Город Гоблинов. Гром - I

— Я как услышал возню, полез наверх. А они уже у обода. Я обратно, а навстречу эти двое, из лаза. Они там под плитой сидели. Обвал старый, я сам не полез смотреть, кто под ним остался. Голодные, — он потёр запястье, на котором остались белые полосы от скобы. — Ну я и повис между ними и этими. Полчаса, наверное. Может, меньше. Мне-то казалось, до ночи.

Он попробовал встать. Со второй попытки встал, опираясь о тумбу, перенёс вес на правую ногу, потом осторожно попробовал левую — ту, с кровоподтёком, и зашипел.

— Идти можешь? — спросил я.

— Могу. Быстро — не могу.

— Тогда пойдём медленно.

Я смотал верёвку в короткую бухту и убрал в сумку. Савель отцепил от пояса ремешок, нацепил лампу на крюк и стал оглядываться — искал, на что опереться. Кира забрала лампу, освобождая ему руку.

— Погоди, — он захромал к лазу, нагнулся и вытянул из-под обвала багор. Обычный, портовый: длинная рукоять, крюк и шип. — Вот. И опора, и в дело сгодится.

— До решётки дойдём этим путём? — Кира подставила Савелю плечо.

— Я тут двадцать лет дорогу знаю, — сказал Савель. — Решётка рядом, по этой же улице, — он ткнул багром за поворот и опёрся на Кирино плечо. — Дойду.

— Значит, идём.

Мы прошли по улице шагов пятнадцать.

Ровно до того места, где улица выпрямлялась и открывался перекрёсток.

Там камень ударил в обод колодца за моей спиной.

Первый я услышал. Второй увидел: он прошёл мимо Савелева плеча, ударил в сухую кладку и выбил крошку ему в лицо.

Я вскинул голову.

Над улицей, метрах в двух с небольшим, поперёк шёл тот самый настил. Раньше он был пустой.

Теперь — нет.

На нём стояли семеро.

Двое у ближнего края, с пращами, оба третьего уровня, — один как раз докручивал вторую петлю, и я увидел это движение целиком, от плеча до запястья. Пятеро у дальнего края, где к настилу поднималась лестница: копья, ножи, один с чем-то вроде короткого тесака.

Двое прицеливались прямо в наш выход, а остальные двинулись к лестнице.

— Назад! — сказал Савель. — Под доски!

Он показал багром — не в ту сторону, откуда мы шли, а вбок, где под настилом у стены темнело.

Я толкнул его туда.

Не подставился под камень грудью, не закрыл никого собой; просто взял за здоровое плечо и толкнул в нужном направлении, а сам сместился вслед, так что между мной и пращниками оказалась кромка настила.

Третий камень ушёл выше — они уже теряли угол.

— Кира, за мной!

Она шла последней и, когда добежала, сделала то, чего я не успел сказать: присела, поставила лампу за камень и накрыла колпачком.

Свет погас.

Мы оказались в закутке под настилом. Сухое пространство высотой в рост присевшего человека, с наклонной тропой вдоль стены, идущей вверх, к дальнему краю. Сверху сквозь щели между досками пробивались полосы; в этих полосах висела пыль, и когда по доскам проходили, полосы гасли и сдвигались.

Савель схватил Киру за рукав и остановил.

— Не туда. У стены иди, — прошептал он. — Там доски целые. Посередине щель — тебя под ногами увидят.

Она посмотрела наверх, поняла, подхватила лампу и пошла у стены.

Наверху ругались. Слова я не понимал; один всё повторял короткое отрывистое «рак», второй отвечал тем же, только громче. Потом раздался другой голос — отрывистее и злее остальных, и по настилу пошли шаги в сторону лестницы.

Пятеро спускались.

— Савель, — сказал я тихо. — Сколько до лестницы по низу?

— Двадцать шагов. Она выходит вон туда, за поворот. Внизу у неё караулка.

— Пустая?

— Была пустая.

Я оставил его у стены, посадив на корточки. Кира опустилась рядом — не вплотную, на расстоянии, чтобы мы не мешали друг другу локтями.

Под досками пахло сухой пылью и старым деревом. Наверху ходили; сквозь щели сыпалось на плечи, и Савель, не глядя, подгрёб к себе полу куртки.

Кира тронула меня за рукав.

Я обернулся. Она показала пальцем на мою левую руку — там, где повязка, и я понял: край повязки выбился из-под манжеты, пока я держал верёвку, и висел петлёй, светлый в полутьме.

