Горе по инструкции

— Стресс, — сказала она себе без интонации. — Острая ситуация. Мозг ищет быстрый способ регуляции.

Объяснение было достаточным. Почти убедительным.

Она надела пальто, проверила, выключена ли плита, и вышла из квартиры. В коридоре было холоднее, чем ожидалось. Её это не удивило.

Организм работал исправно.Значит, всё было в порядке.

Улица была влажной, хотя дождя не было.

Мария шла медленно, подстраиваясь под поток. Асфальт темнел пятнами, люди расходились неровно, как будто каждый шёл в своём темпе и своём направлении, даже когда направление совпадало. Она держала руки в карманах пальто и чувствовала ткань под пальцами — шерсть, чуть колючая, настоящая.

На остановке курили.

Двое мужчин, не глядя друг на друга. Женщина в длинном пуховике затягивалась быстро, как будто торопилась закончить. Дым висел низко, и Мария автоматически сместилась на шаг в сторону, прежде чем поймала себя на этом. Запах был резкий, знакомый. Тело отреагировало раньше мысли: плечи напряглись, дыхание стало короче.

Она отметила это.

В автобусе пахло кофе. Бумажные стаканы, крышки, следы от губ. Кто-то держал бутылку с чем-то тёмным, завернутую в пакет из ближайшего магазина. Она не видела этикетку, но это было неважно. Сам жест был узнаваемым — сжатая рука, чуть наклонённое запястье, как у людей, которые знают, зачем купили.

И мысль снова пришла.

Выпить бы сейчас что-то нормальное.

Формулировка ей не понравилась. Она сразу начала уточнять, как будто давала показания.

Не водку.Водка — это не про вкус. Это про «так принято». Про стол, про тост, про отсутствие альтернативы. Про пустоту после.

Ей никогда не нравилось состояние опьянения. Потеря чёткости. Замедление реакции. Утро потом. Она слишком хорошо знала, что происходит с когнитивными функциями, когда человек пытается «снять напряжение». Слишком много раз слушала это в чужих словах.

Алкоголь не решает.Алкоголь выключает.

Она смотрела в окно, где отражались лица — обрывками, слоями. И понимала это слишком ясно: не чувствовать. Не думать. Снизить уровень шума до допустимого.

Это было не теоретическое знание. Не из учебника.

От этого стало неприятно.

Она отвернулась от стекла и сосредоточилась на маршруте. Следующая остановка. Потом ещё одна. Всё было предсказуемо. Управляемо.

Понимание не делало её ближе к Эдику.Но делало опасно похожей.

Мария сжала пальцы сильнее и вышла на своей остановке, не оглядываясь.

Кабинет встретил её тишиной.

Плотной, выверенной. Такой, какую она сама здесь собирала годами. Нейтральные стены, свет без желтизны, кресла, поставленные на правильном расстоянии — не слишком близко, не слишком далеко. Всё работало. Всё было на своих местах.

Мария повесила пальто, включила лампу, проверила окно. Обычный порядок входа. Руки двигались раньше, чем возникала мысль.

Она села за стол и выдвинула ящик.

Машинально.

Взгляд скользнул внутрь — блокнот, ручки, упаковка салфеток, документы. Сигарет там, разумеется, не было. И быть не могло.

Она задвинула ящик чуть резче, чем нужно.

Раздражение поднялось быстро и ровно, без эмоций. Скорее как холодная злость — на сам факт движения, на эту лишнюю проверку, на то, что тело снова сделало что-то без её разрешения.

Мария выпрямилась, положила ладони на стол.

Реакция на утрату привычного объекта, — отметила она про себя.Формирование заместительного поведения.Перенос.

Слова ложились аккуратно, как карточки в картотеке. Понятные. Проверенные. Безопасные.

Она посмотрела на часы. До клиента оставалось семь минут.

Дыхание было ровным. Пульс — в пределах нормы. Никаких соматических проявлений. Никаких сбоев.

