Горе по инструкции

— Вы всё время говорите «хуже», — сказала она. — Как будто есть шкала. Как будто вы стоите выше и смотрите вниз.

— Я не выше, — быстро ответил он. — Я рядом.

— Рядом — это когда можно отойти, — повторила она, почти тем же тоном, что и раньше. — А у вас «рядом» — это навсегда.

Он нахмурился. Не обиженно. Скорее сосредоточенно.

— Но если я уйду, — сказал он, — они останутся одни. Я это видел. Это не теория.

Мария кивнула. Не соглашаясь — признавая факт.

— А если вы не уйдёте, — сказала она, — вы останетесь один. Но с ощущением смысла. Это выгодная сделка.

Он усмехнулся, коротко. Без юмора.

— Вы сейчас звучите цинично.

— Я устала, — ответила она. — Цинизм — побочный эффект.

Он помолчал. Провёл ладонью по колену, будто стирал что-то невидимое.

— Для меня помощь — это ответственность, — сказал он. — Если я уже рядом, я не могу просто… выключиться.

— Вы и не выключаетесь, — сказала Мария. — Вы включены всегда. Даже здесь.

Он посмотрел на неё внимательнее. Слишком внимательно для клиента.

— А вы? — спросил он. — Вы сейчас включены?

Вопрос был не дерзкий. Почти осторожный. И всё равно — лишний.

Мария почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не больно. Привычно.

— Это не про меня, — сказала она.

— Вот именно, — тихо ответил он.

Между ними снова повисла пауза. Ровная. Натянутая. В ней не было победы — только несовпадение. Он говорил о смысле так, будто это что-то снаружи, что можно взять на руки.Она — о границах, как о последнем, что остаётся, когда всё остальное отдано.

— Я не думаю, что вы делаете это из злого умысла, — сказала Мария. — Но вы путаете пользу и необходимость. И платите за это собой.

— А вы, — сказал он после паузы, — путаете контроль и безопасность.

Она посмотрела на него. Долго. В этот момент он был слишком точен.

— Возможно, — сказала она.

Это было максимум, на что она была готова.

Молчание возникло не как пауза по протоколу. Оно просто осталось, когда слова закончились.

Мария не стала его заполнять. Отметила дыхание — слишком ровное, будто под счёт. Спина упиралась в спинку кресла сильнее, чем нужно. Плечи подняты. Кисти лежат на подлокотниках, пальцы чуть напряжены, как перед движением, которое не будет сделано. Во рту сухо. Мысль о глотке чего-то крепкого мелькнула и исчезла.

Она ждала, что он заговорит. Почти была уверена.

Илья сидел напротив, слегка наклонившись вперёд. Не как знак интереса — скорее как привычка не откидываться. Его руки были сложены, но не сцеплены. Он смотрел не на неё, а куда-то между — в пространство, где обычно ищут слова. Не торопился. Не оправдывался. Не предлагал продолжить.

Тишина тянулась.

Мария почувствовала, как в этой тишине становится неуютно именно ей. Обычно клиенты начинали ёрзать. Улыбаться. Говорить что-то лишнее, чтобы вернуть контроль. Этот — нет.

Она заметила, что дыхание сбилось. Сделала его глубже. Медленнее. Не для него — для себя. Илья слегка сменил позу, почти незаметно, как человек, который остаётся, а не уходит. В этом движении не было тревоги. Только присутствие.

Мария поймала себя на раздражении. И на странном уважении — тут же, почти одновременно. Он выдерживал паузу.Не как приём.Как состояние. И это было неожиданно.

Он первым нарушил тишину.

— Вы… — начал и остановился. Слегка выдохнул. — Спасибо, что не стали меня щадить.

Сказал спокойно. Без попытки понравиться. Без благодарственного жеста, который обычно идёт в комплекте. Не посмотрел на неё сразу — будто проверял, можно ли этой фразе вообще существовать.

Мария кивнула. Механически. Как отмечают факт, а не принимают признание.

— Это моя работа, — сказала она. Слишком быстро. Почти резко.

Он поднял взгляд. Короткий, внимательный. Не задержался.

— Я знаю, — ответил. — Но обычно это чувствуется иначе.

Она уловила совпадение не в словах. В темпе. В том, как он не стал разворачивать мысль дальше, не стал объяснять, что именно «иначе». Оставил как есть. Не стал требовать реакции.

Внутри что-то щёлкнуло — сухо, без эмоции. Мария это отметила. И тут же мысленно отодвинула в сторону. Эффект переноса. Контакт. Рабочий момент. Ничего личного.

