Горе по инструкции

Подруга опаздывала.Мария не проверяла телефон. Впервые за день от неё ничего не требовали. Лена появилась сразу с шумом. Сначала — коляска, застрявшая колесом в дверном проёме. Потом голос:

— Подожди, стой, я сказала стой!

Потом — ребёнок, который не стоял. Мария узнала Лену ещё до того, как та показалась целиком: по интонации, в которой одновременно были извинение, угроза и смех.

— Маш, прости, — сказала Лена в пространство, продолжая бороться с дверью. — Мы тут чуть не умерли по дороге.

Она наконец втащила коляску внутрь. Следом вбежал старший — в кроссовках со светящейся подошвой. Он сразу направился в сторону игровой зоны, не оглядываясь.

— Стой! — крикнула Лена ему в спину. — Я сказала — стой!

Ребёнок ускорился.

— Отлично, — пробормотала она и повернулась к младшему. — А ты чего ноешь? Мы же уже пришли.

Младший продолжал ныть. Не громко, но настойчиво, как фоновый звук. На Лене висело всё сразу: рюкзак, сумка с подгузниками, пакет из супермаркета и чужая куртка, которая явно не принадлежала ни одному из детей.

— Не трогай это. Не трогай! Господи, куда ты полез… — она наклонилась, задела коляску, та скрипнула. — Маш, привет.

— Привет, — сказала Мария.

Лена улыбнулась ей на секунду — быстро, будто между делом, — и тут же снова исчезла в материнском режиме.

— Подожди секунду. Секунду, я сказала.

— Ма-а-ам…

— Не сейчас.

Мария поднялась. Без слов придержала дверь, когда Лена попыталась развернуть коляску. Отодвинула стул. Подняла варежку, упавшую под соседний стол, и положила её на коляску. Лена заметила это только через пару секунд.

— Спасибо, — сказала она автоматически и тут же добавила: — Я клянусь, я раньше была другим человеком.

Мария чуть заметно хмыкнула. Старший уже исчез в глубине игровой зоны. Оттуда доносился грохот шариков и чей-то победный визг.

— Он снимает куртку сам? — спросила Мария.

— Теоретически — да, — ответила Лена. — Практически — только если ты не торопишься жить.

Она стянула с младшего шапку, тот возмутился.

— Я знаю, тебе не нравится. Мне тоже, — сказала она ему ровным голосом.

Коляска наконец встала у стола. Лена выдохнула и на секунду замерла — просто стоя, не двигаясь. Потом посмотрела на Марию.

— Ты давно тут?

Мария кивнула.

— Видно, — сказала Лена, глянув на почти пустую чашку. — Ты всегда так делаешь. Пьёшь так, будто время можно растянуть.

Мария снова взяла чашку в ладони.

— Иногда получается, — сказала она.

Лена усмехнулась и полезла в рюкзак.

— Так. Если я сейчас не закажу еду, они меня съедят. Причём не фигурально.

Из игровой зоны донёсся крик:

— Ма-а-ам!

— Я здесь! — автоматически отозвалась Лена, даже не поднимая головы.

Мария отметила это почти профессионально. Как рефлекс.Как дыхание. И подумала, что шум в кафе стал будто чуть ровнее — не тише, а просто привычнее.

— В саду опять сопли, — сказала Лена, разрывая трубочку от сока. — Я уже не различаю, где наши, где общие.

— Мам, он меня толкнул!

— Потому что ты встал перед ним.

— Я просто стоял!

Лена протянула младшему салфетку.

— Высморкайся. Нет, не в рукав. В салфетку. Да, вот так. Молодец.

Она села наконец напротив Марии и на секунду прикрыла глаза.

— Школа — это отдельный ад, — сказала она. — Эти чаты… Я иногда думаю, что нас туда специально добавляют, чтобы сломать психику.

Мария кивнула.

