Город Гоблинов. Гром - I

— Ты позовёшь. Скажи, что нас двое и нужна вода. Я останусь на виду, но чуть в стороне.

— Чтобы сначала меня увидели? — она посмотрела над моей головой, на красное.

— Да. Кинжал пока не доставай.

Кира поправила ремень сумки и подошла к решётке. Взялась за прут, постояла секунду и позвала:

— Эй! Нас двое, нам нужна вода! Там кто-нибудь есть?

В глубине стихли шаги. Я остался в трёх шагах позади и правее Киры, разжав кулаки.

— Откуда пришли? Оружие есть? — отозвался мужчина.

Звуки были чужими, а смысл доходил сам — похоже, это и был «Язык Системы» из моей таблицы. Гоблинское лаянье он мне так и не переводил. Я повернулся к Кире: она уже отвечала, будто услышала обычную речь.

— Мы игроки. У меня кинжал, у него нож и перчатки. Нам хотя бы напиться.

В темноте щёлкнуло, зажёгся огонёк. Лампа под стеклом приближалась по коридору, высвечивая мокрые камни свода. Кира сжала прут обеими руками.

Лампу нёс мужчина лет пятидесяти, коренастый, с седой щетиной и совершенно лысой головой. Одет он был в кожаный передник поверх рубахи, а на поясе висело столько железа, что он звенел при каждом шаге: молоток, клещи, что-то ещё, чего я не разобрал.

За ним, в пяти шагах позади, стояли ещё двое — помоложе, с чем-то вроде коротких пик или багров.

Мужчина подошёл к решётке и поднял лампу.

Свет упал на Киру.

Он посмотрел на её лицо, на грязную куртку, на пальцы, обхватившие прут. Потом поднял лампу выше и прочитал то, что было у неё над головой.

Что-то в его лице изменилось — самую малость; до десятки в восприятии я бы этого и не заметил.

— Кира, — сказал он. — Первый уровень.

— Да.

— А второй где? — мужчина приподнял лампу, заглядывая ей за плечо.

И тогда он перевёл свет.

Свет пошёл по земле, по камням, поднялся по моим сапогам, по штанам, по куртке с прихваченным ниткой рукавом. По металлическим накладкам на перчатках. По лицу.

И остановился выше.

Задержался на надписи надо мной. Надолго.

Потом он опустил лампу. Другая рука уже лежала на засове — отодвинуть его он успел, пока разглядывал Киру, — и теперь толкнула засов обратно в гнездо.

Металл лязгнул по камню.

Двое позади него шагнули ближе и опустили багры.

— Так, — сказал лысый. Голос у него стал ровный и очень усталый, как у человека, которому в конце длинного дня принесли ещё одну беду. — Значит, вот оно что.

— Послушайте… — начал я.

— Помолчи пока.

Он снова поднял лампу и посмотрел на Киру. Внимательно, долго, всматриваясь ей в лицо.

— Девочка, — сказал он. — Ты знаешь, что у него за метка?

— Знаю, — сказала Кира.

— И ты сама с ним пришла? Тебя никто не держит?

Кира обернулась ко мне, затем снова посмотрела на него.

— Сама. Он меня спас.

Лысый вздохнул.

— У нас за этой решёткой двадцать три человека, включая детей, женщин и стариков, — он перехватил лампу и свободной рукой проверил, до конца ли вошёл засов. — Мы тут выживаем уже несколько лет, а защищать их некому. Эти двое — насосники, не бойцы. Воду бережём по глотку. И ты хочешь, чтобы я впустил к нам человека с меткой?

— Он не...

— Я не спрашивал, какой он, — жёстко сказал лысый. — Я его не знаю. Я знаю только то, что мне показала Система, а она мне показала, что этого человека сегодня можно убить, и никому за это ничего не будет. Такое просто так не выдают.

Он опустил лампу и посмотрел на меня — прямо, без страха, но и без всякой готовности разговаривать.

— Ты стой, где стоишь.

Я стоял.

Он снова повернулся к Кире.

— Тебя я впущу. Дам воды, поесть и место у стены. Устроишься с нашими девушками. Тебя не тронут, за это я отвечаю, — он положил ладонь на засов и повернулся ко мне. — А ты останешься снаружи...

Глава 10

Кира стояла вполоборота, держась за железо, и смотрела на лысого так, как смотрят на человека, который только что предложил что-то невозможное и сам ещё не понял этого.

— Нет, — Кира крепче обхватила прут и качнула головой.

