Саймон по прозвищу Питер

— Как обычно, командир, — ответил Дженкс, опускаясь в кресло.

Гарольд подошёл к небольшому окошку, закрытому ставней, и постучал. В проёме показалось мужское лицо.

— Четыре виски, Хантер. Ты не против, падре?

— Нет, — ответил Питер и подошёл к камину, пока остальные оживлённо разговаривали.

— Впервые во Франции? — спросил Маккей.

— Ну, как там дома? — обратился Гарольд к Дженксу. — Хорошие спектакли идут? В следующем месяце мне, кажется, полагается отпуск, но, пожалуй, немного подожду. Хочется выбраться весной и заодно посмотреть страну. Что в Англии думают о войне, Дженко?

— К лету всё закончится. Весной готовится большое наступление, и Фриц долго не выдержит. Немцы голодают, приличных резервов у них больше нет. Восточный фронт уже не имеет значения, хотя события под Салониками их здорово огорчили. Победа будет одержана на Западе, причём очень скоро. Усвоил, старина?

— Старая добрая Англия! — воскликнул Гарольд. — Но неужели они действительно во всё это верят, падре?

— Верят, — ответил Питер. — Признаться, я и сам сомневался, успею ли попасть сюда до конца войны. Наверняка американцы должны вступить в неё и изменить положение.

— Возможно, к этому времени в следующем году. Хотя я сомневаюсь. А ты что думаешь, Скотти?

— Да откуда мне знать! Надоела мне эта война. Слушай, командир, а как насчёт поездки в лес, о которой ты говорил?

— Отличная мысль. Не хочешь с нами, падре? Там работает лесозаготовительная команда, и мне нужно договориться с ними о дровах. Сегодня можно раздобыть машину. Поместимся все.

— Меня не считайте, — сказал Дженкс. — Пора идти докладывать о прибытии. Жаль, конечно.

— Я с удовольствием поеду, — ответил Питер. — К тому же главный капеллан поручил мне навестить этих людей.

— Вот и прекрасно! Значит, поездка будет вовсе не увеселительной. Выпьешь ещё, падре? Нет? Ну, тогда я выпью. Как у тебя, Скотти?

Через десять минут трое офицеров уселись в большой автомобиль и плавно тронулись с места. Сначала они ехали вдоль реки, затем свернули на крутую дорогу, поднимавшуюся в лес.

Питер, только что прибывший из Лондона, откинулся на сиденье и наслаждался поездкой. Он и не подозревал, что в Нормандии существуют такие великолепные леса. Мир казался ему удивительно прекрасным.

Всё происходившее было совершенно не похоже на то, что он прежде представлял себе, и Питер решил просто наслаждаться каждым мгновением.

Лес состоял преимущественно из елей и сосен. Солнечные лучи проникали между прямыми стволами, оставляя причудливые узоры на мягком ковре земли. На коричневом фоне ярко зеленели остролисты, а на открытом участке среди ещё голых буков уже пробивалась свежая зелень диких гиацинтов.

Время от времени между округлыми холмами открывались виды на далёкую нормандскую равнину за извилистой рекой. Затем деревья вновь смыкались вокруг дороги, и казалось, будто автомобиль стремительно мчится между наступающими рядами лесного войска, спасаясь от окружения.

Наконец на одном из таких участков машина взлетела на короткий подъём, быстро понеслась вниз, обогнула поворот и выехала на почти голое плоскогорье.

Отсюда открывались далёкие долины — Бошервиль, Дюклер. Местность была почти лишена деревьев: лес здесь вырубили практически полностью.

Проехав ещё около пятисот ярдов, они достигли небольшого лагеря.

Здесь стояли несколько рядов бараков Ниссена, столовая с вывеской в виде перевёрнутого треугольника, палатки, огромные штабеля брёвен и более мелкой древесины. Неподалёку неподвижно стояли несколько грузовиков.

Чуть дальше располагались два или три отдельных деревянных здания с садиком перед ними и табличкой «Офицерские помещения».