— А сад — чтобы добить, — добавила Лена. — Там каждую неделю новый вирус. Я уже не лечу — я угадываю.

Старший вернулся к столу за водой, пролил половину.

— Ничего, — сказала Лена. — Всё нормально. Мы дома так же живём.

Она достала из рюкзака запасную футболку.

— Я раньше думала, устают те, кто работает по двенадцать часов, — сказала она, просовывая ребёнку голову в горловину. — Оказывается, нет.

— А кто? — спросила Мария.

— Те, кто работает круглосуточно, — Лена усмехнулась. — Без выходных и больничных.

— Мам, я хочу есть.

— Ты ел.

— Это было давно.

— Это было двадцать минут назад.

Мария заказала новый кофе и медленно сделала глоток, стараясь незаметно вытащить фляжку и подлить в кофе. Музыка ударила громче, чем нужно. Лена заметила железку в руке подруги и посмотрела так, словно увидела не фляжку, а еще людей на необитаемом острове. Мария без слов взяла стакан и подлила Лене.

Кто-то в соседнем углу заплакал так, будто потерял не игрушку, а смысл жизни.

— Цены видела? — продолжила Лена. — Я вчера стояла у кассы и считала в голове, что можно не брать. Не потому что нет денег. А потому что принцип.

— Принцип усталости, — сказала Мария.

— Вот! — Лена посмотрела на неё с благодарностью. — Именно. Когда просто не хочешь платить за йогурт, который исчезнет за две минуты.

Младший потянулся к её стакану.

— Нет. Это мамино.

— Хочу!

— Я тоже хочу. Но это не аргумент.

Она снова улыбнулась — устало, криво.

— Мы не спим, — добавила Лена. — Он просыпается. Потом я. Потом старший приходит с вопросом о смысле жизни в четыре утра.

— И что ты отвечаешь? — спросила Мария.

— Что утром поговорим, — сказала Лена. — Утром никто не спрашивает.

Мария улыбнулась. Почти незаметно. Она слушала. Кивала. Иногда вставляла слово. Но в основном смотрела. Как Лена режет котлету на мелкие куски.Как автоматически вытирает стол.Как разговаривает сразу в три стороны. Жизнь происходила рядом с ней — громкая, неровная, перегруженная. Не страшная.Не счастливая.

Просто — чужая.

Дети на несколько минут исчезли в игровой зоне. Там что-то гремело, мигало и пищало так, будто внутри тестировали сирену. Лена смотрела им вслед, не двигаясь. Потом сказала — как будто между делом:

— Я иногда в туалете сижу дольше, чем надо. Просто чтобы никто не трогал.

Она усмехнулась и тут же прикрыла рот ладонью, будто это была не шутка, а признание. Мария хмыкнула.

— Минут на десять? — спросила она.

— Если повезёт — на пятнадцать, — ответила Лена. — Сижу и думаю: если сейчас кто-нибудь постучит, я заплачу.

Они засмеялись. Коротко. Неловко. Слишком громко для правды.

— Я правда думала, что всё будет иначе, — сказала Лена, уже тише. — Что я буду всё успевать. Что будет… ну… радость.— Она повертела трубочку в стакане. — Никто не говорит, что ты можешь любить и одновременно хотеть исчезнуть на полчаса... Или навсегда.

— Или что усталость не проходит после сна, — добавила Мария.

Лена посмотрела на неё внимательно.

— Да. Вот это.— Она кивнула, словно Мария сформулировала что-то важное. — Я была готова к первому, — сказала Лена. — Правда. Планировала. Читала. Настраивалась.— Она выдержала паузу. — А второй… — она пожала плечами. — Он просто случился.

Слова повисли.

— Ну, ты понимаешь, — быстро добавила она и тут же улыбнулась. — Я их люблю. Конечно люблю.

Мария кивнула. Она действительно не понимала. И понимала слишком хорошо.

Дети закричали что-то радостное из-за горки. Лена сразу поднялась.

