Горе по инструкции

Роберт Т. Колдунов

Горе по инструкции

Глава 1

Мария проснулась за сорок минут до будильника.

Не потому что что-то приснилось. Просто тело решило, что хватит. Глаза открылись сразу, без привычного тумана. Потолок был серым — утренний свет ещё не определился, день это или просто продолжение ночи. В квартире было холодно. Батареи щёлкали, как обычно, без результата.

Она полежала, прислушиваясь.

Сердце билось ровно. Не быстрее обычного. Дыхание спокойное. В животе — пусто, но не мутило. Горло не сжималось. Никаких признаков истерической реакции. Она отметила это так же, как отмечала бы у клиента: состояние стабильное, витальные функции в норме.

Мария встала.

Пол был ледяной. Она на секунду задержалась, прежде чем наступить — не из-за боли, просто чтобы понять, насколько холодно. Холод оказался терпимым. Значит, можно не надевать носки сразу.

В ванной лампа загорелась не с первого раза. Она щёлкнула выключателем ещё раз, без раздражения. Зеркало показало лицо без сюрпризов: чуть бледнее обычного, под глазами тени, но не те, что появляются после слёз. Кожа сухая. Она провела ладонью по щеке — ощущение было чужим, как будто касалась не себя, а манекена.

Вода в кране пошла ржавая, потом прозрачная. Мария подождала, пока станет холодной, умылась. Щёки покраснели — рефлекторно, без участия эмоций. Это её успокоило. Тело реагирует. Хорошо.

Она почистила зубы, не глядя в зеркало. Зубная паста была почти на исходе — мысленно поставила галочку: купить новую, не сегодня. Сегодня не до этого.

Одежда висела на спинке стула с вечера. Чёрное платье, плотное, без выреза. Колготки. Пальто. Всё проверено заранее: без катышков, без пятен, без лишних деталей. Мария не любила импровизации, особенно в ситуациях, где от неё ожидали определённого поведения.

Она оделась медленно, но без пауз. Движения были точными, экономными. Никакой суеты. Если бы кто-то наблюдал со стороны, мог бы подумать, что она репетировала это утро заранее. Возможно, так и было.

На кухне пахло вчерашним чаем. Чашка стояла там же, где она её оставила. Мария посмотрела на неё и решила не мыть. Не из принципа — просто не имело значения. Она налила воды, выпила несколько глотков. Желудок принял спокойно. Тошноты не было.

Она снова отметила это.

На часах было шесть двадцать. Времени оставалось достаточно. Родители должны были приехать к восьми. Значит, у неё ещё есть полтора часа тишины. Она села за стол, сложила руки на коленях и посидела так несколько минут, глядя в стену.

Мыслей о нём не было.

Это тоже было заметно. Не тревожно — просто как факт. Она не отталкивала воспоминания, не уговаривала себя «не думать». Их просто не возникало. Сознание было занято другим: последовательностью действий, временем, логистикой. Кладбище. Люди. Речь. Прощание. Всё это существовало как схема, не как событие.

Мария подумала, что позже, возможно, накроет. Так бывает. Отложенная реакция. Организм сначала держится, потом сдаёт позиции. Она знала это. Читала, слышала, объясняла другим.

Сейчас же всё было в порядке.

Сердце — ровно. Дыхание — спокойно. Руки не дрожат. Голова ясная. Она даже почувствовала лёгкое удовлетворение от этой внутренней собранности, но тут же убрала это ощущение, как неуместное.

Она встала, проверила сумку: документы, телефон, ключи. Всё на месте. Телефон был без пропущенных. Экран остался тёмным. Мария положила его обратно, не включая звук.

Перед выходом она снова посмотрела в зеркало. На этот раз внимательно. Лицо выглядело так, как и должно выглядеть лицо вдовы на утро похорон: спокойное, чуть отстранённое, без излишней выразительности. Если потребуется, она сможет добавить нужное выражение — слегка опущенные уголки губ, взгляд вниз. Это не было ложью. Скорее — настройкой.

Родители приехали ровно в восемь.

Мария услышала их раньше, чем звонок: шаги на лестнице, знакомый темп — отец чуть быстрее, мать осторожнее, как будто несёт что-то хрупкое. Звонок прозвучал коротко, без нажатий. Валентина Петровна всегда так звонила — вежливо, как будто могла помешать.

Мария открыла дверь сразу.