Кабинет оставался тем же.Роль — тоже.

Только слова, которыми она это объясняла, почему-то больше не снижали напряжение.

Она вошла вовремя.Села аккуратно, почти извиняясь за занятое пространство. Сумку поставила у ног, руки сложила на коленях. Голос ровный, без надрыва.

— Он снова сорвался на выходных, — сказала она так, будто речь шла о сломанном чайнике. — Ничего нового. Просто… громче, чем обычно.

Мария кивнула. Медленно. В нужный момент.

Она слушала.Отмечала темп речи, отсутствие аффекта, выверенные формулировки. Женщина не жаловалась — докладывала. Каждый эпизод сопровождался пояснением. Почему сейчас нельзя уйти. Почему потом будет проще. Почему в целом всё не так однозначно.

— Он не всегда такой.

— У нас ипотека.

— Ребёнок ещё маленький.

— Сейчас кризис, сами понимаете.

— Я не хочу рушить семью.

Мария делала пометки. Короткие, почти механические. Слова складывались в знакомую схему. Слишком знакомую.

Сначала она работала правильно.Задавала уточняющие вопросы. Переформулировала. Отражала.

— Вы говорите об этом спокойно, — сказала она. — Как будто это часть быта.

Женщина пожала плечами.

— А что тут чувствовать? Привыкаешь.

Мария отметила, как у неё свело челюсть. Ненадолго. Почти незаметно.

Разговор продолжался. Объяснения становились плотнее, изобретательнее. Каждое — логичное. Каждое — окончательное.

И в какой-то момент Мария перестала ждать паузы.

— Вы не уходите не потому, что не можете, — сказала она. — А потому что пока это для вас привычнее, чем неизвестность. Безопаснее.

Женщина моргнула. Не возразила.

Мария продолжила, не снижая темпа.

— Он бьёт вас, потому что знает: последствий не будет. Вы остаетесь, потому что система работает. Не против вас. Для него.

Она услышала собственный голос — сухой, точный, без обычной мягкости. И не остановилась.

— Вы называете это семьёй, потому что иначе придётся признать, что вы живёте в опасности. А это слишком дорого.

Женщина сжала пальцы. Медленно. Как будто проверяя, свои ли.

В кабинете стало тесно.Мария почувствовала, как тянет в груди. Как язык упирается в нёбо. Мысль о сигарете возникла резко, почти агрессивно. Потом — о глотке чего-то крепкого. Быстрого.

Она откинулась на спинку кресла.

— Я не говорю, что вы обязаны уйти, — добавила она уже холоднее. — Я говорю, что вы всё понимаете. И каждый раз выбираете остаться.

Женщина молчала. Смотрела в пол.

Мария смотрела на неё и ясно видела структуру. Повторы. Защиты. Рационализации. Всё было очевидно. Прозрачно. Почти скучно.

Она не заметила, в какой момент перестала слышать себя.

Дверь закрылась мягко.Слишком мягко — как будто кабинет сам пытался сгладить происходящее.

Мария осталась сидеть. Не сразу встала. Смотрела на пустое кресло напротив — ткань ещё хранила тепло чужого тела. Ничего особенного. Обычный след присутствия.

Она выдохнула через нос.

Слишком жёстко, — отметила она.Без интонации. Как рабочее замечание.

Не «неправильно».Не «опасно».Просто — жёстко.

Мария встала, прошла к окну, приоткрыла его на пару сантиметров. Воздух с улицы был холодным и сухим. Где-то внизу курили. Запах поднялся сразу, уверенно, как если бы знал дорогу.

Мысль возникла не резко — наоборот, спокойно.

Закурить.

Она опёрлась ладонями о подоконник. Почувствовала, как напряглись плечи. Челюсти снова сжались — автоматически, без команды.

Раньше такие мысли она отбрасывала сразу.Фиксировала.Объясняла.Закрывала.