Капитан Гарольд остановил машину, и все вышли.

После весёлых приветствий и знакомств вся компания направилась через вырубленное пространство к видневшейся вдали опушке леса.

Питеру не хотелось разговаривать, и он немного отстал.

Гарольд и командир лесозаготовительного подразделения шли впереди. Маккей и один из младших местных офицеров держались правее, бросали небольшие куски дерева в пни и вели себя почти как школьники.

Воздух был насыщен смолистым ароматом, а под ногами пружинил мягкий ковёр из мха, листьев и душистых сосновых веточек.

Кое-где, согласно определённому плану, оставляли молодые деревца. Когда Питер догнал остальных, ему объяснили, с какой тщательностью французы подходят к этой, на первый взгляд, беспощадной вырубке.

Участки леса были пронумерованы и обозначены буквами. Где-то в далёкой конторе имелись сведения о каждой группе деревьев, её местоположении и возрасте.

Мало кто умеет ухаживать за лесами так, как французы. Приятно было думать, что через двадцать лет эта огромная вырубка принесёт больше пользы, чем вреда.

Лесорубы медленно продвигались в глубь ещё нетронутых рядов деревьев. В работе им помогала небольшая машина с двигателем. Огромные стволы здесь же очищали от ветвей и грубо обтёсывали, после чего моторными тягачами доставляли к деревянному спуску, который офицеры теперь и направились осмотреть.

Зрелище оказалось захватывающим. Лес внезапно обрывался на вершине высокого холма, а далеко внизу, у их ног, извивалась река.

На пристани, сооружённой из свай, вбитых в речной ил, работал бельгийский отряд вместе с немецкими военнопленными. Неподалёку стояли грубо сколоченные сараи, в которых размещалось оборудование для распиловки древесины.

Офицеры остановились у верхнего края большого деревянного жёлоба с высокими бортами. Огромные стволы, доставленные сюда с места рубки, сталкивали вниз рычагами. Они с шумом скользили по жёлобу, поднимая облака пыли, и устремлялись к ожидавшим их внизу рабочим.

— Ну что, командир, как насчёт дров? — спросил Гарольд, пока все наблюдали за работой.

— Сколько вам нужно? — осведомился начальник лесозаготовительного подразделения.

— Да сколько сможете выделить? У вас тут полно всяких обрезков. Неужели не найдётся немного для нас?

— Вообще-то это прямо против правил. Но вы сможете прислать за ними машину?

— Разумеется! Ниже нашего лагеря находится подразделение Армейского корпуса снабжения. Они обещали дать грузовик, если я поделюсь с ними добычей. Так подойдёт?

— Хорошо. Когда пришлёте?

— Какой сегодня день? Среда? А что, если в воскресенье? Я мог бы отправить несколько наших ребят, которым такая поездка будет в удовольствие. Вас устроит воскресенье?

— Превосходно. Мои люди, конечно, работают весь день, и мне не хочется нагружать их ещё больше. Так что присылайте своих.

Питер слушал разговор и теперь решил вмешаться.

— Простите, сэр, — сказал он, — мне поручили попытаться организовать здесь какое-нибудь богослужение. Нельзя ли мне приехать на грузовике и провести службу?

— С величайшим удовольствием, падре. Посмотрю, что можно устроить. Скажем, часов в одиннадцать? Вероятно, людей соберётся немного: по воскресеньям у нас обычно бывают смотры и дополнительные хозяйственные работы. Но я включу службу в приказ. Капеллана у нас давно не было.

— Одиннадцать часов меня вполне устроят, — ответил Питер, — если капитан Гарольд считает, что грузовик сможет добраться сюда к этому времени. Сможет, сэр?

— Думаю, вполне. Да и если опоздает на час, большой беды не будет. Если получится, я сам поеду с вами. Но послушайте, нам уже пора возвращаться. Иначе мы чертовски опоздаем к обеду.

— Во всяком случае, выпейте чего-нибудь перед отъездом, — предложил начальник лесозаготовок.