Мать была в чёрном пальто, слишком аккуратном для такого утра. Волосы уложены, губы накрашены, глаза красные — не от бессонницы, а от слёз. Она сразу шагнула вперёд и обняла Марию, прижавшись щекой к её плечу.

— Бедный Эдик, — сказала она тихо, как будто в комнате мог кто-то услышать.

Мария не ответила. Она позволила обнять себя, не обнимая в ответ. Тело снова сработало корректно: не отдёрнулось, не напряглось. Просто стояло.

Сергей Николаевич зашёл следом. Он кивнул Марии — не как дочери, а как человеку, с которым предстоит общее дело. Лицо у него было хмурое, тяжёлое, без следов слёз. Он не подошёл ближе, остановился у входа, осматриваясь, как будто проверял, всё ли готово.

— Машина готова. Можем спускаться, — сказал он.

Мария кивнула.

Валентина Петровна отстранилась, посмотрела на дочь внимательно, оценивающе. Её взгляд задержался на воротнике пальто, на линии плеч, на волосах.

— Поправь, — сказала она и сама потянулась, приглаживая ткань. — Так лучше. Люди будут смотреть.

Мария позволила. Это было привычно. Мать всегда начинала с внешнего. Внешнее было тем, что она умела чинить.

— Ты бледная, — добавила Валентина Петровна, но без тревоги. Скорее как констатацию. — Ну, ничего. Это понятно. Такое горе.

Она снова всхлипнула, вытерла глаза платком. Плакала она красиво, аккуратно, не размазывая тушь. Мария заметила, что мать плачет по-настоящему. Не по ней. По Эдуарду. По зятю. По тому, как «не должно было быть».

Сергей Николаевич заглянул внутрь кухни.

— Документы где? — спросил он.

— В сумке, — ответила Мария. — Я проверила.

— Хорошо.

Он сел табурет в прихожей, сложил руки, посмотрел в окно комнаты напротив. За окном было серо, сыро, без движения. Он смотрел туда долго, как будто искал в этом виде подтверждение чему-то своему. Потом кивнул сам себе.

— Всё сделано как надо, — сказал он. — Нормально всё.

Мария снова отметила формулировку. «Как надо». Это было их семейное заклинание. Оно подходило к любой ситуации: болезни, смерти, браку, разводу — если бы развод вообще рассматривался как вариант.

Валентина Петровна прошлась по комнате, поправляя незаметные вещи: сдвинула стул, выровняла весящую одежду, подняла с вешалки пылинку, которой там не было. Потом остановилась перед Марией.

— Ты держись, — сказала она. — Ради себя. Ради памяти. Он же… он тебя любил. По-своему.

Мария почувствовала, как у неё чуть свело челюсть. Не сильно. Скорее как предупреждение. Она расслабила её, медленно, чтобы мать не заметила.

— Я держусь, — сказала она.

Это была правда. В той форме, в какой она сейчас была возможна.

Сергей Николаевич встал, подошёл ближе, но так и не посмотрел Марии в глаза. Его взгляд скользнул мимо, остановился где-то на уровне её плеча.

— Если что, — сказал он, — мы рядом. Понятно?

— Понятно.

Никто не спросил, как она жила с Эдуардом.

Никто не спросил, было ли ей страшно.

Никто не спросил, как она спала последние годы.

И Мария не ждала этих вопросов. Она знала своих родителей слишком хорошо. Отец — человек системы: если выдержала, значит, могла. Если не умерла, значит, не критично. Мать — человек порядка: если признать, что дочери было плохо, придётся признать, что плохо было и ей. А это уже опасно.

Они поддерживали траур.Но не её.

Валентина Петровна снова подошла и поправила воротник — уже второй раз, без необходимости.

— Так, — сказала она, глубоко вздохнув. — Поехали. Нельзя опаздывать. Это некрасиво.

Мария взяла сумку. Отец открыл дверь, пропуская их вперёд. Всё происходило спокойно, корректно, без единого лишнего слова.

В машине было тесно и тепло.

Запах — смешанный: дешёвый освежитель с чем-то сладким, старый пластик, мокрая ткань. Мария отметила, что запах не раздражает. Значит, уровень напряжения пока в пределах нормы. Если бы был выше — началась бы тошнота или головная боль. Ничего этого не было.