Сейчас — нет.

Она просто позволила ей побыть. Несколько секунд. Чуть дольше, чем нужно.

Ничего не сделала.Не достала сигареты — их всё равно не было.Не налила.Не вышла. Контроль оставался на месте.Просто перестал быть бесшовным.

Мария закрыла окно, вернулась к столу и начала убирать записи в папку. Аккуратно.Как всегда. Но мысль всё ещё была где-то рядом.Не требовала.Ждала.

Глава 3

Последний клиент вышел без спешки. Закрыл дверь аккуратно, как будто боялся нарушить равновесие в коридоре.

Мария сделала пометку, поставила дату, закрыла файл. Рука не дрогнула. День был собран в привычную цепочку: вопросы, паузы, ответы, тишина. Всё — на своих местах.

В коридоре уже шумели.

— Ну что, коллеги, — сказал кто-то бодрым голосом, который держался на кофе и упрямстве, — день сегодня был плотный.

Кто-то хмыкнул. Кто-то поддержал. Слово «плотный» прозвучало сразу несколько раз — как универсальное обозначение усталости, в которой не принято разбираться.

— У меня два переноса и один отказ, — сказала женщина из соседнего кабинета. — Весна.

— У меня наоборот, — ответили ей. — Все пришли. Как на работу.

Мария вышла, закрыла кабинет, повернула ключ. Проверила. Потом ещё раз — по привычке. Взгляды скользнули по ней быстро и так же быстро ушли дальше. Присутствие было отмечено, но не задержано.

— Ты завтра тоже до восьми? — спросила Оля у Марии.

— Да.

— Герой, — сказали без зависти. Скорее с констатацией.

Люди собирали сумки, натягивали пальто, обсуждали расписания на завтра, отмены на следующую неделю, кого куда «перекинуть». Разговоры были короткие, функциональные. Никто не говорил о содержании. Только о форме.

Мария слушала и ловила себя на том, что знает эти фразы слишком хорошо. Они звучали каждый вечер. Немного менялись интонации, но смысл оставался тем же: мы устали, но справляемся.

Лица были уставшими. Не драматично — рабоче. Такая усталость не требует сочувствия, только признания.

Она подумала, что здесь все умеют говорить о боли. Чужой. Правильными словами. В нужной дистанции.

И почти никто не умеет просто быть рядом с ней.

Мария надела пальто, взяла сумку и пошла вместе со всеми — в сторону выхода, где день заканчивался и начиналась другая, такая же нормальная часть жизни.

— Пойдём кофе выпьем? — предложила Оля, уже надевая шарф. — Ну… чтобы ты не сидела одна.

Фраза была выстроена аккуратно. С паузой в правильном месте. Без нажима. Как положено.

Мария кивнула сразу. Даже не подумала, хочет ли. Согласие получилось автоматическим, как ответ на приветствие.

— Тебе сейчас, наверное, тяжело, — добавил Андрей. С тем же тоном, каким говорят о погоде или простуде.

— Если что — мы рядом, — сказала Оля.

— Работу можешь сбавить, — предложил Андрей. — Никто слова не скажет.

Мария поблагодарила. По очереди. Спокойно. Так, как принято благодарить за заботу, которая не предполагает продолжения. Оля и Андрей были коллегами, с которыми Мария общалась ближе, чем с остальными, но вот друзьями их было сложно назвать.

Она ловила интонации. Кто говорил из вежливости. Кто — из привычки помогать. Кто — потому что так делают нормальные люди в таких ситуациях.

Никто не спросил, что именно тяжело.И она не стала уточнять.

Это не было упущением. Скорее — молчаливым соглашением. Про то, что детали здесь не нужны.

Они вышли вместе, плотной группой, обсуждая, в какую сторону идти.

Сегодня — тоже.