Он повёл гостей обратно в лагерь, за офицерскую столовую, где из кустарника и брёвен была устроена ограда, а под сенью огромного дуба стояли грубые деревянные скамьи и стол.

— Летом здесь великолепно, — сказал он. — Мы почти всегда едим на свежем воздухе. Присаживайтесь. Ординарец!

— Чёрт возьми, как вы тут прекрасно устроились! — воскликнул Гарольд. — Хотел бы я получить такую должность.

— Не знаю, командир. Думаю, через некоторое время вам бы всё это надоело. По вечерам здесь ужасно одиноко, а машину в город удаётся достать далеко не всегда. Да и выбраться отсюда обратно — целая история.

Ординарец принёс стаканы и бутылку.

— Выпейте. Это «Хейг энд Хейг», Маккей, настоящий напиток.

— Великолепно, сэр, — с видом знатока отозвался шотландец. — Люди думают, будто я не настоящий горец только потому, что не говорю с сильным шотландским акцентом. Но когда дело доходит до виски, жажда у меня самая что ни на есть шотландская. Скажите, когда хватит, сэр.

Питер выпил ещё. Тёплое чувство товарищества согревало его, и десять минут спустя, когда он снова уселся в автомобиль, ему стало ещё теплее.

Жизнь казалась такой простой и лёгкой! Его поражали весёлый нрав новых знакомых и готовность, с которой они приняли и его самого, и его служебные обязанности.

Он помахал начальнику лесозаготовок.

— Увидимся в воскресенье, сэр! Часов в одиннадцать. Не забудьте включить службу в приказ! Всего доброго!

— Давайте вернёмся нижней дорогой, командир, — предложил Маккей. — Можно будет заглянуть в тот чудесный маленький трактир. Как же он называется? «Круа» что-то там… К тому же дорога внизу превосходная.

— И заодно повидать Мари, верно? Только не забывай, что у нас в машине капеллан.

— Да с ним всё в порядке. А если ему предстоит служить здесь, самое время познакомиться с Мари.

Грэм рассмеялся.

— Поезжайте, — сказал он. — Мне совершенно всё равно, какой дорогой мы вернёмся, командир.

Он устроился ещё удобнее, а большой автомобиль рванулся вперёд, стремительно спускаясь через лес к реке.

Вскоре деревья поредели, и машина покатила вдоль вспаханных полей. Они проехали маленькую деревню, где немецкий военнопленный, работавший в саду, выпрямился и отдал честь.

Затем дорога прошла через рощу. Внезапно между деревьями открылась широкая аллея, ведущая к величественному дому с башенками во французском стиле, стоявшему примерно в четверти мили от дороги.

Они пересекли небольшой ручей, миновали несколько поворотов, сонную старинную церковь и длинную стену, казалось, стоявшую здесь с незапамятных времён, после чего выехали на прямую дорогу вдоль реки.

Солнечный свет играл на воде. Вниз по течению медленно двигались три торговых парохода — один британский и два норвежских.

На противоположном берегу простиралась низкая равнина. Здесь же между рекой и холмами лежала лишь узкая полоса яблоневых садов и кое-где сочных заливных лугов.

Трактир «Военный крест» стоял в глубине длинного сада, там, где лесная тропа, спускавшаяся через крошечную деревушку, выходила к большой дороге. Когда офицеры вышли из машины, шофёр сдал назад и почти полностью укрыл автомобиль на этой тропе.

Все трое направились к боковой калитке в высокой стене. Гарольд открыл её и вошёл первым. В маленьком ухоженном садике, защищённом от ветра, уже распустилось несколько цветов. Маккей сорвал красный бутон розы, пока они шли по дорожке.

Гарольд без всяких церемоний вошёл в гостиную, выходившую на веранду. Не обнаружив там никого, он распахнул следующую дверь.

— Мари! Мари! — позвал он.

— Ах, месье капитан, сейчас иду! — отозвался женский голос.