— Сейчас. Иду. Я здесь.

Она пошла к ним быстрым шагом человека, который давно не принадлежит себе. Мария осталась за столом. Кофе остыл. Алкогольный привкус почти исчез. Но тело всё ещё было тише, чем обычно. На несколько минут — этого оказалось достаточно.

Лена вернулась за стол, уже с соком, липкими салфетками и чужой машинкой, которую кто-то сунул ей в руку по дороге.

— Старший у меня был по всем правилам, — сказала она, усаживаясь. — Мы прям готовились.— Она усмехнулась. — Таблицы, календари, статьи. Я тогда думала, что если всё изучить, то будет проще.

Мария кивнула.

— Хотела быть хорошей матерью, — добавила Лена и будто сама удивилась этим словам. — Не просто нормальной, а хорошей.

Она сказала это без пафоса — как констатацию факта. Как задачу, которую однажды поставили и больше не пересматривали.

— А второй… — Лена пожала плечом. — Ну… получилось как получилось.

Она сказала это тише. Почти между делом. Мария смотрела в чашку. На дне осталась мутная кофейная полоса.

— Аборт тогда… — Лена замялась, потёрла край стола пальцем. — Ну, ты понимаешь.

Она не договорила. Не потому что боялась — потому что так было принято. Ни одна из них не подняла взгляд. В этот момент из игровой донёсся визг, потом грохот и победный крик:

— Ма-а-ам!

Лена вздохнула, поднялась снова автоматически.

— Иду! Иду! Не ори так!

Когда она вернулась, разговор уже ушёл. Машинка каталась по столу, оставляя мокрые следы от сока. Мария подумала, что в этой жизни есть темы, которые всегда говорят вполголоса. Не потому что стыдно. А потому что громко — нельзя.

Лена смотрит на неё чуть дольше обычного. Не в упор — скорее боковым зрением, между тем как вытирает младшему рот салфеткой.

— А ты как? — спрашивает она.

Вопрос простой. Без нажима. Почти автоматически — как «будешь сахар?». Мария не задумывается.

— Нормально.

Слово выходит гладким. Отработанным. Лена кивает слишком быстро. Так кивают, когда не хотят уточнений.

— Ну и хорошо, — говорит она и тянется за стаканом.

Обе понимают, что это неправда. И обе делают вид, что правда здесь ни к чему. Младший тянет Марию за рукав:

— Смотри!

Она наклоняется, смотрит на криво собранную башню из кубиков.

— Красивая, — говорит она.

Башня падает. Ребёнок смеётся. Мария тоже улыбается — чуть позже, чем нужно. И этого достаточно, чтобы разговор не возвращался назад. Сначала проливается сок. Стакан летит набок, липкая оранжевая лужа расползается по столу и капает на пол.

— Ай! — кричит старший.

— Я же говорила, не ставь туда! — одновременно говорит Лена и тянется за салфетками.

Младший в этот момент решает, что это отличная возможность залезть под стол.

— Стой. Стой-стой-стой. Господи, куда ты…

Коляска слегка откатывается. Кто-то начинает плакать — неясно, из-за сока или из принципа. Другой смеётся так громко, что оборачиваются за соседними столами.

— Простите, — автоматически говорит Лена сразу всем: Марии, официантке, воздуху.

Потом, наклонившись к детям, шепчет сквозь зубы:

— Если вы сейчас не сядете, я вас обоих… я вас очень сильно…

Фраза обрывается и превращается в усталый выдох. Мария подхватывает салфетки, промакивает стол. Кто-то роняет ложку. Она поднимает. Кто-то снова ноет. Музыка орёт детские песни с неестественным энтузиазмом.

Мария делает глоток кофе. Алкоголь почти не чувствуется на языке — только тепло, медленно расползающееся под рёбрами. Шум вокруг становится плотным, вязким. Он накрывает её целиком. Мысли — те, которые обычно звучат громче всего, — тонут в детском визге и хлопке крышек. Тело постепенно отпускает плечи. Челюсть разжимается. Она не чувствует радости. Просто боль отступает на шаг.