Отец вёл молча. Руки на руле — уверенные, чуть жёсткие. Он водил так же, как жил: без резких движений, с поправкой на худшее. Мать сидела рядом, сложив сумку на коленях, иногда вздыхала, но негромко. Эти вздохи были адресованы не воздуху — пространству между ними. Мария сидела сзади.

Она начала считать перекрёстки почти сразу.Первый — со светофором.Второй — без разметки, с лужей у обочины.Третий — где всегда тормозят слишком резко.

На пятом она сбилась и начала сначала. Это не раздражало. Наоборот, давало ощущение структуры.

За окном моросило. Не дождь — именно морось, мелкая, упрямая. Такая, от которой зонт бесполезен, а без него неприятно. Небо было низким, серым, без оттенков. Мария подумала, что погода подходит. Не как символ — просто функционально. Никому не будет жарко, никто не вспотеет. Это важно, когда много людей и мало воздуха.

— Машин сегодня много, — сказала мать, глядя вперёд.

— Выходной, — ответил отец.

Диалог закончился. Оба остались довольны: слова сказаны, пустота заполнена.

Мария смотрела на затылок отца. Линия шеи, седина у висков. Она поймала себя на том, что не испытывает ничего, кроме лёгкой усталости от необходимости присутствовать. Это тоже было ожидаемо. Усталость — нормальная реакция на перегруз.

Она снова сосредоточилась на счёте.

На подъезде к кладбищу машина замедлилась. Дорога стала хуже, асфальт — рваным. Мария почувствовала, как её чуть качнуло, и автоматически упёрлась носком ботинка в пол. Тело продолжало помогать, не задавая вопросов.

Запах изменился. В салон потянуло сыростью и чем-то землистым. Она подумала, что этот запах потом будет ассоциироваться с сегодняшним днём. Ассоциации формируются быстро, если их не отслеживать. Она отметила это и отложила в сторону.

На стоянке уже были люди. Немного. Значит, приехали не первые и не последние. Оптимально.

Отец заглушил двигатель, вышел первым. Мать поправила платок, прежде чем открыть дверь. Мария подождала секунду — не потому что нужно было собраться, а чтобы пропустить вперёд. Так проще. Меньше взглядов.

На кладбище было тихо, но не пусто. Звук шагов по гравию, приглушённые голоса, кашель где-то в стороне. Мария шла чуть позади родителей и уже здесь, без усилия, начала замечать людей.

Эта женщина плачет искренне — у неё дрожат плечи, дыхание сбивается.Этот мужчина держится за край пальто — не от горя, а потому что не знает, куда деть руки.Та пара переглядывается слишком часто — из вежливости, из социальной обязанности быть «при деле».

Она не оценивала. Просто фиксировала. Профессиональная деформация, сказала бы она кому-то другому. Сейчас это было просто способом не раствориться.

Кто-то поздоровался, кивнул. Мария ответила так же. Лицо у неё, по ощущениям, было правильным. Нейтральным. Слегка напряжённым — ровно настолько, насколько от неё ожидали.

Она заметила, что никто не смотрит на неё долго. Вдова — объект, к которому опасно приближаться слишком близко. Люди боятся сказать что-то не то. Это облегчает задачу.

О муже она не думала.

Он присутствовал здесь как факт, как причина сбора, как точка в расписании дня. Не как человек. Не как образ. Не как память. Мария отметила это и не стала углубляться. Сейчас в этом не было необходимости.

Она снова услышала собственное дыхание. Ровное. Спокойное.

Отстранение — да.Шок — возможно.

Пока этого было достаточно.

Речь началась без паузы, как будто её включили вместе с микрофоном.

Голос священника был ровным, без акцентов. Он говорил так, будто читал инструкцию, слегка замедляя темп в нужных местах. Мария сначала пыталась слушать, потом поняла, что слова проходят мимо, не задевая. Оставалась только интонация — приглушённая, траурная, выверенная.

Она подумала, что этот голос подошёл бы для любого случая. Не только для сегодняшнего. Его можно было использовать снова и снова, меняя имена, даты, родственные связи. Универсальный голос. Безошибочный.

Священник продолжил почти тем же тоном. Разница была минимальной — чуть больше пауз, чуть ниже голос, больше слов о вечности. Формулировки знакомые, как будто она слышала их раньше. Возможно, слышала. Возможно, просто знала, что именно сейчас должно быть сказано.

«Светлая память».

«Пусть земля будет пухом».

«Скорбим вместе с вами».