В кофейне было тепло и тесно. Столы стояли слишком близко друг к другу, как в местах, где предполагается короткое пребывание и длинные разговоры. Запах кофе перебивал всё — улицу, усталость, чужие духи.

Бариста улыбался одинаково всем. Он принимал заказы быстро, не глядя в глаза дольше положенного. У него была своя нормальная жизнь: смена, очередь, сдача, следующий стакан. В ней не было похорон и «держись».

Мария заказала американо. Без сахара. Это решение показалось ей необоснованно важным.

Кто-то рядом взял латте с сиропом. Кто-то — двойной эспрессо «чтобы выжить». Формулировки были знакомые. Усталость здесь лечили кофеином и разговорами. Иногда — одновременно.

Она слушала вполуха. Обрывки фраз, смешки, жалобы на клиентов и погоду. Всё это создавалось не для того, чтобы быть услышанным, а чтобы заполнить пространство.

Мария подумала, что кофе — универсальный ответ. Им прикрывают паузы, заливают недосказанность, поддерживают иллюзию бодрствования. В их профессии особенно. Если бы кофе лечил травмы, очередей к психологам было бы меньше.

Она сделала первый глоток. Напиток был горячий, ровный, без сюрпризов. Такой, каким и должен быть.

В этом было что-то успокаивающее. Не утешающее — просто привычное.

— Я всё-таки возьму отпуск в июле, — сказала Оля, размешивая сахар. — Если не возьму сейчас, потом уже не вывезу.

— В июле ад, — отозвался Андрей. — Все приходят с одними и теми же запросами. Одиночество, тревога, «я не знаю, чего хочу». Как будто календарь у них общий.

— У них и правда общий, — хмыкнула Оля. — Весной разводятся, осенью лечатся, летом выгорают.

Смеются. Негромко. Так, чтобы не привлекать внимания соседних столиков.

— Я вообще думаю паузу взять, — сказал Андрей. — Годик. Без клиентов. Без этого… — он сделал неопределённый жест рукой. — Постоянного присутствия в чужой жизни.

— А что делать будешь? — спросила Оля без особого интереса.

— Не знаю. Хоть продавцом. Там, по крайней мере, никто не плачет.

— Плачут, — возразила Оля. — Просто по другим поводам.

Мария слушала, держа чашку обеими руками. Кофе уже остыл, но она всё равно делала вид, что пьёт. Слова текли мимо, но интонации цеплялись. Усталость у всех была разная: у кого-то раздражённая, у кого-то ироничная, у кого-то почти гордая.

— Клиенты стали сложнее, — сказала Оля. — Раньше хоть слушали. Сейчас все всё знают.

— Интернет, — кивнул Андрей. — Самодиагностика. Приходят уже с выводами.

— И с обвинениями, — добавила Оля. — Если не стало легче за три сессии.

Андрей фыркнул. Оля пожала плечами.

Мария отметила, как разговор аккуратно обходит её. Не специально — просто по инерции. Её имя не звучало в этих репликах, но и не выпадало. Она была здесь, но как будто вне темы.

О муже не говорили. Не потому, что забыли. Скорее потому, что всё необходимое уже было сказано раньше. Трагедия была учтена, отмечена, закрыта.

— Ладно, — сказал Андрей, допивая. — Завтра снова в бой.

— В бой, — повторила Оля.

Мария кивнула вместе с ними. Интонации она запомнила. Слова — не обязательно.

Они уже собирались расходиться, когда Андрей вдруг замедлился рядом с ней. Остановился так, будто вспомнил что-то в последний момент.

— Маша… — он кашлянул, подбирая интонацию. — Слушай. Я… ну, в общем… соболезную. Правда.

Фраза прозвучала аккуратно. Без лишних слов. Без продолжения. Как галочка, поставленная в нужной графе.

Мария посмотрела на него и кивнула.

— Спасибо, — сказала она спокойно. — Я ценю.