— Подумай, — лысый не повысил голоса. — Внутри стена, кровля, немного еды и кипячёная вода. Снаружи скоро стемнеет.

— Уже.

Она разжала пальцы. Железо оставило на ладони бурую полосу. Кира вытерла руку о бедро, сделала два шага назад и встала рядом со мной — не за спину, а слева, так что мы оказались плечом к плечу перед решёткой.

— Я с ним пришла и останусь с ним, — сказала она. — Если у вас нет для него места, значит, и для меня нет.

Двое с баграми переглянулись. Лысый поднял лампу к лицу Киры. Она не опустила глаз. Сумку сняла с плеча и поставила у своей ноги, с моей стороны.

— Ладно. Твоё дело, — он отступил от прутьев.

— Воды хотя бы дайте, — я достал из сумки пустую флягу. — Две фляги. Не заходя. Через прутья.

Я просунул флягу в промежуток между прутьями. Проходила впритирку, но проходила.

Лысый обернулся к своим и что-то сказал коротко, одним словом. Один из багорщиков ушёл в темноту коридора и вернулся с ведром. Не полным — на треть; вода плеснула о стенку, когда он опустил ведро на камень.

— Давай посуду.

Он взял протянутую флягу, не касаясь моих пальцев, повернул, посмотрел на клеймо на боку, хмыкнул чему-то своему и опустил в ведро. Фляга булькнула и стала тяжёлой; он вынул её, дал стечь и вернул тем же путём.

Кира подала свою. Её он наполнил точно так же и точно так же посмотрел на клеймо.

— Дальше по улице, шагов четыреста вниз, есть цистерна, — сказал он. — Была. Восемь лет назад была.

— А ближе?

— Ближе только то, что за этой решёткой.

Я откупорил флягу и выпил четыре глотка подряд.

Вода была холодная, с привкусом железа и чего-то травяного, и первые два глотка провалились так, будто я их не пил вовсе. На третьем горло перестало саднить. На четвёртом я остановился, потому что если пить дальше, то остановиться станет трудно.

Я протянул флягу Кире.

— Своя есть, — сказала она.

— Пей из моей. Свою сохрани полной.

Она посмотрела на меня, потом на флягу, потом взяла. Пила долго, запрокинув голову; горло ходило под кожей, и с подбородка сорвалась капля и ушла под ворот. Оторвалась от горлышка, выдохнула, вытерла рот тыльной стороной запястья и вернула мне.

— Ещё глотни, — я придержал её руку, когда она вернула флягу. — До следующей воды неизвестно сколько.

Кира сделала глоток, закупорила и убрала мою флягу в свою сумку рядом с полной.

Я подтянул ремень сумки, переводя её к боку, и посмотрел через прутья.

Лысый всё ещё держал лампу у решётки. Один из багорщиков позвал его из коридора; он отмахнулся, не оборачиваясь.

— Сколько до темноты? — спросил я.

— Час с небольшим, — он поднял голову к полосе неба над двором. — Потом с моря потянет, и станет хуже видно, чем сейчас.

— Ночью здесь ходят?

— Ходят, — он помолчал. — Не мы.

Я посмотрел на двор. Заросшая яма, ступени, кладка в натёках. Ни одной двери, кроме этой. Ни одного окна ниже третьего этажа.

За спиной, в пятидесяти шагах, начинались развалины, где можно было лечь и переждать. Я уже провёл одну ночь в чужом доме с брусом в гнёздах и живым человеком за спиной; лежать в яме под открытым небом было бы шагом назад.

— Ещё вопрос. Тот источник, откуда вы берёте, к нему есть подход снаружи? Не через вашу дверь. Колодец, люк, что угодно.

Он опустил лампу. Огонёк качнулся, и по мокрому своду за его спиной поползли тени.

— Есть, — сказал он неохотно. — Смотровой колодец. Вон туда, за выступ, и по боковой улице. Только там сейчас наши люди работают, и я тебе не сове…

Он не договорил.

По боковой улице бежали.

Я услышал это раньше, чем он замолчал: неровный, сбивающийся топот — так бежит человек, который уже не может выбирать, куда ставить ногу. И сразу за ним, отставая на пару секунд, другой звук, дробный и частый, в несколько пар ног.

Я шагнул с открытого места за выступ стены и увидел его первым.

Из-за поворота выскочил человек. Взрослый, в такой же грубой рубахе, как у багорщиков, только без передника; левая щека у него была рассечена от скулы вниз, и вся эта сторона лица блестела чёрным в сумерках. В кулаке он сжимал обрывок ремня — просто обрывок, ни к чему не прикреплённый, и бежал с ним так, будто это было важно.