Впервые за долгое время.

Подруга собирает вещи быстро, привычно, будто складывает не куртки и варежки, а саму себя.

— Я иногда завидую тебе, — говорит она легко, почти на ходу.— Честно.

Смеётся, уже наполовину отворачиваясь к детям. Мария улыбается сразу.Автоматически.Как кивают на «спасибо». Ничего не отвечает. Лена надевает куртку на младшего, поправляет капюшон старшему, ещё раз извиняется — уже неясно, за что именно. Дети тянут её в разные стороны.

— Всё, идём, — говорит она. — Скажи «пока».

— Пока! — кричит один.Второй уже бежит к двери.

Мария поднимает руку.Не машет — просто поднимает. Остаётся сидеть. Кафе мгновенно заполняется другим шумом — чужим, безымянным.Новые дети.Новые родители.Те же крики. Во внутреннем кармане фляжка тёплая, почти живая.В другом — пачка сигарет и зажигалка.Целые.Неначатые. Она допивает кофе.

Горечь сильнее, чем раньше.Алкогольный привкус почти исчез — остался только след, как от лекарства, которое перестало действовать. Мария ставит чашку на стол и не спешит вставать.За стеклом кто-то смеётся, кто-то орёт, кто-то тащит ребёнка за руку. Она смотрит, как липкое пятно от сока на полу уже вытерли, но оно всё равно заметно — если знать, куда смотреть.

Мария знает. И остаётся сидеть ещё немного.

Глава 9

Кухня была освещена только верхним светом, без настольной лампы. Он всегда говорил, что так ярче видно. Эдик курил у приоткрытого окна, локтем упираясь в раму, и дым не сразу выходил наружу — сначала зависал, смешиваясь с запахом подогретой еды. На столе стояла бутылка, почти пустая, с отклеившейся этикеткой, не в центре, а сбоку, рядом с солонкой. Как будто её туда случайно поставили и забыли убрать.

Мария мыла посуду. Вода была слишком горячей, но она не убавляла — так быстрее. Движения шли по порядку: тарелка, кружка, нож, снова тарелка. Пальцы скользили по керамике, иногда цепляясь за края, и она чуть сильнее сжимала губы, когда вода обжигала кожу. На подоконнике лежали таблетки — разложенные по дням, аккуратно, без коробок. Она краем глаза проверила, все ли на месте, и вернулась к раковине.

Он затушил сигарету не сразу, постоял ещё, глядя куда-то вниз, во двор. Пепел упал на подоконник, и Мария автоматически потянулась за салфеткой, вытерла, сложила её вдвое и бросила в мусор. Плечи были чуть подняты, как будто она держала их так уже давно. Она этого не замечала. Вечер был обычный. Просто вечер.

Таблетки лежали на столе россыпью, без блистера, рядом с хлебницей. Белые, розовые, одна жёлтая — Мария различала их на ощупь, не глядя. Она провела пальцем по поверхности стола, собирая крошки, и сдвинула таблетки ближе к краю, чтобы не мешали. От дерева тянуло холодом, и ладонь на секунду задержалась, будто примеряясь.

— Ты от давления не пил, — сказала она, не поднимая головы. Голос вышел ровным, как если бы она напоминала про выключенный свет.

Эдуард сидел, откинувшись на спинку стула, и массировал шею двумя пальцами. Потом махнул рукой, задел стакан, жидкость плеснула, но не пролилась. Он потянулся за сигаретами, щёлкнул зажигалкой. Мария почувствовала, как дым сразу лег в горле, чуть сдавил, и она сделала вдох через нос, медленный, чтобы не закашляться.

— Да нормально всё, — сказал он и улыбнулся, не глядя на неё. — Я знаю своё тело. Не начинай.