— На сегодня достаточно, — сказала она. Голос ровный. Чуть холоднее, чем минуту назад. — Мы продолжим, если вы решите.

Он встал не сразу. Снова это движение — не спешить, но и не тянуть. Встал, занял своё место в пространстве, которое ему было предложено.

— Я решу, — сказал Илья. — И да… спасибо. Не как специалисту. Как человеку.

Мария не ответила. Только кивнула.

— Тогда до следующей встречи, — сказала она.

Ни благодарственных слов напоследок, ни жестов. Только короткий взгляд — не ищущий подтверждения.

— До свидания, Мария Сергеевна.

— До свидания, Илья.

Дверь закрылась тихо. Не хлопнула, не зависла, не попросила внимания.

Мария осталась сидеть. Несколько секунд — дольше, чем обычно. Обычно она сразу тянулась к записям, к следующему имени, к пустоте между людьми. Сейчас — нет.

В кабинете стало иначе. Не пусто. И не заполнено. Как после чужого дыхания, которое ещё не рассеялось, но уже не принадлежит телу. Она отметила это автоматически. Изменение фона. Остаточный контакт. Ничего особенного.

И всё же выпрямила спину медленнее, чем всегда.И не сразу стерла его имя из головы.

Он не был спасён.Он не был отвергнут. Он просто вышел — и оставил после себя структуру, в которую она на секунду вписалась сама. Мария закрыла карту. Не сразу — провела пальцем по краю, как будто проверяя, на месте ли плотность бумаги.

Типичный случай.Усталость, перераспределённая в заботу.Человек, который слишком долго держал других, чтобы не смотреть на себя.

Она знала этот контур. Могла бы перечислить этапы. Даже исход — с поправкой на дисциплину.

Тело не соглашалось.

Спина тянула, будто она весь час держала на весу что-то лишнее. В шее — тупое давление, не боль, а напоминание о ней. Ладони тёплые, хотя в кабинете прохладно. Она сжала их, разжала. Ничего не изменилось. Мысль возникла коротко, без слов. Как сбой в алгоритме.Она не стала за неё держаться.

Мария встала, отодвинула кресло, выровняла подушку — жест автоматически точный. Включила свет у окна, хотя день ещё не закончился. Пространство стало жёстче, яснее.

Она не доверяла людям, которые хотят помогать.Слишком часто за этим стояло желание быть нужным. Слишком редко — готовность отступить.

Глава 7

Автобус притормозил раньше остановки — водитель высадил кого‑то между делом, и Мария машинально поднялась вместе со всеми. Потом снова села. До нужной ещё две.

За окном тянулась весна — не радостная, не цветущая, а переходная. Грязный снег лежал островками у бордюров, вода стекала по асфальту узкими ручьями. На деревьях уже были почки, но казалось, что они вот‑вот передумают.

Мария смотрела на отражение в стекле и ловила себя на том, что сжимает зубы. Настолько сильно, что ныли виски. Она разжала челюсть. Потом снова сжала. В животе было холодно — не больно, не остро, а как от сквозняка в подъезде. Неприятно и будто бы неопасно. Она подтянула ворот пальто выше, хотя в салоне было тепло.

— Ничего страшного, — шепнула она себе.

Автобус тряхнуло. Женщина впереди резко повернулась, извинилась, задела Марию локтем. Мария автоматически ответила:

— Ничего, всё нормально, — слишком быстро, слишком привычно.

Они просто волнуются. Мать будет спрашивать, ела ли она. Отец — молчать и смотреть исподлобья. Всё как всегда.

Мария уставилась на табло с бегущей строкой. Буквы расплывались. Она заметила, что третий раз перечитывает одно и то же слово и всё равно не может вспомнить, что там было написано. Внутри поднималось раздражение — глухое, без адреса. Не на родителей. Не на себя. Просто — фоном, как шум двигателя.

— Им тоже тяжело, — подумала она и тут же добавила мысленно: — У них тоже утрата.

Эта мысль всегда ставила точку.

Автобус замедлился у её остановки. Двери раскрылись с привычным выдохом. Люди потянулись к выходу, и Мария вместе с ними встала. Но ноги не двинулись. Она стояла, держась за поручень, и смотрела, как кто‑то выходит, как захлопываются двери, как автобус снова трогается.

Следующая остановка была лишней.

Мария тихо выругалась, нажала кнопку и снова приготовилась выходить.

— Глупости, — сказала она себе. — Что я как ребёнок.