Интонация была ровной, почти рабочей. Такой, какой она обычно отвечала клиентам на сложные признания. Андрей, кажется, это уловил и сразу же сделал шаг в сторону.

— Если что — ты знаешь мой номер, — добавил он и тут же посмотрел на телефон. — Ладно, мне пора бежать.

— Конечно, — сказала Мария.

Он ушёл быстро вместе с Олей, с заметным облегчением. Разговор был закрыт. Тема — тоже.

Мария осталась стоять у выхода, держа в руках уже пустой стакан. Она подумала, что её горе здесь существует в виде коротких, осторожных фраз. Их произносят, чтобы больше к ним не возвращаться.

Это устраивало всех.

Когда все разошлись, в кофейне стало тише. Не пусто — просто свободнее. Столы вокруг освободились быстро, будто разговоры здесь были временными по умолчанию.

Мария осталась. Не потому что некуда было идти. Скорее потому, что выходить сейчас не хотелось.

Она снова посмотрела на пустой стакан. Потом — на стойку.

— Ещё американо, — сказала она. — Самый крепкий.

Бариста кивнул, не задавая вопросов. Для него это была обычная просьба. Он не видел в ней ничего лишнего — ни времени, ни контекста.

Мария села обратно, положив ладони на стол. Сердце билось ровно. Голова была ясной. Слишком ясной.

Когда кофе принесли, она сделала глоток почти сразу. Потом ещё один. Вкус был резче, чем в первый раз. Горечь задержалась на языке дольше, чем нужно.

Она поймала себя на мысли, что ждёт эффекта. Какого угодно. Тепла, ускорения, хотя бы лёгкого шума в голове.

Ничего не происходило.

Не берёт, — отметила она без раздражения. Почти с интересом.

Мария допила кофе медленно, до дна. Встала, убрала за собой чашку и вышла на улицу.

Шаги были уверенными.Темп — привычным.

Просто один способ заглушить оказался слабее, чем ожидалось.

Темнота опускалась незаметно, как всегда в будни. Город не делал из этого события: витрины загорались ровно, светофоры работали по расписанию, люди выходили из офисов с одинаковыми лицами.

Мария шла медленно. Куртка была застёгнута правильно, сумка висела удобно, телефон молчал. Всё выглядело так, как должно выглядеть.

Рядом кто-то смеялся, кто-то спорил о ерунде, кто-то звонил домой и спрашивал, что купить к ужину. Чужие разговоры текли мимо, не задевая, но удерживая — как шум, в котором проще идти, чем в тишине.

На переходе она остановилась вместе со всеми. Зелёный загорелся — и толпа двинулась, не оглядываясь. Мария шагнула следом, почти автоматически.

Когда люди разошлись, улица вдруг стала шире. Тише. Ничего не изменилось — просто исчезла плотность.

Она поймала себя на том, что с коллегами было легче. Не потому что они помогли. А потому что рядом с ними не нужно было ничего чувствовать всерьёз.

Это ощущение держалось недолго.

Мария дошла до угла и остановилась, не имея причины. В теле не было тяжести — только ровная, аккуратная усталость. Такая, какую не спишешь ни на рабочий день, ни на траур.

Она постояла ещё немного, словно проверяя, можно ли просто стоять.

Потом пошла дальше — так же спокойно, так же правильно, как человек, у которого всё в порядке.

Глава 4

Телефон лежит экраном вверх, как будто так честнее.Он гаснет. Загорается. Снова гаснет.

Мария ставит чайник, хотя не уверена, что будет пить. Наливает воду точно по отметке. Закрывает крышку. Щёлкает. Слишком громко для этой квартиры.

Окно приоткрыто. С улицы тянет холодом и чем-то чужим — выхлопами, мокрым асфальтом, чьей-то жизнью. Она прикрывает створку, оставляя щель.

На экране — пропущенный. Имя она не перечитывает. Знает и так.Телефон вибрирует ещё раз и замирает. Как будто даёт время.