Мария поймала себя на том, что мысленно отмечает эти фразы, как клише. Не с раздражением — скорее с профессиональным интересом. Она подумала, что если убрать имена и обстоятельства, текст останется рабочим. Это было бы удобно для службы. Экономия времени. Экономия эмоций.

Она стояла прямо, руки опущены вдоль тела. Пальцы немного замёрзли, но не немели. Холод был поверхностный, терпимый. Она снова отметила это, почти машинально.

Крышка гроба была закрыта.

Мария посмотрела на неё внимательно, без спешки. Лак блестел ровно, без подтёков. Цвет — тёмный, не броский. Она подумала, что мастера хорошо знают своё дело. Всё выглядело аккуратно. Правильно.

Её пригласили подойти ближе. Она сделала шаг — ровно один. Этого было достаточно, чтобы соблюсти ритуал. Дальше она не пошла. Не потому что боялась. Просто не было необходимости.

Подходить ближе значило вступать в контакт.Контакт сейчас не требовался.

Она чувствовала, что если подойдёт ещё на шаг, придётся смотреть иначе. Не на объект. Не на крышку. А на то, что под ней. Это усложнило бы процесс. А усложнение сейчас было лишним.

Мария осталась там, где стояла.

Кто-то рядом всхлипнул. Мать. Тихо, сдержанно, как будто извиняясь за звук. Отец стоял неподвижно, глядя куда-то мимо. Его плечи были напряжены, но лицо — закрытое. Он не смотрел на гроб. И не смотрел на неё.

Речь продолжалась. Слова ложились ровным слоем, не проваливаясь, не задерживаясь. Мария подумала, что это похоже на снег, который сразу тает, не успев стать заметным. Хорошая метафора, отметила она и тут же отложила её. Сейчас не время для метафор.

Она не чувствовала пустоты.И не чувствовала боли.

Это тоже было показательно. Отсутствие реакции — тоже реакция. Она знала это. Знала и принимала как рабочую гипотезу. Осознание придёт позже. Так часто бывает. Сначала — функциональность. Потом — последствия.

Когда церемония подошла к концу, Мария поняла это не по внутреннему ощущению, а по тому, как люди начали двигаться. Шаги, повороты, неловкие паузы. Ритуал был завершён.

Она ещё раз посмотрела на гроб — не дольше, чем требовал момент. Затем отвела взгляд.

Она не осознавала потерю.Не потому что не могла.

Потому что не позволяла себе контакт.

После церемонии люди стали подходить по одному.

Не сразу — с паузами, будто выстраивались в очередь внутри себя. Мария стояла на месте, не делая шага навстречу. Это упрощало процесс: если она не двигалась, от неё не ждали лишнего.

— Держитесь, — сказала женщина в сером пальто.Голос мягкий, натренированный. Такие говорят с детьми и больными.

Мария кивнула.

— Спасибо.

Женщина задержалась на секунду дольше, чем нужно. Ждала продолжения. Мария не дала. Женщина кивнула в ответ — слегка разочарованно — и отошла.

Следующий.

— Соболезную, — сказал мужчина, которого Мария видела пару раз в подъезде. Он смотрел не на неё, а куда-то сбоку, как будто проверял, не смотрят ли на него другие.

— Спасибо.

Он ушёл быстро. Ему было важно зафиксировать присутствие и двигаться дальше.

Коллега с работы подошла осторожно, почти боком. Лицо напряжённое, губы поджаты.

— Если что… — начала она и замолчала.

— Спасибо, — сказала Мария раньше, чем фраза нашла продолжение.

Коллега кивнула. Этого оказалось достаточно.

Формулировки повторялись. Менялись лица, интонации — минимально. Смысл оставался прежним. Мария ловила себя на том, что запоминает не людей, а именно фразы. Как если бы собирала материал.

«Держитесь».

«Сил вам».

«Такой молодой ещё».

«Это всегда неожиданно».

Она отмечала, кто говорит искренне — таких было немного, но они не задерживались, не требовали реакции. Сказали — ушли.Кто ждал ответа — смотрел пристально, чуть наклоняясь вперёд, как будто от её слов зависело что-то важное для них самих.Кто пришёл «отметиться» — говорил быстро, с облегчением, словно выполнял неприятную, но обязательную процедуру.

Мария реагировала одинаково на всех. Кивок. Короткое «спасибо». Взгляд — в пределах нормы, не слишком долгий, не избегающе короткий. Она знала этот диапазон. Знала давно.