Когда двери открылись во второй раз, она всё‑таки шагнула наружу.

Весенний воздух пах мокрой землёй и прошлогодними листьями. Где‑то капала вода с крыши остановки — размеренно, почти успокаивающе. Мария постояла секунду, прежде чем пойти. Она шла не быстро и не медленно — так, как идут туда, куда нельзя опоздать, но и торопиться незачем.

В кармане завибрировал телефон. Она вздрогнула, хотя экран остался тёмным.

— Ничего страшного, — повторила она ещё раз.

И пошла дальше — к дому, в который всегда можно вернуться.

И из которого каждый раз приходится выходить заново.

Она поднимается пешком — лифт снова не работает. На третьем пролёте пахнет влажной пылью и кошачьим кормом. Дверь знакомая, тёмная, с потёртой цифрой. Замок щёлкает слишком громко.

В квартире тепло. Слишком. Воздух густой, с запахом варёной капусты, стиранного белья и старых духов — тех самых, которыми мать пользовалась ещё тогда, когда Мария ходила в школу. Ничего не меняли. Даже занавески те же, с мелким цветком. Они чуть выгорели, но рисунок узнаётся сразу.

Ковёр в прихожей лежит ровно, без складок. Потёртый угол заклеен прозрачным скотчем. Она помнит это место и всё равно смотрит под ноги. Мария снимает обувь аккуратно, ставит ботинки носками к стене. Не задумываясь. Сумку вешает на тот же крючок, второй слева — первый давно сломан. Пальцы делают это раньше, чем она успевает решить.

Вешалка скрипит знакомо. Скрип успокаивает и раздражает одновременно. На тумбочке — стопка квитанций, календарь с крупными цифрами, ручка на верёвочке. Всё выстроено. Всё правильно. В комнате тихо, только часы на кухне отбивают секунды — чуть громче, чем нужно.

Она проходит дальше и на мгновение чувствует странное: будто стала ниже ростом. Потолок тот же, но плечи сами опускаются. Спина ищет, куда бы прислониться.

На кухонном столе — те же чашки. Белые, с голубой каёмкой. У одной трещина у ручки. Мария помнит, как её уронили много лет назад и решили не выбрасывать — «ещё послужит». Она берёт именно её. Даже не выбирая. Стул скрипит, когда она садится. Ноги не дотягиваются до перекладины — как раньше. Колени сведены, ладони автоматически ложатся на бёдра. Она замечает это только через несколько секунд и не меняет позу.

В этой квартире ничего не требует объяснений. Здесь всё уже решено за неё.

Она делает вдох — запах чая, старого дерева и чего-то тёплого, слишком знакомого — и чувствует, как внутри становится тесно. Словно место для неё здесь по-прежнему есть.Но только маленькое. Мать ставит перед ней чашку — осторожно, чтобы не пролить. Чай тёмный, крепкий, с тонким кружком лимона. Как всегда. Ложка лежит строго справа.

— Пей, остынет, — говорит она мягко. — Тебе сейчас надо тёплое.

Мария кивает. Делает глоток. Слишком горячо — язык слегка обжигает, но она не морщится. Валентина Петровна садится напротив, выпрямляет край скатерти, будто тот мешает разговору.

— Тебе сейчас тяжело, Машенька, — говорит она негромко. — Мы понимаем.

«Мы» звучит уверенно. Закрыто.

— Я переживаю, — продолжает мать. — Ты одна там. Это ведь страшно — одной.

Мария смотрит, как по поверхности чая медленно расходится плёнка.

— Ты похудела, — добавляет мать, нахмурившись. — Щёки совсем ушли. Ты ешь вообще?

Мария пожимает плечами.

— Да.

— Надо нормально, — сразу откликается Валентина Петровна. — Организм не железный. Тем более... после всего.

Она тянется через стол и касается Марии за запястье. Ладонь тёплая, сухая. Давит чуть сильнее, чем нужно.

— Я молюсь за тебя каждый вечер, — говорит мать с облегчением, словно это что-то решает. — Господь не оставляет.

Мария кивает снова. Механически. Мать убирает руку и сразу берётся за чашку, чтобы не держать паузу.

— Сейчас главное — пережить. Перетерпеть. Потом легче будет.

Мария слышит знакомый ритм этих слов.

— Ты молодец, что держишься, — добавляет Валентина Петровна. — Не каждая бы смогла.

Мария открывает рот, будто хочет что-то сказать, но мать уже продолжает:

— Всё наладится. Просто нужно время. И порядок. Когда порядок — и в голове легче.