Появилась Мари. Питер заметил, как быстро она окинула взглядом всех троих и какими холодными оставались её глаза, хотя они сверкали, а сама девушка приветствовала Гарольда и Маккея с кажущейся неподдельной радостью.

Она была невысокой, темноволосой, не особенно красивой, но обладала всей живостью и обаянием, свойственными француженкам.

— О, месье, где же вы так долго пропадали? Я уж думала, вы совсем забыли «Военный крест». Две недели… нет, целых три недели вы у нас не были! Господа желают позавтракать? А может быть, сначала немного аперитива?

— Бонжур, Мари, — начал капитан на своём неуклюжем французском, но тут же отказался от попытки. — Я не мог приехать, Мари, ты же знаешь. Се ля гер. Каждый день много работы.

— Ах нет, месье меня не обманет! Он нашёл другое кафе и другую девушку… Нет-нет, месье, так нехорошо!

Когда Гарольд неловко потянулся к ней, продолжая оправдываться, девушка выпрямилась, и выражение её лица неожиданно изменилось.

— А у вас с собой кюре… как это сказать… капеллан?

И Мари лучезарно улыбнулась Питеру.

Оба офицера посмотрели на него и расхохотались.

— Что вам принести, месье капитан-кюре? Вермут? Коньяк? — спросила девушка.

Маккей соскользнул с края стола, на котором сидел, и подошёл к ней. Он заговорил на беглом французском, причём в его произношении почему-то слышался шотландский акцент, совершенно незаметный, когда он говорил по-английски.

Питер наблюдал за ними с улыбкой, испытывая странную смесь чувств.

Лейтенант объяснил, что они не могут остаться на завтрак, закажут три порции смешанного вермута и что он сам поможет ей принести напитки.

Они вместе вышли из комнаты, несмотря на протесты Мари.

Гарольд закурил и предложил сигарету Питеру.

— Вот молодчина этот Маккей! — сказал он со смехом. — Хотел бы я так же свободно болтать по-французски. Замечательная страна, падре!

Через минуту или две они вернулись. Красная роза теперь украшала вырез чёрного платья Мари, а сама девушка вся сияла улыбками.

Она несла поднос со стаканами и бутылкой. Маккей принёс второй поднос. С преувеличенной галантностью он помог ей разлить напитки и всё время, пока они пили, оживлённо болтал по-французски.

Гарольд и Питер разговаривали между собой, однако Питер улавливал обрывки беседы другой пары.

Маккей, по-видимому, расспрашивал, когда Мари снова приедет в город, и настойчиво пытался назначить ей свидание. Питер расслышал слова «улица Жанны д’Арк», но почти ничего больше.

Через несколько минут Гарольд решительно потребовал отправляться.

У дверей началась весёлая перепалка с прощаниями. Когда Питер снова сел в автомобиль, он ещё сильнее ощущал теплоту и беззаботное веселье своей новой жизни.

На этот раз Маккей устроился впереди, а Гарольд сел рядом с Грэмом.

Когда машина тронулась, Питер воскликнул:

— Чёрт возьми, командир, да вы здесь прекрасно проводите время!

Гарольд стряхнул пепел с сигареты.

— Так себе, падре, так себе. Но дьявол здесь разгуливает на свободе. Всё даётся слишком легко. Я ещё не встречал девушки, которая не была бы готова повеселиться. Конечно, с настоящими французскими дамами мы не общаемся. Да и дело совсем не в этом.

Он помолчал.

— Боже мой! Когда я думаю о наших ребятах там, на передовой, мне порой становится стыдно за себя. Но ничего не поделаешь. Меня не отпускают наверх, а ворчать здесь по этому поводу бесполезно.

— Полагаю, что так, — ответил Питер.

Остаток пути он провёл в задумчивости, откинувшись на сиденье.

Ему казалось, будто он знает этих людей всю жизнь, а прежняя лондонская жизнь протекала на какой-то другой планете.

После обеда ему выделили небольшую отдельную комнату. Час или два он разбирал вещи, а когда уже собирался сесть за письмо, в дверь постучали.