В какой-то момент она поймала себя на том, что может предсказать фразу ещё до того, как человек её произнесёт. Это было почти смешно. Почти. Уголки губ едва заметно дёрнулись, но она вовремя остановила это движение. Юмор сейчас был бы воспринят неправильно.

— Ты как? — спросила дальняя родственница, и в этом вопросе было больше любопытства, чем участия.

Мария посмотрела на неё секунду дольше обычного.

— Нормально, — сказала она. — Спасибо, что пришли.

Родственница удовлетворённо кивнула. Ответ её устроил.

Мария подумала, что «нормально» — очень удобное слово. Вмещает всё и ничего не объясняет. Она мысленно отметила это как удачную формулу.

Люди продолжали подходить. Поток был ровным, предсказуемым. Она чувствовала лёгкую усталость — не эмоциональную, а когнитивную. Слишком много одинаковых сигналов, слишком мало вариаций. Мозг начинал экономить ресурсы.

Она поймала взгляд отца. Он стоял в стороне, наблюдая, как она справляется. Не вмешивался. Мать была занята слезами другой женщины — та плакала громче, и это требовало внимания.

Мария снова кивнула кому-то, сказала «спасибо» и подумала, что если бы сейчас кто-то спросил её о себе — не о муже, не о горе, а именно о ней — она бы, скорее всего, не ответила. Не потому что не хотела. А потому что вопрос был бы некорректно сформулирован.

Люди не спрашивали.

Это было удобно для всех.

Когда подошло время прощаться, Мария это поняла не сразу.

Просто люди начали смещаться ближе. Плотнее. Кто-то шагнул вперёд без очереди, потом извинился. Кто-то, наоборот, замер, как будто боялся оказаться слишком близко. Движение стало вязким, медленным, как в воде.

Земля была тёмной и мокрой. Комья лежали аккуратно, лопатой их уже разровняли. Мария отметила, что копали недавно — края ещё не осыпались. Значит, всё по графику. Никаких задержек.

Финальные слова прозвучали чуть громче остальных. Не потому что они были важнее, а потому что так было принято. Голос снова был ровным. Интонация — сочувственная, но без риска сорваться. Мария поймала себя на том, что ждёт внутри отклика — как реакции на стимул.

Вот сейчас, подумала она.Сейчас должно быть.

Она прислушалась к телу.

Грудь — спокойно.Горло — свободно.Глаза — сухие.

Она позволила паузе растянуться, не вмешивалась. Иногда реакции запаздывают. Это нормально. Она знала примеры. Знала случаи. Знала формулировки.

Лопата ударила о землю глухо, без металлического звона. Звук оказался неожиданно мягким. Кто-то всхлипнул рядом — не резко, с надрывом, а как будто по инструкции, на нужном такте. Мария повернула голову и тут же отвернулась. Не из-за неловкости. Просто не было причины смотреть.

Она снова ждала.

Слёз.Дрожи.Пустоты — хотя бы её.

Ничего.

Вместо этого было странное ощущение ясности. Как в моменты, когда наконец понимаешь, что делать дальше. Не облегчение — скорее отсутствие сопротивления. Мысль шла ровно, без скачков. В голове не шумело.

Мария отметила это почти с интересом.

Если бы сейчас был сеанс, она бы задала уточняющий вопрос. Про телесные ощущения. Про дыхание. Про мысли. Сейчас она просто фиксировала данные.

Кто-то сказал:

— Прощай.

Слово прозвучало буднично, почти неразличимо. Мария подумала, что «прощай» — очень перегруженное слово. Слишком много значений. Возможно, поэтому оно сейчас не сработало.

Земля легла ровным слоем. Без суеты. Без резкости. Всё происходило так, как должно происходить. Мария чувствовала, что от неё ждут реакции. Не демонстративной — хотя бы минимальной. Опущенного взгляда. Задержанного дыхания. Чего-то узнаваемого.

Она чуть медленнее вдохнула. Этого оказалось достаточно.

Внутри она сделала вывод, спокойный и логичный:значит, горе ещё не дошло.

Так бывает. Сначала организм держит. Потом отпускает. Это защитный механизм. Она не видела в этом проблемы. Не сейчас.

Контроль работал исправно.Эмоции — в режиме ожидания.

Мария отвела взгляд от земли и подумала, что позже, возможно, будет хуже.Но это будет потом.А сейчас — всё под контролем.