Мария садится за стол. Выпрямляет спину. Проверяет, ровно ли стоят плечи. Следит за дыханием: вдох — короче, выдох — длиннее. Рабочая схема. Помогает почти всегда.

В голове прокручиваются возможные первые фразы. Не слова — интонации. Где сделать паузу. Где не ускориться. Где не начать утешать раньше времени.

Она ловит себя на этом и слегка сжимает челюсти.Не сейчас. Сначала — контакт.

Экран снова загорается.Теперь уже без отсрочек.

Мария берёт телефон. Не сразу. Даёт ещё секунду — чтобы голос был спокойным, не тёплым и не холодным. Нормальным.

Она нажимает «принять» и говорит:

— Да.

Голос звучит ровно. Чище, чем она ожидала.Роль села точно.

— Маш… ты взяла?

Голос на том конце сразу, без «привет». Чуть выше обычного. Сорвался на согласной и не извинился за это.

Мария смотрит на край стола. Там, где лак давно потёрся и проступает дерево.

— Да, — говорит она. — Я здесь.

Пауза. Слишком короткая, чтобы быть собранной, и слишком длинная, чтобы быть случайной.

— Я… я не знала, когда лучше звонить. Всё время казалось — не вовремя. Потом подумала, что это глупо. В общем…

Подруга выдыхает в трубку. Шумно. Как будто бежала.

— Ты не помешала, Ира, — говорит Мария. Спокойно. Чуть мягче, чем «да». — Всё нормально.

— Ненормально, — сразу. Почти резко. Потом тише: — Прости. Я просто… Маш, я правда переживаю. Ты как?

Вопрос повисает. Честный. Без подстраховки.

Мария не отвечает сразу. Не потому что ищет слова — потому что выбирает темп.

— Я справляюсь, — говорит она. — Не переживай так.

— Я не «так». Я вообще, — подруга усмехается и тут же глохнет. — Слушай, если ты хочешь, я могу приехать. Хоть на пару дней. Просто быть рядом. Не разговаривать, если не надо.

Мария закрывает глаза на секунду. Не дольше.

— Не нужно, — мягко ответила она. Почти благодарно. — Правда. У меня сейчас работа, приёмы… Мне проще в рутине.

— Ты всегда так говоришь, — осторожно. Не упрёк. Факт. — «Проще в рутине».

— Потому что это правда, — отвечает Мария сразу. Слишком быстро. — Я не одна. Меня поддерживают. Всё под контролем.

Снова пауза. На этот раз тяжёлая.

— Ты звучишь… как будто меня успокаиваешь, — тихо говорит Ира.

Мария чуть улыбается. Улыбка в голос не проходит.

— Это профессиональная деформация, — говорит она. — Прости.

— Маш…

— Правда, — перебивает Мария. Не резко. Точно. — Мне важно, что ты позвонила. Мне этого достаточно.

На том конце кто-то втягивает воздух, словно собираясь сказать ещё что-то.Не говорит.

— Хорошо... Я просто… если что — я рядом. В любое время. Даже если ты не возьмёшь.

— Я знаю, — отвечает Мария. — Спасибо.

Она слышит, как подруга кивает, хотя это невозможно услышать.

— Я, кстати, сегодня вспоминала, как Эдик тогда перепутал соль с сахаром, — говорит подруга вдруг. — Помнишь? Ты ещё сказала, что это «метафора брака», и мы ржали, как идиотки.

Смеётся. Негромко. Смех ломается на втором выдохе, но она его дотягивает. Как будто принципиально.

Мария смотрит в окно. На стекле — отражение лампы и её собственное лицо, расплывчатое, как в воде.

— Помню, — говорит она. — Ты тогда опоздала на поезд.

— Да. И он нёсся по платформе с этим дурацким пакетом. Весь такой серьёзный.Пауза. — Он ведь правда старался, Маш. По-своему.