Я подобрал его и заправил.

— Спасибо, — шепнул я.

Она не ответила, только поджала губы и кивнула.

— Сидите здесь, — я коснулся Кириного плеча, разворачивая её к тёмному проходу. — Кинжал достань. Если кто-то выйдет — кричи.

— А ты?

— А я к ним.

Она посмотрела наверх, на щели.

— Их семеро.

— Пятеро уже идут вниз. Наверху останутся двое с пращами, — я перекатил плечи, проверяя, как ходит левая рука; шов на рукаве держал, повязка не мешала. — Двое наверху — это меньше, чем семеро сверху.

Кира ничего не ответила. Только кивнула и подобрала колени.

Я пошёл вдоль стены — не к лестнице, а в другую сторону, к ближнему краю настила.

Там, где стояли пращники.

Настил держали толстые стойки, вкопанные в мостовую; между двумя из них к стене был привален каменный уступ — не то остаток старой лестницы, не то просто сброшенный кусок кладки, вросший в грязь. Он поднимал меня на полметра.

От уступа до нижней перекладины настила оставалось метра полтора. Досягаемо.

Я встал под самым краем и посмотрел вверх.

Прямо надо мной кто-то ходил: доски прогибались и скрипели, пыль сыпалась ровными порциями. Он был раздражён. Он потерял цель и теперь перемещался вдоль перил взад-вперёд, заглядывая вниз то с одного места, то с другого.

Я прижался к стойке и стал ждать. Шаги над головой ушли влево, вернулись, снова остановились. С другой стороны уже стучали по лестнице — надо было успеть раньше пятерых.

С дальнего края крикнули — спросили что-то. Он ответил, коротко и раздражённо, и по голосу было слышно: ничего он не нашёл.

Потом доски надо мной скрипнули иначе — не шагами вдоль, а одним тяжёлым прогибом: он перенёс вес на одну сторону.

Он нагнулся.

Я увидел сначала свисающую руку с пращой, потом плечо, потом чёрную морду, повёрнутую вниз и в сторону. Он смотрел туда, где мы исчезли, и не смотрел прямо под себя.

Я поднялся на уступ, взялся левой за нижнюю перекладину, подтянул корпус — и правой поймал его за запястье.

Он был лёгкий — они все лёгкие против человека. Только обычно до них снизу не дотянешься.

Этот свесился сам.

Я рванул на себя и вниз, добавив весом собственного тела. Он перевалился через перила без крика. Крикнуть он успел уже в воздухе, ударился боком о стойку и упал на мостовую в двух шагах от уступа.

Он был жив. Он даже попытался встать на четвереньки.

Я спустился и добил его перчаткой в затылок. Строка мигнула на краю зрения; читать её я не стал.

Второй пращник увидел, как упал напарник, и выкрикнул два протяжных слога, потом короткий третий. На лестнице шаги сбились и повернули назад.

Времени хватало на один рывок наверх.

Я вернулся на уступ, взялся обеими руками за перекладину, вынес ногу на стойку — там был железный хомут, узкий, но достаточный, и перевалился через перила на настил.

Доски отозвались гулом.

Второй пращник уже бросил пращу и вытаскивал нож.

Он был не трус. Он мог бы побежать к своим, и это было бы разумно, но решил, что успеет достать меня, пока я поднимаюсь.

Он почти успел.

Нож пошёл снизу, в живот, когда я ещё переносил ногу через перила. Я подобрал бедро, принял руку с ножом на предплечье — не на повязку, ниже, и, падая вперёд, вбил плечо ему в грудь.

Мы оба оказались на досках.

У него не было ни веса, ни рычага; нож оказался зажат между нашими телами, и это устраивало меня куда больше, чем его. Я освободил правую, поставил локоть и ударил сверху в лицо. Один раз. Второй.

Потом перехватил его руку с ножом за запястье, выкрутил и добил открытой перчаткой в висок.

Уровень: 3 (59/60 Очков Системы).

Пятьдесят девять из шестидесяти — за обоих пращников.

Я поднялся на ноги, вытирая ладонь о собственное бедро, и посмотрел вдоль настила.

Пятеро шли на меня.

Передние успели подняться обратно к настилу, задние ещё теснились на ступенях. Они занимали лестницу и площадку перед ней. Два копья впереди, за ними тесак, потом ещё двое с ножами. Настил был шириной в полтора человека. Перила с обеих сторон.

Они увидели, что стало с пращниками, и остановились на верхних ступенях.

Хорошее место. Для них.