— Наш! — сказал лысый.

Засов пошёл из гнезда.

Человек добежал до ступени перед решёткой, попал ногой мимо и начал падать вперёд. Я поймал его за плечо и за ворот, погасил падение и развернул — не к решётке, а к выступу, где стена закрывала от боковой улицы.

Он вцепился в меня обеими руками. Дышал так, что говорить не мог, только тянул воздух и смотрел мне куда-то поверх головы — увидел, наверное, и всё равно не отпускал.

Пальцы у него были мокрые. Не от крови — от воды: рукава мокрые до локтя, и подол тоже, и сапоги оставляли на камне тёмные следы. Он работал в воде и убежал из воды.

— Кто за тобой? — спросил я.

Он мотнул головой в сторону улицы.

— Сколько?

— Пять, — он выдавил это и сразу закашлялся. — Пять или шесть. Савель в колодце. Я не вытащил.

Кира уже была рядом. Сама, без команды, подхватила его под локоть с другой стороны и потянула вдоль стены к открывающейся решётке.

— Живой он? — спросил я.

— Кричал ещё.

Этого было достаточно.

Я отпустил его. Кира повела его последние шесть шагов, лысый распахнул створку ровно на ширину плеча, и двое с баграми втянули человека внутрь так быстро, что я даже не заметил, кто из них его взял.

Створка пошла обратно.

— Внутрь! — лысый протянул руку к Кире.

Кира не взяла протянутую руку и вернулась за каменный выступ. Обе фляги глухо стукнулись в её сумке.

Створка стукнула. Засов лязгнул.

Я не стал смотреть, что там у них за спиной. За углом уже было слышно не только бег, но и голоса: короткие, лающие, с тем захлёбывающимся подвыванием, которое у них обозначает азарт погони.

Стоять здесь я не собирался.

Здесь у меня за спиной была запертая решётка, справа ступени, слева десять шагов открытого двора. Если они выкатятся сюда всей пятёркой, им будет где разойтись, а у меня за спиной — стена, и Кира где-то в этом дворе.

А в двадцати пяти шагах от нас, за поворотом, улица сужалась: там едва разошлись бы трое. Их цепь растянулась вдоль неё.

— За выступ, — сказал я Кире. — Поглубже. И не выходи, пока не позову.

Она уже двигалась.

Я подтянул сумку за спину, застегнул клапан и сжал кулаки. Кожа у перчаток была чужая, разношенная, но за вчерашний день села по руке; ремни я перетянул ещё утром, на одно отверстие туже, и накладки садились на костяшки намертво. Теперь нож не требовался даже для добивания.

Пятеро в узкой улице.

Не пятеро в ряд — пятеро цепью, растянутой шагов на десять, потому что они бежали за одним человеком и торопились каждый сам по себе. Между первым и последним будет две-три секунды. Это не строй. Это очередь.

Я вышел к углу так, чтобы выступ был у меня за правым плечом.

И пошёл.

Первого я встретил на выходе из-за выступа.

Он бежал впереди всех, шагах в четырёх от поворота, с дубиной на плече, и голова у него была повёрнута назад — он что-то кричал остальным, торопил или делил добычу заранее. Он увидел меня в тот момент, когда я уже входил в его шаг.

Ему хватило времени только на то, чтобы начать снимать дубину с плеча.

Я ударил под этот замах, изнутри, левой, в скулу. Голова мотнулась в сторону и назад, ноги ещё шли вперёд. Он начал заваливаться боком, и я добавил правой — коротко, накладкой, в то же место, куда уже пришёлся первый удар.

Хруст я почувствовал перчаткой раньше, чем услышал. Из разбитого рта брызнуло на стену.

Он упал набок и не стал подниматься, дубина выскочила из пальцев и покатилась к моим ногам.

Тонкая строчка мигнула на краю зрения и погасла — читать было некогда.

Я переступил дубину. Наклоняться за ней не стал: мне хватало того, что было на руках.

Второй тормозил в трёх шагах, уже разворачивая короткое копьё поперёк себя. Он был осторожнее первого: не полез вперёд через падающего, а подался в сторону, к стене, чтобы ткнуть меня сбоку.

Я не дал ему выбрать дистанцию.

Шагнул навстречу, поймал древко наружной стороной предплечья — не хватая, а сбивая, так что наконечник ушёл мимо бедра и чиркнул по кладке. Пока он тянул копьё обратно, я прошёл вдоль древка и оказался вплотную.