Заглянул Маккей.

— Ты здесь, падре? — спросил он. — В город отправляется грузовик, только что доставивший очередную партию солдат. Не хочешь поехать? Мне нужно кое-что купить. Можем поужинать в клубе, а потом вернуться.

Питер вскочил.

— Превосходно! Мне тоже нужно кое-что приобрести. С удовольствием поеду.

— Тогда собирайся. Встретимся у ворот через пять минут.

Питер надел портупею Сэма Брауна и вышел. Вскоре к нему присоединился Маккей.

Они тряслись в грузовике по дороге в город и первым делом отправились в офицерский магазин.

В офицерском магазине Полевого снабженческого управления Маккей купил сигареты, а Питер — фланелевые воротнички и галстук.

Затем они вместе побродили по городу и по просьбе Питера заглянули в собор. Перед ним на мгновение предстало величественное зрелище: старинный серый камень, цветные витражи и широкие своды, устремлённые ввысь. Но нетерпеливый спутник почти сразу потащил его к выходу.

— Разумеется, падре, тебе захочется всё здесь осмотреть, — сказал Маккей. — Но сделаешь это в другой раз и с кем-нибудь ещё. Я был здесь однажды, и мне вполне хватило. Пойдём лучше в клуб, закажем столик. Там обычно страшная толчея.

Питера чрезвычайно поразили толпы офицеров, непринуждённые приветствия знакомых и то, как все остальные совершенно не обращали друг на друга внимания.

Его представили нескольким людям, оказавшимся весьма весёлыми собеседниками. В конце концов в длинном обеденном зале они сели за стол вместе с двумя офицерами, которых знал шотландец.

Питеру особенно понравился высокий, слегка лысоватый капитан, служивший в Трудовом корпусе. Он много путешествовал и серьёзно пострадал во время боёв на Галлиполи.

В некотором отношении он был серьёзнее остальных. Он рассказал Питеру немало интересного о городских достопримечательностях: старинных домах, церквях, лучших витражах и многом другом.

Тем временем Маккей и четвёртый участник компании веселились вовсю. Маккей называл по имени официантку из Женского вспомогательного армейского корпуса и явно начинал вести себя чересчур возбуждённо.

Новый знакомый Питера смотрел на происходящее с заметным неодобрением.

— Много здесь встретишь дураков, падре, — сказал он, — и молодых, и старых. На днях я пил здесь чай, когда вошли два старых болвана — отставники, которых пристроили на какие-то должности. Они сели за соседний стол, и я невольно услышал их разговор.

Он усмехнулся.

— Тот, что постарше и потолще, полковник, посмотрел в окно и глубокомысленно заметил:

— Кстати, разве Жанна д’Арк не родилась где-то поблизости?

— Нет, — ответил второй. — Кажется, где-то в Эльзасе-Лотарингии. Здесь её сожгли, а пепел бросили в Большой мост.

Питер тихонько рассмеялся, и его собеседник улыбнулся в ответ.

— Чистая правда. Вот один тип ослов. А второй, — он понизил голос, — это твой приятель и ему подобные, если не возражаешь. Посмотри, как он ведёт себя с девушкой. Кто-нибудь заметит, и за ним начнут следить. В следующий раз он тайком встретится с ней, попадётся — и наживёт неприятности. По-моему, чертовски глупо! А девушка всего лишь официантка из Лиона.

Питер взглянул на Маккея.

Тот откинулся на спинку стула и держал в руках меню, которое девушка пыталась у него забрать, украдкой поглядывая в сторону кассы.

— Изобель, — говорил он, — послушай, подойди сюда… Нет, мне действительно нужно знать… Скажи, когда у тебя следующий выходной?

— Да у нас почти не бывает настоящих выходных, — ответила она. — И потом, вы ведь не всерьёз. Вы не сможете разговаривать со мной на улице. Ох, перестаньте! Мне нужно идти. Нас увидят!

И она поспешно убежала.