Я не полез в лоб.

Я пошёл вперёд ровно настолько, чтобы первый копейщик решил, что достанет меня с лестницы, и он ткнул — длинно, от плеча, с площадки. Древко прошло в ладони от моего бока и зацепилось наконечником за стойку перил.

Я наступил на выступившую часть древка.

Он рванул. Копьё не пошло — не потому, что я был тяжелее, а потому, что наконечник заклинило в стойке, а я держал ногой середину. Он бросил древко и потянулся к поясу.

К поясу он не дотянулся.

Я пошёл на него на два шага и ударил правой в челюсть снизу вверх. Он ударился затылком о перила и осел.

Внимание! Вы достигли четвёртого уровня!

Уровень: 4 (6/80 Очков Системы).

Получено 2 свободных очка параметров.

Строка мигнула и ушла. Я не стал её открывать: стоял на чужой лестнице, перед четырьмя, и никакие два свободных очка не сделали бы мой следующий удар быстрее.

Четверо на ступенях увидели, как упал их передний.

Они не отступили и не бросились скопом. Они сделали то, что делают все на лестнице. Задние поджали передних, передние упёрлись, и на две ступени образовалась куча, в которой длинное оружие мешало всем сразу.

Мне это было на руку.

Второй полез сбоку, под мой локоть, с ножом. Он был мелкий и шустрый и целился в подмышку — туда, где куртка не защищает.

Я развернул корпус, встретил его коротким в грудину и, когда он согнулся, добил сверху вниз по затылку.

Третий, тот, что с тесаком, отскочил на две ступени ниже и развернул оружие поперёк лестницы, перегородив её.

Разумно. Он собирался держать дистанцию и ждать, пока я полезу вниз, на его клинок.

Я толкнул на него тело второго.

Не метнул, не сбросил как снаряд — просто подтолкнул ногой по ступеням, и мёртвое поехало само, всем весом. Ему пришлось убрать тесак и отступить ещё на ступеньку, чтобы под ноги не попало.

Этой ступеньки хватило.

Я сошёл к нему в три шага, пока он восстанавливал стойку, поймал его вооружённую руку за предплечье и ударил в лицо. Он не выпустил тесак — этот был крепче предыдущих. Я ударил снова, в то же место, и в третий раз, уже когда колени у него разъехались.

Тесак загремел по ступеням вниз. Гоблин сполз следом, лицом по доскам. Я уже переступал через его плечо: внизу оставались ещё двое.

Двое последних не стали ждать меня на лестнице.

Они сорвались с нижних ступеней и побежали не от меня, а вбок — вдоль стены, туда, где под настилом сидели Савель и Кира.

Один махнул ножом в сторону выступа, за которым сидела Кира, и оба прибавили шагу.

Я пошёл следом, и в этот момент из темноты под досками высунулся багор.

Савель не встал в полный рост и не заорал боевой клич. Он сделал ровно то, что умел: просунул длинную рукоять поперёк узкого прохода на уровне колена, уперев её в стену и придержав ногой.

Передний бегущий поймал её голенью.

Он пролетел два шага, чудом не упав, и ткнулся плечом в камень. Второй перепрыгнул и рванулся дальше. И тогда справа, из-за каменного выступа, шевельнулась Кира. Она не бросилась ему наперерез. Она просто сдвинулась глубже за камень, и гоблин потерял её из виду и на полшага замешкался, поворачивая голову.

Эти полшага я забрал.

Я сошёл с последней ступени сбоку от них, взял ближнего за плечо и развернул его прямо на второго. Они столкнулись; ножи у обоих оказались зажаты между телами.

Первому я ударил в основание черепа — коротко, накладкой.

Второй вывернулся из-под падающего товарища и успел полоснуть меня по бедру — вскользь, через штанину, и я почувствовал только рывок ткани и жжение.

Я поймал его за локоть, вывел из равновесия и добил двумя в голову.

Уровень: 4 (34/80 Очков Системы).

Стало тихо.

Я стоял под настилом и слушал, как где-то наверху всё ещё поскрипывает доска, качаясь на опоре, и как рядом, в двух шагах, тяжело дышит Савель.

Семь.

— Все? — спросил он.

— Все семеро.

Я прошёл вдоль них взглядом: один у перил наверху, трое на лестнице, трое здесь. Ни один не полз, ни один не хрипел. Я не люблю оставлять за спиной шевелящееся — не из жалости и не из жестокости, а потому, что у шевелящегося бывает нож.