Он взял одну таблетку, поднёс ко рту, но вместо воды сделал глоток из стакана. Мария заметила, как он поморщился, и машинально сжала пальцы, ногти упёрлись в кожу. Она поставила чайник на плиту, даже не проверив, пустой он или нет. Плечи оставались поднятыми, и в шее тянуло, будто там застряла тонкая проволока. В комнате было тихо, если не считать его дыхания и щелчка зажигалки. Всё выглядело как обычно.

— Я завтра заеду в аптеку, — сказала Мария, глядя в раковину. Вода шла тонкой струёй, тёплой, почти горячей, и пар оседал на кафеле мутными пятнами. — И надо бы коммуналку оплатить, там срок.

Она выключила кран и вытерла руки о полотенце. Ткань была влажной, пахла вчерашней стиркой. За спиной щёлкнула зажигалка. Эдик не ответил. Пауза растянулась, наполнилась шумом вытяжки и далёкими голосами из телевизора. Мария почувствовала, как воздух в груди становится плотным, и вдох пришлось делать чуть глубже, чем обычно.

— Ты сейчас о чём? — спросил он наконец. Спокойно, без интонации. — О том, что денег нет?

Она обернулась. Он стоял у окна, прижимая телефон к уху плечом, и смотрел вниз, на двор. Сигарета тлела между пальцев, пепел вытянулся длинной серой полосой. Мария покачала головой, слишком быстро.

— Нет, я не это имела в виду. Я просто… чтобы не забыть. Там скидка, если до пятницы успеть.

Эдик усмехнулся, стряхнул пепел в пепельницу.

— Ты всегда так говоришь, — сказал он, всё так же не глядя. — Сначала «просто», потом начинается.

У Марии пересохло во рту. Она почувствовала вкус кофе, оставшийся с утра, горький и холодный. Язык неловко упёрся в нёбо, и она сглотнула.

— Я не начинаю, — сказала она и тут же добавила тише: — Я же не про тебя. Я про счёт.

Она сделала шаг к столу, подвинула кружку, выровняла лежащие рядом бумаги, хотя они и так лежали ровно. Плечи сами собой подались вперёд. Дыхание стало коротким, как после быстрой ходьбы. Эдик повернулся, посмотрел на неё внимательно, будто примеряясь к словам.

Звук вышел короткий, сухой. Не громкий — просто резкий, как если уронить тяжёлый предмет с небольшой высоты. Ладонь Эдика ударила по столу, и кружка у края дрогнула, чуть провернулась, оставив на дереве тёмный круг. Таблетницы съехали на сантиметр, одна легла боком.

— Так и говори нормально, — сказал он. — А то потом сама путаешься.

Мария дёрнулась раньше, чем поняла почему. Плечи поднялись, живот втянулся, ступни плотнее упёрлись в пол. В груди стало пусто, будто воздух из неё выдавили, и следующий вдох вышел шумным, неровным. Пальцы онемели сразу, от кончиков к запястьям, холод поднялся по ладоням, как от металлической поверхности зимой.

Тишина после удара была плотной. Слишком аккуратной. Телевизор продолжал говорить, но слова не складывались. Мария смотрела на стол, на сдвинутые предметы, и не могла вспомнить, как именно держала руки секунду назад. Колени слегка подрагивали, этого было достаточно, чтобы она это заметила.

— Ты чего так реагируешь? — сказал Эдик спокойно, почти удивлённо. Голос был ровный, без напряжения. — Я же не тебя.

Он сел обратно, подтянул к себе стакан, сделал глоток. Стекло тихо стукнуло о стол. Мария кивнула, слишком быстро, и сразу же опустила плечи, как будто их кто-то нажал сверху. Сердцебилось неровно, с паузами, и в этих паузах было особенно слышно собственное дыхание.