— Чертовски хорошенькая девушка, а? — удовлетворённо заметил Маккей. — Не обращай внимания, падре. Просто небольшая шутка. Ну, пойдём отсюда.

Все четверо вместе спустились по лестнице и остановились небольшой группой у входа.

— Куда теперь, Мак? — спросил второй офицер, младший лейтенант Западно-Гэмпширского полка.

— Не знаю, старина. Я с падре. Куда направимся, падре?

— Думаю, нам пора возвращаться, — сказал Питер, взглянув на наручные часы. — Дорога предстоит неблизкая.

— Да брось! Ещё рано! Вечер великолепный. Давай прогуляемся по улице.

Питер взглянул на капитана Трудового корпуса. Тот кивнул, и они вдвоём отошли в сторону.

— Здесь, в сущности, почти нечем заняться, — сказал капитан. — Кино быстро надоедает, а мюзик-холл ещё хуже, если только не настроишься как следует покутить. Неудивительно, что эти ребята увлекаются вином и женщинами больше, чем следовало бы. В конце концов, большинство из них только что вырвались из дома. Нужно делать скидку, падре. Такова человеческая природа.

Питер рассеянно кивнул. За этот день он уже второй раз слышал подобное объяснение.

— Всё здесь совершенно не так, как я представлял, — задумчиво произнёс он.

— Понимаю, — ответил капитан. — На первый взгляд здесь почти нет ни опасности, ни нищеты, ни страданий. Но никогда не знаешь, что скрывается за внешностью. Взгляни хотя бы на этих девушек. Держу пари, ты составил бы о них совершенно неверное мнение, если бы попытался их оценить.

Питер посмотрел на двух француженок, проходивших мимо.

Обе оглядывались на офицеров. В ярком свете освещённого кинотеатра их можно было хорошо рассмотреть.

Лица были густо накрашены. Яркие цельнокроеные платья отделаны мехом. У каждой была сумочка, а одна несла трость с кисточкой.

— Доброй ночи, дорогой! — бросила одна из них, проходя мимо.

Питер невольно содрогнулся.

— Какой ужас! — сказал он. — Как вообще можно разговаривать с такими женщинами? Их здесь много?

Он снова оглянулся.

— Боже правый! — воскликнул он. — Да ведь одна из них — Мари!

— Вот как, падре! — отозвался его спутник, и на губах его появилась едва заметная улыбка. — Где же ты успел побывать? Мари! Чёрт возьми, придётся доложить о тебе заместителю главного капеллана!

Питер густо покраснел.

— Мы встретили её сегодня утром в трактире, когда возвращались из леса. Но тогда она казалась совсем другой. Маккей её знает. Я даже слышал, как он говорил…

Он снова оглянулся, внезапно вспомнив кое-что.

Обе девушки теперь разговаривали с двумя офицерами, оставшимися примерно в двадцати шагах позади.

— О! — вырвалось у Питера. — Посмотрите только!..

Высокий капитан взял его под руку и перебил:

— Пойдём, падре. Ты ничего не сможешь сделать. Маккей и без того немного перебрал, а другой парень явно ищет развлечений на всю ночь. Пройдём мимо собора, и я немного провожу тебя домой.

— Но ведь это отвратительно! Мерзко! — воскликнул Питер. — Меня просто тошнит от этого!

Он умолк, и некоторое время они шли молча.

— Неужели здесь много такого? — неожиданно спросил Питер.

Капитан взглянул на него.

— Сам узнаешь, без моих рассказов. Но не спеши с резкими суждениями, пока не откроешь глаза. Бывают вещи и похуже.

— Хуже быть не может! — перебил Питер. — Такие женщины и мужчины, которые с ними связываются, недостойны называться людьми. Никакого оправдания этому нет. Это скотство, вот что!

— Ты даже не стал бы разговаривать с такой женщиной? — спросил капитан.

— Боже мой, конечно нет! Ты забыл, кто я?