Она говорит спокойно, почти ласково. Ни одного резкого слова. Ни одного вопроса. Мать смотрит на неё внимательно, ожидая подтверждения — не рассказа, не правды, а согласия.

Мария делает ещё глоток. Чай остыл. Горечь чувствуется сильнее, чем вкус. Она понимает, что здесь от неё не ждут воспоминаний.Только восстановления.

Отец сидит у окна. Стул скрипит, когда он чуть смещается — будто проверяет, не мешает ли. Свет падает сбоку, делает лицо резче, старше. Он слушает молча. Смотрит не на Марию, а куда-то поверх стола — в стекло, в двор, в ветки тополя, которые уже пошли мягкой зеленью.

Мать говорит. О порядке. О времени. О том, что «надо жить дальше». Отец кивает. Один раз. Потом ещё.

— Ну… жизнь она такая, — произносит он наконец, не повышая голоса.

Слова падают тяжело, как гайки на бетон. Мария ощущает, как у неё сводит челюсть. Медленно, почти незаметно. Она разжимает зубы, чтобы не хрустнули. Отец проводит ладонью по колену, выравнивает складку на брюках.

— У всех семьи не сахар, — добавляет он спустя паузу. — Это не только у тебя.

Он говорит спокойно. Не оправдываясь. Не защищаясь. Как человек, который давно всё решил. Мария смотрит на его руки — крупные, с тёмными пятнами, с въевшимся заводским запахом, который не вымылся за годы.

— Ты не маленькая уже, — говорит он, наконец повернув голову. — Сама понимаешь.

Не вопрос. Констатация.

Мать согласно вздыхает, будто он озвучил главное. Мария кивает. Почти автоматически. Тело знает этот жест раньше мысли. Отец больше ничего не говорит. Он присутствует — как шкаф, как стена, как несущая балка. Не двигается. Не мешает. Не помогает.

И именно поэтому спорить не с кем. Она вдруг понимает: если здесь признаться, что было больно, — это прозвучит как упрёк порядку.А порядок важнее неё.

На кухне ставят третью тарелку.Пустую. С краю стола. Мать делает это аккуратно, как всегда — чтобы не звякнул фарфор. Потом ставит рюмку. Маленькую. Не полную.

— Помянуть надо, — говорит она негромко. — Всё-таки человек.

Мария смотрит, как прозрачная жидкость колышется у края. Запах резкий, аптечный. В горле сразу сухо.

— Работящий был, — продолжает мать, усаживаясь. — Не лентяй. Дом вон тянул.

Она кивает куда-то в сторону, будто Эдик всё ещё там, за стеной, чинит кран.

— Не гулял, — добавляет она после паузы. — Сейчас таких мало.

Мария медленно проводит пальцем по краю стола. Лак в этом месте стёрт — маленькая дуга, знакомая с детства. Она считает дыхание. Раз. Два.

— Руки золотые, — говорит мать и вздыхает так, будто речь идёт о вещи, которую трудно заменить.

Отец молчит. Потом поднимает рюмку, не глядя на Марию.

— Хоть мужик был.

Фраза ложится ровно. Без нажима. Как печать. Мария кивает. Снова. Это уже почти рефлекс.

Никто не спрашивает, как он закрывал дверь.Никто — как он смотрел, когда злился.Никто — как в квартире становилось тихо. Слово «дома» не звучит.Слово «страшно» — тоже.

Мать крестится, шепчет что-то быстрое, хозяйственное. Потом тянется за хлебом.

— Ешь, Маш. Ты ничего не ешь.

Мария берёт кусок. Хлеб сухой, крошки липнут к пальцам.

Они поминают его — внимательно, подробно, по пунктам.Как человека. О ней — не говорят вовсе.

Мария ставит чашку на блюдце. Фарфор тихо щёлкает — слишком громко для этой кухни.

— Он иногда… — начинает она и сама удивляется, как хрипло выходит.

Мать сразу подаётся вперёд, будто ловит простуду.

— Маш, ну ты что, — мягко, почти ласково. — Сейчас у всех нервы. Время какое.

Мария кивает. Автоматически. Во рту привкус чая — крепкий, горький, будто передержали.

— Бывало, что он… — она ищет слово и не находит. Плечи тянет вверх, спина становится жёсткой.

Отец не поднимает глаз от стола.

— Не каждый же день, — говорит он спокойно. Не возражая. Уточняя.