Вплотную у него ничего не было. Копьё длиной в его рост в такой дистанции — палка, за которую он держался обеими руками.

Я ударил снизу в челюсть. Голова щёлкнула, как у первого, только выше и резче, и он сел на землю. А копьё ещё пару мгновений стояло, упёршись наконечником в шов кладки, и медленно завалилось следом за ним.

Он ещё шевелился. Я наступил ему на кисть, чтобы не нашёл ножа, и добил сверху, в висок.

Двое.

Я успел заметить, что первый был крупнее второго и что у второго на предплечье намотана тряпка — старая, бурая, в несколько слоёв. Кто-то из людей его уже цеплял и не добил.

Третий с четвёртым набежали почти вместе — и вот здесь мне стало тесно.

Тело второго лежало поперёк узкого места, и копьё лежало, и на это ушли те полсекунды, которые они потратили на перепрыгивание. Ровно столько, сколько мне хватило на шаг назад — туда, где улица расширялась.

Один из них, с ножом, перепрыгнул и тут же заорал — тонко, на одной ноте, поворачивая голову назад, к остальным. Не от страха. Он звал. Он отбегал, оглядывался и снова кричал, не выпуская ножа. За поворотом вполне могли быть ещё — проверять вслед за ним я не собирался.

Второй, тоже с ножом, не орал. Он скользнул вдоль стены мимо меня — к выступу.

Туда, где стояла Кира.

Я увидел не его намерение, а его ноги. Как он поставил левую и как развернул под неё бедро. Он не собирался драться со мной. Он собирался пробежать.

Кричащего я оставил.

Второму хватило двух моих шагов. Я догнал его на третьем его шаге и ударил ногой сбоку в опорное колено. Не для того, чтобы убить, а чтобы сложить, и он сел, крутанувшись, и рука с ножом ушла в сторону от меня.

Добил сверху.

Три.

Краем глаза я увидел, как за выступом качнулась тень: Кира ушла глубже за камень, и в её руке было что-то короткое и светлое. Умница. Не выскочила.

Оставшиеся двое (копейщик и тот крикливый с ножом) сообразили, что бежать в мою сторону им незачем, и стали пятиться к колодцу.

Это меня устраивало.

Я пошёл за ними.

Улица здесь расширялась и упиралась в круглую площадку, посреди которой торчал каменный обод колодца — невысокий, в ладонь над землёй, с истёртым краем. Ближе к перекрёстку через улицу шёл деревянный настил на толстых стойках, соединявший верхние ярусы. На нём никого не было. Слева от него в стену уходил боковой лаз, и над лазом лежала плита, съехавшая с опор и подпёршая сама себя; под ней темнело.

Копейщик встал за колодцем и выставил древко. Крикливый заходил мне за спину, мелко переступая и не решаясь начать.

Они хотели, чтобы я ткнулся в копьё, а второй достал меня сзади. План был неплохой. Он требовал, чтобы я пятился вслепую.

Я не стал пятиться. Я обошёл — коротко, приставным, забирая вправо, и вышел так, что обод колодца оказался слева от меня, копейщик прямо, а крикливый вынужден был либо обегать меня по широкой дуге, либо оказаться у копейщика на линии.

Он побежал по дуге. Я услышал, как он сорвался с места.

И вошёл в копьё.

Копьё — это рычаг. Человек, который держит рычаг двумя руками, силён на конце и слаб у своих кистей. Я взял древко чуть выше его переднего кулака, не за наконечник и не за середину. Ухватился там, где оно уже принадлежало ему, и рванул поперёк — не на себя, а вбок и вниз.

Он поехал за своими руками.

Пока он переставлял ногу, я ударил пяткой ему в бедро, снаружи, по мышце. Нога подломилась. Он опустился на одно колено, всё ещё не выпуская древка, и в этот момент мне стало удобно.

Я отпустил копьё, перенёс вес и ударил его правой — раз, в переносицу, и второй раз, когда голова уже уходила, в висок.

Он лёг лицом на обод колодца и сполз.

Четыре.

Крикливый добежал.

Он был последним и понимал это, поэтому шёл не как убийца, а как тот, кому надо проскочить; нож он держал перед собой, будто это могло меня остановить.

Я встретил его на встречном шаге. Левой в корпус, под рёбра — он сложился пополам, и воздух вышел из него со звуком рвущейся тряпки. Правой в голову, сверху вниз, по затылку.

Нож звякнул о камень.

Пять.