— Да, — сказала она и сама не узнала свой голос: тише, чем собиралась. Она подвинула кружку обратно, выровняла таблетницы, провела пальцем по столешнице, стирая влажный след. Кожа под подушечками пальцев была холодной, будто стол стоял на сквозняке.

Эдик говорит сразу, не делая паузы, как будто продолжает разговор, а не что-то исправляет. Объясняет ровно, без нажима. Говорит про работу, про смену, про то, что голова гудит с утра. Про давление — «опять прыгнуло», про спину — «заклинило к вечеру». Его голос спокойный, даже усталый, как у человека, которому и так тяжело, а тут ещё приходится что-то разъяснять.

— Я просто нервный сегодня, — говорит он и тянется за сигаретой. — Ты всё принимаешь близко. Я же никого не тронул.

Дым ложится между ними тонкой полосой. Мария кивает, не сразу, с задержкой, будто догоняет движение собственной головы. Шея тянет, в висках пульсирует. Она чувствует, как тепло возвращается в пальцы, и вместе с этим появляется неприятная липкость в ладонях. Хочется вытереть их о джинсы, но она оставляет руки на коленях.

Она думает, что действительно среагировала резко. Что тело подвело. Что в последнее время она стала слишком чувствительной, плохо спит, много думает. Вспоминает свои же фразы из кабинета — про перенос, про усталость, про накопленное напряжение. Они всплывают сами, без усилия, как заученный текст.

— Извини, — говорит она тихо, и слово выходит гладко, без сопротивления.

В груди становится тесно, но это знакомое ощущение, рабочее. Она выдыхает медленно, считая про себя, как учила других. Сердце постепенно выравнивается, паузы между ударами сокращаются.

Эдик кивает в ответ, уже отвлекаясь, как будто вопрос закрыт. Мария снова тянется к столу, проверяет, на месте ли таблетки, ровно ли стоят кружки. В голове крутится короткая мысль — «перегнула» — и оседает где-то ниже, в животе, тяжёлым, неловким комком.

Мария сидит ровно, чуть сдвинувшись к краю стула. Между ней и столом появляется лишних несколько сантиметров — она не отслеживает момент, когда это происходит. Колени прижаты друг к другу, ступни стоят полностью на полу, как будто так устойчивее. Спина напряжена, но она воспринимает это как правильную осанку, как привычку держать себя.

Внутри звучат короткие фразы, сухие, без образов. Не как мысли — как подписи под происходящим. Это не насилие. Он просто вспыльчивый. Все иногда срываются. Формулировки знакомые, аккуратные, без лишних слов. Они ложатся одна за другой, закрывая пустоты, чтобы не пришлось туда смотреть.

Она следит за дыханием, старается сделать его ровнее. Воздух застревает где-то под ключицами, не опускаясь ниже. Плечи слегка приподняты, но она этого не чувствует — только усталость в шее, тупую, фоновую. Ладони всё ещё прохладные, пальцы медленно сгибаются и разгибаются, как будто проверяют, на месте ли они.

Она садится так, чтобы быть дальше, и находит это положение удобным. Думает, что просто так лучше слышно. Что свет не бьёт в глаза. Что стул здесь устойчивее. Мысль о том, чтобы пересесть ближе, не возникает вовсе — как не возникает мысль убрать руку от горячей поверхности, если она уже научилась не касаться.

Мария кивает сама себе, почти незаметно. В теле остаётся напряжение, но оно больше не выглядит лишним. Оно встраивается, становится частью обстановки — как шум за окном или запах табака. Она принимает его за норму и сидит так дальше, не проверяя, можно ли иначе.

Разговор сворачивается сам, без точки. Слова заканчиваются, как заканчивается сигарета — Эдик снова тянется к пачке, чиркает зажигалкой, открывает окно. Дым ложится в комнату привычно, не задерживаясь. Телевизор включается почти сразу, на низкой громкости, как фон, который не требует участия. Он смотрит в экран и между делом спрашивает, что будет на ужин, тем же тоном, каким спрашивают про погоду.

