ей экземпляр, затем вспомнил посвящение и замолчал. Вивиан уже листала первые страницы. Увидела имя Марко, аккуратно закрыла книгу и вернула ему. Не спросила, кто это. Дэниелу стало неловко: он только что мысленно благодарил её за отсутствие вопросов, а теперь молчание показалось слишком внимательным. Пришлось сказать, что это старый знакомый, которому книга когда-то принадлежала. Вивиан кивнула, и он понял, что словом «знакомый» уменьшил Марко до размера, с которым самому удобнее было сидеть в гостиничном холле.

Немного позже принесли чай. Вивиан выбрала для него сорт, название которого он не сумел повторить, и попросила не ждать, что понравится с первого глотка. Он обжёг язык, она рассмеялась, потом показала, как держать чашку, не обхватывая горячую стенку. Он не любил, когда его учили очевидному, однако сейчас задержал пальцы именно так, как она сказала. В её объяснении не было желания получить над ним преимущество; она просто не хотела, чтобы он снова обжёгся. От этой простоты становилось труднее защищаться привычным остроумием.

Они говорили о работе. Вивиан рассказала, что сначала ей нравилось само ощущение движения: аэропорты, названия, вид на облака после тяжёлого взлёта. Потом начала различать собственную усталость, одинаковые коридоры, дни рождения, на которые не попадала. У неё была младшая сестра, племянник, отец, который всякий раз спрашивал, не забыла ли она поесть, хотя отлично знал, что еду в самолёте раздают. Иногда она прилетала домой с единственным желанием никого не слушать; иногда, наоборот, включала телевизор, лишь бы в квартире был голос. Дэниел поймал себя на том, что внимательно запоминает её расписание, ещё не имея права планировать с его помощью свои дни.

— А ты можешь писать где угодно? — спросила она.

— Теоретически.

— А практически?

— Практически мне нужен стол, хороший кофе и ощущение, что сейчас я наконец начну.

Она сказала, что третье условие выглядит самым дорогим. Он рассмеялся и впервые за этот день подумал о работе без физического отвращения. Вспомнил файл, который когда-то открывал в Дубае, несколько строк о человеке в незнакомом городе. В них ещё не было тайфуна, мокрых полотенец, женщины с чужой и одновременно знакомой татуировкой. Он представил, как описал бы её сейчас, и ощутил короткий стыд: даже рядом с живым человеком уже искал форму, в которой сможет удержать его навсегда.