Я постоял, опустив руки, слушая. Дышал ровно; сердце шло быстро, но не колотилось. Внутри было то холодное и ясное, что всегда приходило после третьего-четвёртого боя за вечер: усталости ещё нет, «Марафонец» своё отрабатывал, а осторожность уже не мешает.

Никто больше не бежал.

Я вызвал строчки только теперь.

Пять коротких сообщений, одно под другим, и общее внизу.

Уровень: 3 (45/60 Очков Системы).

Двадцать пять за пятерых — по пять за каждого, значит, все второго уровня. До перчаток ради этих очков пришлось бы добивать ножом. Сегодня на кулаках осталась кровь, а в окне — всё, что причиталось.

Я убрал окно.

— Кира, — позвал я, не оборачиваясь. — Иди по середине улицы. Кинжал не убирай.

Она вышла из-за выступа не сразу — секунд через пять, и шла именно так, как я сказал: по середине, обходя тела не по краю у стены, а по открытому. Губы у неё побелели, лицо было собранное; ступала она аккуратно, как по грязи.

Кира переступила брошенное копьё и остановилась возле меня.

— Я только до десяти досчитала, — она показала кинжалом назад. — Думала, дольше будешь.

— Хорошо считаешь, — я отодвинул ногой древко от края колодца.

Кира посмотрела на мои руки, потом мне в лицо. Уголок её рта дрогнул.

— Предупреждай в следующий раз. Я бы хоть отвернулась.

Я усмехнулся и наклонился над колодцем.

— Мне вчера одного мёртвого хватило, — она поджала губы, глядя на гоблина у обода. — На всю оставшуюся жизнь.

И тогда снизу, из-под плиты у бокового лаза, заскрежетало.

Не камень. Железо по камню, коротко и часто, и вместе со скрежетом — голос.

— Эй! Эй, наверху!

Человеческий.

Я упёрся ладонями в обод и заглянул глубже.

Колодец был неглубокий, как такие и бывают: метра три с небольшим до нижней опоры. В стене шли скобы — старые, но толстые, вбитые накрест. На боковой площадке ниже обода стояла лампа с закрытым стеклом, и фитиль в ней горел низко и ровно, и в этом свете я увидел человека.

Он уже добрался до верхних скоб, но дальше не шёл: висел, вцепившись обеими руками в железо, а правой стопой упирался в трубу вдоль стены. Он был плотный, в разорванной рабочей куртке, лысый, с седой щетиной на висках. Лицо посерело от натуги.

— Савель? — спросил я.

— Савель, — сказал он, и голос сорвался. — Ты кто?

— Тот, кто тебя вытащит. Держись, не перехватывайся.

Я перекинул ногу через обод, чтобы лечь грудью и посмотреть глубже.

И увидел, что он там не один.

Слева от него боковой лаз выходил на площадку в полуметре ниже обода. Под съехавшей плитой, в щели между камнем и этой площадкой, шевелилось. Плита придавила обоих поперёк пояса — мелких, раза в полтора меньше тех, что лежали у меня за спиной. Один был близко и уже вытянул руку; когти скребли по скобе в ладони от савельевых пальцев.

Второй, глубже, только поворачивал голову и разевал пасть.

Савель поджал ногу и переставил хват выше.

— Оно меня достанет, — сказал он спокойно, как о погоде. — Раньше не доставало.

Кира опустилась на колени с другой стороны обода. В её руке уже был кинжал.

— Я вижу голову, — сказала она.

Глава 11

— Не двигайся, — сказал я Савелю. — Хват не перекладывай. Ногу оставь, где стоит.

— Да уж стою как умею.

Я снял сумку, поставил у обода и вытянул верёвку. В бухте оставалось метров шесть — для неглубокого колодца хватало.

Тумба у горловины колодца была вытесана вместе с ободом, старая, с забитыми в неё железными штырями. За такую можно было заводить.

— Кира.

— Я вижу, — повторила она, не поднимая головы.

Она смотрела не на меня и не на Савеля, а вниз, на ту руку. Лицо у неё было очень неподвижное.

— Голова доступна? — спросил я.

— С этой стороны — да.

— Тогда убери его. Только не лезь в щель. Оставайся на ободе, работай сверху вниз.

Она кивнула.

Я завёл верёвку за тумбу, оставляя Киру сбоку в поле зрения.

Я слышал.