Мария встаёт. Пол под ногами холодный, это ощущается отчётливо. Она идёт на кухню, берёт нож, доску, достаёт продукты. Руки дрожат — не сильно, ровно настолько, чтобы это можно было не заметить. Она ставит пальцы правильно, как учили, и режет медленно, аккуратно. Ломтики получаются одинаковыми, почти красивыми. Нож стучит о доску с равным интервалом.

Запах еды постепенно перебивает табак. Дыхание выравнивается не сразу — сначала рывками, потом тише. Тело остаётся собранным, как после долгого ожидания, но снаружи этого не видно. Телевизор бубнит из комнаты, Эдик кашляет, снова затягивается. Вечер возвращается на своё место, и Мария продолжает готовить, не проверяя, почему плечи всё ещё не опускаются.

Мария вспоминает это сейчас — не как сцену, а как набор ощущений. Кухня без точных очертаний, звук удара без формы, пауза без времени. Она отмечает, почти технически: тогда не стало страшно. Сердце не ускорилось так, чтобы запомнилось. Ноги не потянулись к выходу. Мысль о том, что нужно уйти, не возникла — как не возникает мысль закрыть окно, если не дует.

Она помнит, как осталась сидеть. Как продолжила делать то, что делала. Тело вело себя прилично: не кричало, не требовало. Всё было в пределах нормы. Даже позже, прокручивая это внутри, она не находила слов, которые стоило бы подчеркнуть. В памяти не было красного, только серое и ровное.

Фраза всплывает сама, без интонации, как подпись под снимком: он ведь не ударил. Она произносится внутри так же спокойно, как тогда, и ложится на место, не цепляясь ни за что. Рядом с ней — тишина, в которой можно жить, если научиться дышать короче.

Ощущение остаётся телесным: как если бы пространство стало меньше на пару сантиметров со всех сторон. Не больно. Просто тесно. И чтобы в этом поместиться, приходится объяснять себе — снова и снова — почему это не считается.

Глава 10

В квартире горит верхний свет — неярко, но и не уютно. Он не согревает, просто обозначает пространство. Мария закрывает дверь, не прислушиваясь, щёлкает замком и сразу проверяет второй. Без паузы. Ключи остаются в замке на секунду дольше, чем нужно, потом она вытаскивает их и кладёт на тумбу. Не в чашу для мелочи, а рядом. Как есть.

Сумка скользит на пол, прислоняется к стене. Куртка снимается наполовину: сначала один рукав, потом другой, но она не вешает её, а бросает на спинку стула. Свитер остаётся на ней. Носки тоже. В комнате прохладно, но не настолько, чтобы это имело значение. Она отмечает это так же, как отмечает свет.

Телефон лежит экраном вверх. Время мигает в углу. Цифры меняются, но она не следит. Часы на стене тикают громче, чем обычно, или ей только кажется. Она не проверяет батарейку.

Мария проходит на кухню, включает чайник и тут же выключает. Пауза между этими действиями слишком короткая, чтобы быть осознанной. Она стоит у раковины, кладёт ладони на край столешницы. Холод чувствуется сразу, через кожу. Пальцы немного немеют, и это приятно — конкретное ощущение, не требующее объяснений.

Она не плачет. Не садится. Не смотрит в окно. Движения идут по очереди, как пункты списка, который давно выучен: снять, положить, пройти, включить, выключить. В голове пусто. Не тишина — именно пусто, как после резкого отключения света, когда глаза ещё не успели понять, что смотреть больше некуда.

Мария открывает холодильник, смотрит внутрь, закрывает. На дверце остаётся её отражение — вытянутое, бледное, с тенью под глазами. Она не задерживает взгляд. Проходит мимо зеркала в прихожей так же, не замедляясь, будто знает: если остановиться, придётся что-то уточнять.