Савель, кряхтя, вытащил багор из-под ног лежащего.

Кира вышла из-за выступа, подала ему погашенную лампу. Он зацепил её за ремень и прижал кулак к груди, как прижимают ушибленное, просто чтобы куда-то деть руку.

— У тебя нога, — сказала Кира.

Я посмотрел. Штанина была располосована ладони на две; под ней темнело, но неглубоко — царапина, из тех, что к утру перестают замечаться.

— Потом, — сказал я. — Савель, где здесь можно…

Я не договорил.

Слева, в четырёх шагах от нас, у основания лестницы, в стене была дверь.

Старая, из толстых досок, на железных петлях — та самая караулка, про которую он сказал «была пустая».

Она была не пустая.

Створка пошла наружу — толчком, изнутри, и ударила в каменный выступ, и Кира оказалась прямо перед этим движением.

Я был в четырёх шагах.

Створка врезалась ей в предплечье — не остриём, не железом, просто тяжёлым краем доски через рукав, и Кира мотнулась, но не отскочила в сторону.

Она навалилась обратно плечом.

А из щели между створкой и косяком высунулась рука с ножом.

Глава 12

Савель успел раньше меня.

Он не поднимался — он уже стоял, опираясь на багор, и ему было ближе. Он просто перехватил рукоять двумя руками и завёл крюк в щель, под локоть высунувшейся руки.

Потянул вниз и на себя.

Рука ушла за ним, вытянулась, и Кира, не думая, продавила створку обратно.

Запястье зажало между дверью и косяком.

Тварь за дверью взвыла. Она рванулась, дёрнула плечом, попыталась выдернуть кисть — и от этого рывка створка пошла на Киру, и Кира поехала подошвами по камню.

— Держи! — сказал я.

— Держу!

Она перебросила упор: убрала плечо, развернулась боком и упёрлась бедром в створку — так держат тяжёлую дверь, когда плеча уже не хватает. Ноги у неё встали правильно, одна вперёд, другая назад. Не знаю, кто её этому научил и учил ли кто-нибудь; может быть, она просто десять раз в жизни закрывала дверь против ветра.

Дверь встала.

И тогда у неё освободилась правая рука.

Она не стала ждать меня. Она посмотрела на зажатое запястье, на дёргающиеся когти, потом чуть выше — туда, где в щели, в ладони над зажатой рукой, темнела и хрипела морда, и ударила кинжалом.

Раз. Второй раз, ниже.

Хрип перешёл в бульканье. Когти разжались, нож звякнул о камень внутри, рука обмякла и повисла в щели.

Кира отпустила створку.

Дверь пошла наружу, потому что изнутри её теперь толкал второй — он навалился на своего мёртвого, сталкивая его с дороги. Тело выпало на камень у порога, а следом, через него, полез второй.

Багор Савеля поймал его за ворот.

Старый насосный мастер отступил на здоровую ногу, перенёс вес и потянул. Гоблин перевалился через тело товарища и растянулся на пороге головой наружу, и в этот момент подошёл я, но подошёл к Кире, а не к нему.

Потому что она уже стояла над ним.

Он вставал на четвереньки, вывернув голову, и правая рука у него шарила по камню, ища оброненный нож. Кира наступила ему коленом на плечо — не на спину, на плечо вооружённой руки, придавив её к земле, и ударила сверху вниз, под ключицу.

Он ещё дёрнулся. Она ударила второй раз, туда же, и провернула.

Я стоял в шаге и не мешал.

Плечо она удерживала коленом, Савель держал ворот багром. Я занял открытую дверь: если внутри был ещё кто-то, ему пришлось бы пройти через меня.

Гоблин перестал двигаться.

Кира сняла с него колено, отступила на два шага и села на нижнюю ступеньку лестницы. Стянула сумку с плеча, поставила у ног.

Кинжал она держала на отлёте, от себя, как держат вещь, которую некуда деть.

— Дверь, — сказала она.

Я уже проверял.

Караулка была маленькая: два шага на три, каменные стены, каменный пол. Лежанка из досок у стены, на ней тряпьё. Пустая кадушка в углу. Обглоданные кости и вонь.

Всё.

Третьего там не было.

Я вышел, прикрыл створку и подпёр её выпавшим телом, чтобы не хлопала.

— Чисто, — сказал я. — Двое их было.

Савель опустил багор и тяжело сел прямо где стоял — на приступку у стены. Он подтянул к себе левую ногу, ощупал сапог и стал перевязывать голенище ремешком: тот расхлябался, и голенище съезжало на кровоподтёк.