Ложка в чашке звякает, когда Мария убирает руку. Она не помнит, зачем брала её.

— Я не про это, — говорит она и сразу же замолкает.

Мать уже режет пирог. Нож идёт ровно, уверенно.

— Ты сейчас просто устала, — говорит она. — Потом всё по-другому вспоминается.

Мария смотрит на разрез — ровная линия, крошки аккуратно собраны пальцем.

— Да, — говорит она, сдавшись. — Да...

Слова ложатся удобно. Как плед. Отец кивает, подтверждая порядок. Разговор течёт дальше — о даче, о соседях, о ценах.Её фраза остаётся между столом и стеной. Не прерванная. Не договорённая. И больше к ней никто не возвращается.

Мать вытирает руки о полотенце — аккуратно, по краю, чтобы не смять. Полотенце висит на том же крючке, что и десять лет назад.

— Развод — он ведь всегда на женщине, — говорит она почти буднично. — Мужики что… а семья на нас держится.

Мария смотрит на её пальцы: сухие, в мелких трещинках. Они двигаются быстро, уверенно. Эти руки умели держать дом.

— Люди ведь не знают, что там было, — продолжает мать и вздыхает, будто заранее оправдывается перед кем-то третьим. — Я же не оправдываю никого. Просто… сейчас такое время.

«Люди». Мария мысленно пытается представить их лица и не может. Только ощущение взгляда в затылок.

— Ты умная, — говорит отец, не поднимая головы. Он аккуратно складывает салфетку пополам, потом ещё раз. — Ты бы справилась.

Он произносит это спокойно. Почти тепло. Мария чувствует, как внутри что-то медленно опускается, будто лифт без тросов. В груди становится тесно. Воздух проходит, но не задерживается.

— Я и справлялась, — говорит она и сама слышит, как это звучит оправданием.

Мать сразу кивает, с облегчением.

— Вот. Я же говорю. Ты сильная девочка.

Слово «девочка» цепляется за кожу. Мария опускает взгляд на свои руки — взрослые, сухие, с коротко подстриженными ногтями. Они лежат на коленях, как положено.

Никто не повышает голос.Никто не спорит. Просто становится ясно: здесь сила — это не жить.Сила — это терпеть и молчать так, чтобы другим было удобно.

Мария встаёт помочь убрать со стола. Никто не просил — тело поднялось само, раньше мысли. Тарелки тёплые, с тонкой плёнкой жира по краю. Она моет их слишком быстро, вода плещется на фартук. В животе тянет, как перед рвотой. Не больно — неприятно, глухо. Горло сжимается, будто она что-то проглотила и не может протолкнуть дальше.

— Маш, ты бы присела, — говорит мать. — Я сама.

Мария качает головой. Висок дёргается. От шума воды становится легче — он глушит слова. Отец за спиной двигает стул. Ножки царапают линолеум. Звук короткий, резкий. Внутри что-то откликается так же — царапает.

Ей хочется сказать что-нибудь резкое. Любое. Чтобы оборвалось. Чтобы стало ясно, где выход. Но в голове вместо слов вспыхивают обрывки: его куртка на спинке стула, мамина фраза про терпение, отцовское «ты умная», её собственное лицо в зеркале — спокойное, чужое.

Злость поднимается волной и тут же теряет направление. Никуда не бьёт. Просто расползается под кожей.

— Ты похудела всё-таки, — снова говорит мать, уже мягче. — Надо есть.

Мария кивает. Кивает слишком быстро. Тарелка звякает о раковину. Слишком громко. Она замирает, ждёт замечания — не следует. «Я просто устала», — говорит она себе, подбирая полотенце, вытирая руки до сухости, до тепла, до покалывания. Усталость — слово безопасное. Его здесь понимают.

Злость остаётся внутри, без имени, без адреса.Как лишний предмет в комнате, который нельзя выбросить, потому что он ничей. Мать долго мешает чай, хотя сахар уже растворился. Ложка звенит о стекло — раз за разом, одинаково.

— Ты можешь пожить у нас, — говорит она наконец, не поднимая глаз. — Ну… пока в себя придёшь.

Мария смотрит на край стола. Скол в форме полумесяца. Он был здесь всегда. Она помнит, как в детстве цеплялась за него коленкой. Отец кивает, медленно, как будто подтверждает не предложение — решение.

— Сейчас одной тяжело. Тут всё своё. Привыкнешь.

Слово «привыкнешь» ложится тяжело, как крышка. От гроба.

— Комната твоя свободна, — добавляет мать поспешно. — Я там только цветы поставила. И коробки разобрала.