— Нет, падре, не забыл. Но послушай. Я не христианин и смотрю на подобные вещи с точки зрения здравого смысла. И всё же вынужден сказать, что ты, по-моему, тоже идёшь неверным путём. Разве Христос не сострадал таким людям? Разве Он не ел и не пил с мытарями и грешниками?

— Да, чтобы обратить их к истине. Нельзя ставить эти вещи рядом. Он сострадал множеству голодных женщин, детей и заблудших людей, но ненавидел грех. Этого ты отрицать не можешь.

Питер вспомнил свою проповедь и почему-то почувствовал необъяснимое раздражение от такого возражения.

— Вот как? — коротко произнёс капитан. — Что ж, полагаю, ты разбираешься в этом лучше меня. Пойдём, нам сюда.

Они расстались на углу возле реки, и Питер отправился в долгий обратный путь один.

Вечер был прекрасный, звёздный, прохладный, но не холодный. Поначалу улицы ещё были полны людей.

Питер держался края тротуара или шёл прямо по мостовой, пока не выбрался из города. Он машинально отвечал на воинские приветствия, хотя мысли его витали далеко.

Маленькие кафе и питейные заведения были переполнены, главным образом английскими солдатами.

Больше к нему никто не обращался: он шёл быстро. Но и того, что он успел увидеть, оказалось достаточно.

Более часа спустя Питер вошёл в лагерь, направился в свою комнату, зажёг свечу и закрыл дверь.

Сняв китель, он сел на край походной кровати и уставился на огонёк.

Ему казалось, будто за один день он прожил целый год.

Он чувствовал себя нечистым.

Он подумал о Хильде и вдруг улыбнулся: Хильда и эта жизнь были настолько невероятно далеки друг от друга!

Он даже представить себе не мог, чтобы она знала о существовании подобного мира.

И всё же, вероятно, она знала — так же, как знал прежде он сам, — что всё это существует. Ведь он даже проповедовал об этом…

И вдруг его поразила мысль: с кафедры он говорил вздор. Рассуждал о вещах, о которых ничего не знал.

Хотя, разумеется, сама его позиция была правильной.

Он задумался, не следует ли поговорить с Маккеем.

И с этой мыслью опустился на колени.

Глава IV

Религия Хильды, как и религия многих англичанок её круга, была весьма своеобразной. Сама она, разумеется, никогда её не анализировала и, возможно, решительно возразила бы против приведённого здесь описания, но по существу оно совершенно верно. Начать с того, что эту очаровательную, во всём следующую условностям молодую обитательницу Парк-лейн роднило с Наполеоном Бонапартом одно обстоятельство: для обоих христианство значило больше как залог общественного порядка, нежели как таинство Воплощения. Хильда была убеждена, что достойная, упорядоченная жизнь покоится на определённых соглашениях и представлениях о браке, сословных различиях и поведении; что эти соглашения и представления превосходно изложены в Книге общих молитв и с величайшим умением и благопристойностью проповедуются с кафедры церкви Святого Иоанна. Она сказала бы, что разделяет эти взгляды благодаря молитвеннику; в действительности же прежде всего она была предана определённому общественному устройству, а молитвенник поддерживала потому, что тот служил ему опорой. Раз в месяц она повторяла Никео-Цареградский символ веры — просто потому, что раз в месяц ей полагалось его повторять, — и ей никогда по-настоящему не приходило в голову, что кто-то может мучительно размышлять над его смыслом, тогда как сама она этого не делала. Будучи девушкой умной, она, конечно, знала, что такие люди существуют. Время от времени на кафедре Святого Иоанна появлялись проповедники, которые, казалось, страстно желали убедить её и остальных прихожан, что символ веры означает именно это, а не то, либо, напротив, то, а не это — смотря по тому, чем в данную минуту был увлечён священник. По отдельности она более или менее понимала положения, которые эти господа с таким пылом отстаивали перед ней; в целом же не понимала ничего. Она была слишком настоящим дитя своей среды и своего времени, чтобы не сознавать: опыты мистера Ллойд Джорджа в области сословного законодательства куда важнее.