Саймон по прозвищу Питер

Поэтому Питер всегда оставался для неё своего рода загадкой. Обычно он прекрасно вписывался в привычный порядок вещей: он был джентльменом, любил всё изящное и с замечательным рвением занимался организацией благотворительности и исправлением злоупотреблений надлежащими средствами. Но время от времени он говорил и делал нечто такое, что приводило её в замешательство. Представьте себе женщину, которая постепенно стала полновластной хозяйкой дома, а затем вдруг обнаружила в нём ещё одну комнату: она успела заглянуть туда лишь на минуту, после чего комната вновь исчезла из виду и дверь захлопнулась. Это была вовсе не комната Синей Бороды. Скорее Хильду тревожило подозрение, что там находится другая, живая хозяйка, которая однажды выйдет и оспорит её права. В девяти случаях из десяти Хильда могла предсказать, как поступит Питер; она инстинктивно, гораздо лучше его самого, понимала представления, управлявшие его жизнью. Но порой он вдруг останавливался в недоумении, словно задумавшись о чём-то ей непонятном, или внезапно поддавался неудержимому порыву, исток которого был недоступен ни её власти, ни даже догадкам. Женщины опекают своих мужчин по-матерински, потому что мужчины по большей части сущие большие дети; однако среди целого поколения детей изредка рождается повелитель. Женщины так привыкают к правилу, что забывают об исключении. И когда такое исключение появляется, они теряют покой.

Но этим религия Хильды не исчерпывалась. По какой-то загадочной причине в этом порождении высокоразвитого общества жило нечто первобытное. И мужчинам, и женщинам пришлось бы избавиться от всякого следа своей половой природы, чтобы окончательно от него освободиться. Иными словами, поскольку в ней таилась способность дать жизнь ребёнку — и в час родов ей предстояло остаться наедине с бесконечностью в тёмной, тихой комнате, — она безотчётно и почти бессознательно цеплялась за некоторые суеверия, общие для неё с первобытными дикарями и поклонниками фетишей. Всё это, казалось бы, весьма далеко от молитвенных служб о военном времени в богатой и модной церкви Святого Иоанна. И всё же именно это, ни больше ни меньше, заставило её в одну из пятниц, на неделе после прибытия Питера во Францию, опуститься на колени на высокую подушечку, удобно положить локти на молитвенную скамью и закрыть лицо ладонями. Старший викарий тем временем нараспев читал превосходные, величавые английские строки молитв, предписанных церковными властями на время войны, делая подобающие паузы, во время которых мысли Хильды неудержимо метались между бесчисленными предметами — от того, что делает Питер во Франции, до всё возрастающих трудностей с приобретением шёлковых чулок.

Двумя скамьями впереди неё, в военной форме, стоял на коленях сэр Роберт Дойл. Этот простодушный военный был ещё большим ребёнком, чем большинство мужчин, и потому по-прежнему чувствовал, что вокруг него существует множество непостижимых вещей. За это Хильда, его крестница, обожала и любила его, как мать любит ребёнка, который сидит посреди лютикового луга и видит в цветах не золото монет и не предмет ботаники, а золото небесное. Он был ещё милее оттого, что считал себя гораздо крупнее и сильнее Хильды и совершенно способным о ней позаботиться. В этом он напоминал отважного мальчугана, который поднимается среди лютиков и уверяет мать, что ей нечего бояться, когда на луг выходит корова.

Они вышли вместе и поздоровались на церковной паперти. — Добрый вечер, дитя моё, — с улыбкой сказал военный. — Ну как там Питер?

Хильда улыбнулась в ответ, но улыбка вышла довольно холодной, и мужчина тотчас это заметил. — Вчера я ещё не могла бы сообщить вам ничего нового, — сказала она, — но сегодня утром получила письмо, в котором он подробно рассказывает о своём первом воскресенье. Пока он в Руане, в лагере отдыха, хотя думает, что его почти сразу переведут в другое место. А сам он совершенно здоров.

— А что дальше? — ласково спросил её собеседник.

— О, он и сам ничего не знает, но пишет, что вряд ли ему удастся попасть на передовую. Его направят в другую часть, где вскоре, вероятно, будет не хватать капелланов.

— Ну и прекрасно, разве нет? Во всяком случае, в Руане ему ничто не угрожает. Если дела и дальше пойдут так, как сейчас, там скоро даже пушек не будет слышно. Ну же, девочка моя, что тебя тревожит? Я вижу, что что-то не так.