Мария представляет эту комнату без усилий: кровать у стены, письменный стол, шторы с выцветшими полосами. Воздух, который не менялся годами. Там всё будет ждать её в том же виде, в каком она ушла.

— Не надо спешить, — говорит отец. — Просто чтобы было спокойно.

Спокойно — значит тихо.Тихо — значит незаметно. Мария чувствует, как внутри что-то медленно сжимается, будто ремень затягивают на один прокол ближе. Она улыбается — автоматически, вежливо.

— Спасибо, — говорит она. Голос ровный. — Я подумаю.

Мать облегчённо выдыхает. Как будто опасный момент миновал. Мария ставит чашку на блюдце. Руки не дрожат. Это почему-то пугает сильнее всего. Она уже знает ответ.Просто ещё не произнесла его вслух.

Мария надевает куртку медленно, попадая рукой не в тот рукав. Исправляется. Молния заедает — на секунду, не больше.

— Ты шарф возьми, — говорит мать и уже тянется к вешалке. — Ветер сегодня.

Мария кивает. Шарф пахнет стиральным порошком и чужим домом. Мать суёт ей в руки пластиковый контейнер. Тёплый. Крышка запотела изнутри.

— Тут суп. Ты ведь не ешь. Хотя бы вечером поешь.

— Поем, — отвечает Мария.

Отец стоит у двери, придерживая её ладонью, как будто она может захлопнуться сама.

— Позвони, — говорит он. — Чтобы мы не переживали.

Она снова кивает. Кивает легко — как человек, который уже согласился со всем сразу.

— Ладно, — говорит мать. — Ты там… не пропадай.

Мария делает шаг в подъезд. Потом второй. Дверь закрывается без звука — мягко, воспитанно. На лестнице пахнет пылью и чьими-то котлетами. Лампочка мигает, собираясь перегореть, но пока держится.

Мария спускается на пролёт ниже и только там останавливается. Вдыхает глубже, чем за весь вечер. Воздух холодный, сырой. Настоящий. Облегчения нет.Есть пустота — ровная, как после наркоза. Она знает: если вернуться — растворится.Станет удобной.Тихой.Правильной.

«Им правда кажется, что они меня спасают.»

Мысль приходит без злости. Почти нежно. И от этого становится страшно. Потому что если это — любовь,то другой у неё никогда не было.

Глава 8

Детское кафе было слишком ярким для этого часа.

Пластиковые столы блестели, будто их только что протёрли, но липкость всё равно оставалась на пальцах. Жёлтые и салатовые стены давили цветом. Музыка играла громче, чем нужно — бодрая, с припевами, которые хотелось не подпевать, а переждать. Пахло картошкой фри и сладким сиропом. Запахи смешивались и становились чем-то единым, густым. От него хотелось пить, но не воду.

Мария сидела у стены. Она пришла рано — настолько, что успела увидеть, как за соседним столом сменились две семьи, а официантка трижды протирала одно и то же место. Чашка перед ней была почти пустой. На дне оставалось тёмное пятно кофе, размытое тонкой плёнкой. Мария делала маленькие глотки, хотя пить там уже было почти нечего. Кофе отдавал алкоголем — мягко, осторожно. Не так, чтобы кружилась голова. Просто тело становилось чуть менее острым. Как если бы кто-то убавил громкость внутри.

Она не торопилась.

Держала чашку обеими руками — не потому, что горячо, а потому что так было удобнее. Локти стояли на столе. Плечи немного опущены. Между глотками проходило больше времени, чем требовалось напитку. Иногда она просто смотрела, как по стене ползёт тень от вращающейся лампы.

Внутренний карман куртки слегка оттягивало вниз — фляжка. Тёплая, согретая телом. Мария знала её вес наизусть. Во втором кармане лежала новая пачка сигарет и зажигалка. Целлофан ещё не был сорван. Картон пах свежей типографией. Она чувствовала это даже сквозь ткань.

Она сигареты не доставала. Просто знала: они на месте.

Рядом за столом мальчик лет пяти визжал так, будто его режут. Мать устало просила говорить тише. Мальчик не слышал — или делал вид. За игровым уголком кто-то плакал уже минут десять без перерыва, с тем особым надрывом, который не означает беды, а только усталость.

Мария сделала ещё один глоток. Алкогольный привкус задержался на языке и исчез. Она поставила чашку обратно и осталась сидеть, слушая шум, как слушают дождь за окном — не вникая, просто позволяя ему быть.