— Шестнадцать, — сказал он и потряс головой, будто сам себе не верил. — Я, пока шли, считал. Пятеро у колодца, двое под плитой, семеро на настиле, эти двое. Шестнадцать.

— Четверых из них Кира взяла, — я кивнул на неё и отодвинул ногой выпавший нож подальше от ступени.

Савель посмотрел на Киру и присвистнул.

— У нас тут по семь-восемь ходило, — сказал он. — Две недели одни и те же морды. Значит, всё? Значит, кончились?

— Значит, вы знали, сколько их ходит мимо вас, — сказал я. — А сколько их всего — вы не знаете.

Он посмотрел на меня снизу вверх, помолчал и кивнул.

— Твоя правда.

Я подошёл к Кире.

Она сидела на ступеньке, поставив локти на колени, и всё ещё держала кинжал от себя. Пальцы у неё были в крови по вторую фалангу и не разжимались.

Я протянул руку за кинжалом. Кира разжала пальцы только со второй попытки. Я вытер клинок о куртку убитого и вернул ей рукоятью вперёд. Она достала карту и убрала оружие.

— Двенадцать теперь, — Кира сжала и разжала пальцы, убрала карту. — По четыре за этих.

Она ещё раз глянула на порог. Села ровнее, убрала прилипшую ко лбу прядь.

— До второго восемь осталось.

— Доберёшь, — я подал ей сумку, которую она оставила у ступени. Она взяла её уже без дрожи.

Тридцать четыре очка и два свободных очка параметров так и висели в таблице. Тратить их здесь, среди трупов, пока Савеля не довели до своих, я не стал.

Савель опёрся на багор и кивнул на створку:

— Удержала ведь. Я думал, снесёт тебя.

— Я тоже, — она попробовала поднять левую руку и скривилась.

Я оттянул рукав. На предплечье наливалась красная полоса, кожа цела.

— Пальцами пошевели. Теперь согни.

Кира пошевелила пальцами, согнула руку и отобрала её.

— Двигается. Только не трогай пока.

— У Дениса холодное приложим, — я опустил рукав. — Савель, подняться можешь?

Пока он вставал, я поднял с камня свалившийся тесак.

Клинок в полторы ладони, тяжёлый к концу, с щербиной у обуха. Возиться с ним сейчас не хотелось.

Я положил его обратно.

— Савель. Обратно к решётке как?

Он показал багром вверх по лестнице.

— По настилу до конца, там сойти и налево. Или низом, но низ упирается во двор, а через двор я тебе не советую.

— Что за двор?

— Проездной. Два выхода, один вниз к решётке вдоль подпорной стены, другой наверх, к рынку. Место открытое.

Я хотел спросить ещё, но не успел.

Наверху, на настиле, стукнуло.

Один удар — подошва по доске, и сразу тишина; так стучит тот, кто понял, что стучать не надо.

Я поднял голову.

На верхнем краю лестницы, там, откуда десять минут назад спускались пятеро, стоял человек.

Высокий — выше меня, в такой же серо-бурой куртке, как у нас с Кирой, с топором в правой руке. Плечи у куртки были ему широки и висели пустыми. Светлые отросшие волосы падали на лоб, слипшись у виска.

Над ним стояло зелёное.

Он смотрел вниз — на тела у порога караулки, на Савеля с багром, на Киру, сидящую на ступеньке, и на меня.

Потом выше — на метку.

И сделал шаг вперёд.

— Отойди от неё, — сказал он.

Слишком громко: так говорят, когда боятся, что голос сорвётся.

Я не двинулся с места. Парень стоял выше, и на лестнице уклониться от топора было негде. Киру за спиной тоже оставлять не хотелось. Я отвёл руку в сторону, показывая, что не тянусь за оружием.

— Спустись и посмотри, — сказал я.

— Я и отсюда вижу.

— Отсюда ты видишь цвет над моей головой. Больше ничего.

Он перехватил топор поудобнее. Я следил не за топором, а за его ногами. Он стоял на верхней ступени, вес держал на задней, передняя только пробовала. Он ещё не решил.

И тут заговорила Кира.

Она не вскочила. Она подняла руку — ту, в которой ничего не было, и показала ему раскрытую ладонь, а второй показала на порог караулки, где лежали двое.

— Этих двоих убила я, — сказала она. — Вон того — я, у двери. И второго я, на полу. Хочешь посмотреть?

Он моргнул.

— Он тебя заставил?