Слышал, как она переступила, ища упор; как скрипнула подошва по мокрому камню; как она коротко, сквозь зубы, выдохнула и сказала себе что-то одним слогом. Потом стало тихо — по-настоящему тихо, и в этой тишине раздался мягкий, вязкий звук, который ни с чем не спутаешь, и сразу за ним скрежет когтей по железу оборвался.

— Есть, — сказала Кира.

Голос у неё был ровный, а дыхание — нет.

— Второй?

— Он шевелится. До него дальше.

— Обойди по ободу. Не тянись через первого.

Она пошла по ободу, короткими шагами, проверяя ногой мокрый камень. Опустилась с другой стороны. Я закончил вязать петлю и посмотрел вниз.

Второй запрокидывал голову, стараясь дотянуться до неё пастью. Плита держала его поперёк таза; лапы работали вхолостую, скребли по полу. Кира примерилась дважды — ждала, пока он опустит морду, и ударила на третий, сверху, коротко.

Она попала не сразу туда, куда хотела. Вошло сбоку, под ухо, и тварь задёргалась, и Кира дёрнулась вместе с ней, не выпуская рукояти. Тогда она навалилась плечом, продавила и провернула.

Стало тихо.

Она вытащила клинок не с первого раза: пришлось упереться свободной рукой в край камня. Потом села на пятки, держа кинжал от себя, и стала смотреть на лезвие.

— Вытри и убери, — я придержал верёвку коленом и показал на рукав убитого.

— Он скользкий.

— Знаю. Вытри об их тряпьё. Не о свою куртку.

Она сделала, как я сказал. Руки у неё дрожали, но она довела до конца и убрала оружие, и только после этого посмотрела на меня.

— По два дали, — Кира сунула карту в карман и вытерла ладони о штаны. — Четыре всего.

— Теперь свет подержи, — я подтянул петлю к краю обода.

Она спустилась на площадку, подняла лампу и направила свет на скобы.

Савель следил за нами снизу, не тратя дыхания на разговоры.

Я спустил ему петлю.

— Обе руки не отпускай. Просунь голову и одно плечо, потом второе. Верёвка под мышками.

— Учи учёного, — буркнул он и полез в петлю.

Он сделал это медленно и правильно: сначала левую руку и голову, потом переставил хват и вдел правое плечо. Пока он возился, я пропустил ходовой конец за штырь на тумбе, обвёл вокруг, зажал под ступню нижний виток и взял слабину на себя.

Не поднимать — страховать. Последние скобы он одолеет и сам, если руки держат, а у него кисти уже разжимались; мне нужно было, чтобы он не сорвался, пока переставляет ноги.

— Пошёл, — сказал я. — По скобам. Я выбираю за тобой.

Он пошёл.

Первая скоба далась ему легко, на второй нога соскользнула с трубы, и он повис; верёвка натянулась, штырь скрипнул, и я выбрал полметра и держал, пока он ощупью искал опору. Кира опустила лампу ниже и подсветила ему под сапог.

— Правее, — сказала она. — Ещё правее. Там выступ.

Он нашёл выступ.

На последней скобе он выбросил локоть на обод, и я взял его за ремень на спине и вытащил.

Савель перевалился грудью через камень, полежал так пару секунд и сел на землю, вытянув ноги. Куртка у него была разорвана от плеча до лопатки, колено содрано, на голени темнел кровоподтёк во всю ладонь. Он ощупал себя, будто проверял, всё ли доехало.

— Ох, ты ж… — он не договорил и выдохнул сквозь зубы.

Кира подала ему мою флягу, не спрашивая.

Он взял, отпил, закашлялся, отпил ещё и вернул. Потом впервые поднял голову и посмотрел на меня как следует.

И увидел то, что над головой.

Я выбирал из-под него верёвку. Савель посмотрел на красное, потом на Киру, потом на трёх мертвецов, которых от его места было видно, потом снова на меня. И ничего не сказал про метку.

— Наших там не было? — спросил он.

— Один добежал до решётки. Со щекой.

— Пимка, — он поморщился. — Ладно. Хоть один.

— Вас сколько было?

— Трое, — он показал подбородком на колодец. — Я внизу, фильтр перебирал. Пимка наверху принимал, третий у поворота стоял, смотрел.

— Где третий?

— А ты не видел? — Савель поднял голову. — Он у поворота и стоял.

Я вспомнил улицу. Пять тел, один обод колодца, никаких других.

— Не видел.

— Может, утащили, — Савель поскрёб ногтем присохшую к рукаву грязь. — Барма его зовут. Если где увидишь…

Он замолчал ненадолго, потом мотнул головой, будто сгоняя это с себя.