Поминки проходили в зале без окон.

Мария отметила это сразу. Воздух стоял плотный, тёплый, с запахом майонеза и горячего хлеба. Столы накрыли аккуратно, даже старательно. Белые скатерти, одноразовые тарелки, пластиковые вилки, которые гнулись при первом же нажатии.

Еду раскладывали молча. Не из уважения — просто так было удобнее. Мария смотрела, как чья-то рука ровно выкладывает ломтики колбасы, поправляет салфетку, убирает крошки. Движения уверенные, отработанные. Как будто этот сценарий уже много раз запускался и всегда заканчивался одинаково.

Кто-то произнёс тост.

Коротко.Правильно.Без лишних слов.

Мария подняла рюмку вместе со всеми. Сделала глоток. Водка была холодной и резкой, как и положено. Горло отреагировало сразу, тело — позже. Она поставила рюмку на стол и сразу взялась за вилку. Так делали почти все.

Разговоры пошли быстро. Сначала вполголоса, потом свободнее. Темы всплывали осторожно, но не задерживались: погода, дорога, цены, кто как добрался. Кто-то сказал, что в этом году весна странная. Кто-то кивнул слишком активно.

Мария слушала и отмечала, как легко речь соскальзывает с утраты на бытовое. Без усилий. Без стыда. Как будто между «его больше нет» и «передай хлеб» нет никакой дистанции.

Она ела медленно, не потому что не хотелось, а потому что не было нужды спешить. Жевала тщательно, считая движения. Майонез оказался слишком жирным, картофель — недосоленным. Она мысленно отметила дисбаланс вкусов и тут же поняла, что это наблюдение лишнее. Но убирать его не стала.

Кто-то рассмеялся. Сразу же извинился. Смех оборвался неловко, но не болезненно. Жизнь аккуратно возвращалась на свои рельсы, не оглядываясь.

Мария почувствовала усталость.

Не резкую.Не обрушивающуюся.

Просто ровное, тяжёлое ощущение, как после долгого дня, где слишком много контакта и ни одного перерыва. Голова оставалась ясной, тело — послушным, но внутри нарастало раздражение, не имеющее чёткого адреса.

Она поняла, что устала не от утраты.И не от пустоты.

Она устала от людей.От их голосов.От их присутствия.От необходимости быть здесь правильно.

Мария аккуратно отодвинула тарелку и подумала, что это, пожалуй, первый за день момент, который ощущается честно.

Глава 2

Холод пришёл раньше будильника.

Мария проснулась с ощущением, что в квартире кто-то оставил окно открытым. Она полежала несколько секунд, считая вдохи. Три — нормально. Четыре — тоже. Сердце билось ровно, без рывков. Тело было тяжёлым, но послушным.

Она встала.

Вода в душе сначала пошла ледяная, потом выровнялась. Она стояла под струёй, не закрывая глаза, и отмечала: давление стабильное, температура терпимая. Плечи расслабляются медленно. Шея — нет. В зеркале — обычное лицо. Чуть бледнее, чем нужно, но без отёков. Глаза сухие. Это она тоже зафиксировала.

Полотенце висело там же, где и всегда. Она вытерлась, не торопясь, как будто время не имело значение.

Кофе оказался слишком крепким. Она добавила воды, не меняя выражения лица. Оделась в то, что приготовила с вечера: тёмное, простое, без пуговиц, которые могут застрять. Проверила карманы. Ключи. Телефон. Всё на месте.

И уже на кухне, между глотком и вдохом, мысль появилась.

Короткая. Чужая.

Хочется закурить.

Она замерла с кружкой в руках. Мысль не имела образа — ни сигареты, ни дыма. Просто импульс. Как зуд, который нельзя почесать, потому что он не на коже.

Мария отметила его сразу. Не как желание — как симптом.

Её раздражение было почти профессиональным. Она никогда не курила. Запах табака вызывал у неё тошноту ещё со студенческих лет. Даже чужие куртки, пропахшие дымом, она старалась не трогать. Эдик курил иначе — тяжело, с нажимом, так, будто каждая сигарета что-то доказывала. Дым въедался в шторы, в постель, в разговоры. Она ненавидела это.

Мысль не имела на это права.

Она сделала ещё один глоток кофе. Поставила кружку в раковину. Импульс не исчез сразу, но ослаб, как если бы его признали.