— Заставил, — сказала она. — Меня живой с этого двора не выпускали, а он заставил не умереть. Ты вообще видишь, что здесь было?

Она обвела рукой.

Он посмотрел. Настил с одним телом у перил. Лестница с тремя. Порог с двумя. Внизу под настилом — ещё три тела. Колодца отсюда видно не было.

— А те, от кого мы уходили, — сказала Кира, — вон там, у колодца. Хочешь, проводим.

Савель поднялся с приступки, опираясь на багор.

— Лев, — сказал он.

Парень на лестнице дёрнулся.

— Ты меня знаешь?

— Я тебя у решётки видел третьего дня. Ты воду просил, тебе Орден, лысый наш, с лампой, через прутья кувшин подавал, — Савель переставил больную ногу и поморщился. — Я Савель. Меня из колодца вон он вытащил. Я там полчаса на скобах провисел, а под плитой ко мне тянулись двое. Не слышал, как я орал?

— Слышал, — сказал Лев. — Я на крик и шёл.

— Ну вот и пришёл.

Топор опустился.

Не сразу — сначала он опустил его до бедра, постоял так и только потом дал руке повиснуть. И стал спускаться, и спускался по очищенным ступеням, глядя под ноги, переступая через тех, кто на них лежал.

Внизу он остановился в трёх шагах и посмотрел на меня прямо.

— Я про твою метку ещё спрошу.

— Сначала человека доведём, — я подхватил Савеля с другой стороны.

Лев сунул свободную руку мастеру под локоть.

— Вам куда?

— К решётке, — сказал Савель. — И пусть кто-нибудь идёт сзади. Я быстро не хожу, а оборачиваться мне сегодня надоело.

Лев вернул топор в карту, убрал её и подставил Савелю правое плечо.

И, когда нагнулся, у него за спиной качнулась и съехала набок длинная рукоять.

Я увидел её раньше, чем понял, что вижу: за поясом, продетый под ремень, у него висел тесак. Длинный, чуть не в полруки, с обмотанной серой тряпкой режущей кромкой. Обмотка сидела неаккуратно, в два оборота, и один конец уже развязался.

— Стой, — сказал я.

Он замер.

— У тебя железо к нему поедет. Придержи.

Лев посмотрел вниз, увидел съехавшую рукоять и торопливо перехватил её свободной рукой, отводя от Савелева бока.

— Не порежет, — сказал он. — Я замотал.

— Ты замотал подолом, — я показал на его куртку: снизу, у левого бока, была выдрана полоса. — Через два поворота размотается.

Он затянул обмотку и закрепил тесак за поясом, подальше от Савеля.

— Ты давно тут? — спросил я.

— Четвёртый день, — он подумал. — Или третий. Я первую ночь не считал, я её на крыше просидел.

Лев облизал потрескавшиеся губы. Кира достала мою початую флягу, вложила ему в свободную руку. Пока он пил, она сама подставила Савелю плечо.

— Спасибо,— он вернул флягу и снова подхватил мастера.

— Тесак не мой, — сказал он, поправляя обмотку. — Ты ведь это спросить хотел?

Я кивнул на ремень:

— Главное, чтобы Савеля им не проткнул. Где взял?

Он поправил Савелю руку на своём плече и зашагал, медленно, подстраиваясь под чужую хромоту. Я пошёл впереди, шагах в пяти; Кира — между нами, вполоборота, поглядывая назад.

— Я с рынка шёл, верхним переулком, — сказал Лев. — Там навесы стоят, торговые. Я думал, найду людей. Нашёл одного. Местный, в кожаном доспехе. Он мне говорит: топор клади, — Лев перехватил мастера поудобнее. — И я не положил. Он полез. У него вот это было, — он мотнул подбородком на тесак за поясом. — Здоровая штука. Он замахнулся, я подставил рукоять и отбил ему руку об косяк. Об угол навеса. Он заорал, выронил и отскочил.

— Ты его добил?

— Нет, — сказал Лев. — Он за навес ушёл. Я стоял и думал, догонять или нет, и тут снизу закричали, — он посмотрел на Савеля. — Ты, значит.

— Я, — подтвердил Савель.

— Ну, я тесак и подобрал. Ножен нет, я подол оторвал и замотал, — Лев помолчал. — У него на поясе пластина висела, вроде вашей карты. Он её не выронил.

Я на ходу оглянулся.

— Какая пластина?

— Ну такая. Плоская, — он развёл большой и указательный пальцы. — Я не разглядывал, мне было чем заняться.