Мария кивает, хотя подруга не видит.

— Да, — говорит она. Ровно. Без уточнений.

— Слушай… — подруга замолкает, явно выбирая слова. — Я сейчас скажу, наверное, глупость. Но мне всё время кажется, что если бы ты тогда… ну…

Она обрывает фразу на полуслове.

— Прости. Это не моё дело.

Мария чувствует, как автоматически выпрямляется спина. Плечи уходят назад.

— Ты ничего плохого не сказала, — отвечает она мягко. — В такие моменты все ищут «если бы».

— Да? — неуверенно. — Потому что у меня ощущение, что я лезу не туда.

— Это нормально, — говорит Мария. — Ты пытаешься найти опору. Логику. Мозгу так проще.

На том конце снова тишина. Чуть дольше, чем раньше.

— Слушай, — подруга вздыхает. — Ты сейчас со мной опять как с клиентом разговариваешь?

Мария моргает. Один раз.

— Прости, — говорит она. — Привычка.

— Я не против. Просто… я не знаю, как с тобой быть иначе. Ты всё время такая… собранная.

Она замолкает, потом добавляет тише:

— Мне от этого иногда страшно.

Мария сжимает телефон чуть сильнее, чем нужно.

— Тебе не за меня страшно, — говорит она. — Тебе страшно от самой ситуации.

— Возможно, — соглашается подруга. — Но ты могла бы хотя бы сказать, что тебе плохо. Не профессионально. Просто… по-человечески.

Мария открывает рот, чтобы ответить, и закрывает.

— Я справляюсь, — наконец произносит она медленно. — Правда.

— Ты уже это говорила.

— Потому что это всё ещё правда.

Подруга тихо фыркает.

— Знаешь, ты сейчас звучишь как листовка из поликлиники. «Состояние стабилизировано».

Мария почти улыбается.

— Я всегда была занудой.

— Нет. Ты всегда была той, кто держит. Всех.

Пауза.

— Просто иногда хочется, чтобы кто-то подержал тебя. Даже если криво. Даже если скажет лишнее.

Мария чувствует, как напрягается челюсть. Она ловит этот момент сразу. Фиксирует.

— Я ценю твою заботу, — говорит она. — Правда.

— Вот опять, — вздыхает подруга. — «Ценю заботу». Ты не могла бы просто сказать «мне хуёво»?

Мария смотрит на свои руки. На ногти. Аккуратно подстриженные.

— Мне сейчас… сложно, — говорит она после паузы. Это компромисс. — Но я держусь.

— Ладно, — Иране давит. — Я больше не буду... Но я всё равно приеду, если ты передумаешь. Даже без разрешения.

— Я знаю, — отвечает Мария.

Разговор постепенно расслаивается. Слова становятся реже, осторожнее. Подруга ещё что-то говорит — про погоду, про работу, про какую-то ерунду. Мария отвечает. Вовремя. Правильно.

Телефон тёплый в ладони. Она делает вдох. Медленный. Отмечает, как воздух проходит по горлу, цепляется где-то внутри и выходит слишком аккуратно.

— Если что-то изменится, — осторожно продолжает Ира, — ты скажи. Не потом. Не когда уже совсем…

— Скажу, — перебивает Мария мягко. Слишком быстро, но всё ещё в рамках вежливости. — Правда.

— Хорошо, — подруга сдаётся. — Тогда просто… будь на связи.

— Конечно.

Они прощаются без тяжёлых слов. Без обещаний, которые невозможно выполнить.Мария нажимает «завершить». Телефон снова становится просто предметом.Комната — просто комнатой. Она стоит несколько секунд, не двигаясь. Потом ставит чашку в раковину. Ровно. Без звука.

В квартире становится тише, чем было до звонка. Не потому что исчез голос — он ещё держится в воздухе, как остаточное тепло. Как след на коже, который уже нельзя назвать прикосновением.