Они уже шли по улице в сторону парка, и Хильда не сразу ответила. Наконец она спросила: — Что вы собираетесь делать? Не могли бы вы ненадолго зайти к нам? Отец с матерью вернутся поздно, а вы составите мне компанию.

Он взглянул на часы. — Позже мне нужно быть в Военном министерстве, — сказал он, — но мой человек приедет в город только после десяти, так что я зайду. В клубе нынче не слишком приятно. Одни уверены, будто ты всё знаешь, да только скрываешь; другие уверены, будто сами всё знают, и непременно хотят тебе об этом рассказать. Утомительно, знаешь ли.

Хильда весело рассмеялась. — Бедный дядя Боб! — сказала она, назвав его детским именем, которое так и осталось между ними. — Пойдёмте со мной домой, устроитесь в папином кресле, получите вполне приличный виски и сигару, а если будете очень хорошо себя вести, я прочту вам часть письма Питера.

— А что скажет Питер?

— О, он не стал бы возражать против тех мест, которые я вам прочту. Думаю даже, ему бы это понравилось: он хотел бы знать ваше мнение. Видите ли, он ужасно подавлен; ему кажется, что там он никому не нужен, и ещё… хотя я не совсем понимаю, что он имеет в виду… что всё это, религиозное, понимаете, ненастоящее.

— Никому не нужен, вот как? — переспросил старый солдат. — Интересно, почему его это так задевает. Не потому ли, что он чувствует себя обойдённым вниманием? Не удивлюсь, если твой молодой человек немного возомнил о себе, Хильда.

— Сэр Роберт Дойл, если вы собираетесь говорить такие гадости, отправляйтесь в свой противный старый клуб, и надеюсь, там вас замучают до смерти! Конечно, дело не в этом. К тому же он пишет, что все очень дружелюбны и радушно его принимают, — только, по его мнению, от этого ещё хуже. Он думает, что им не нужно… ну, то, что он может им дать, наверное.

— Что он может дать? Да что же, скажите на милость, он должен давать? Ему надлежит проводить богослужения перед строем, посещать госпитали и… — Он уже собирался сказать «хоронить мёртвых», но решил, что это прозвучит не слишком приятно. — И вообще вести себя достойно и приносить пользу, полагаю. Так поступали капелланы, когда я был младшим офицером, и обычно это были чертовски славные ребята.

— Да, я понимаю. Я и сама так бы рассуждала, и именно поэтому мне не всё ясно. Пожалуй, он чувствует себя ответственным за то, чтобы сделать солдат религиозными, — во всяком случае, из письма складывается такое впечатление. Но вы сами его услышите.

Некоторое время Дойл молча переваривал услышанное. Потом он издал нечто вроде фырканья — совершенно неподражаемого звука, которым неизменно сопровождались его вспышки негодования по поводу всего, что появилось на свет позднее шестидесятых годов. Во всяком случае, Хильду этот звук мгновенно оживил.

— Не надо, милый вы мой, — сказала она, ухватив его за руку. — Я прекрасно знаю, что вы сейчас скажете. Молодые люди в ваши времена занимались своим делом, исполняли свой долг и не так много теоретизировали. Вполне возможно. Но, видите ли, нашим молодым людям не повезло родиться немного позже вас. И ничего они с этим поделать не могут. — Она слегка вздохнула. — Иногда с ними нелегко… Но в сущности они хорошие и ещё вернутся к настоящим ценностям.

Они уже подошли к калитке. Сэр Роберт посторонился, пропуская её. — Знаю, дорогая, — сказал он, — я старый брюзга. К тому же в молодом Грэме есть хорошая закваска — я всегда это говорил. Но если он вознамерился лезть людям в душу, то зря отправился во Францию. Я знаю нашего Томми — или, по крайней мере, знал прежде. (Один Господь ведает, что теперь творится в армии.) Ему такого не нужно. Он ругается, ворчит и пьёт, но Всемогущего Бога уважает куда больше, чем можно подумать, и служит своей королеве… то есть королю. Богослужение перед строем — это тоже построение, и временами оно бывает в тягость, но это дисциплина, а в конечном счёте от неё есть польза. Вот как сегодняшняя маленькая церемония — и она помогает. Уходишь с чувством, что ради всего порядочного и чистого в жизни способен вынести ещё немного.

Стоя наверху ступеней, Хильда несколько мгновений смотрела на этого статного, прямого старика. Потом глаза её слегка затуманились. — Благослови вас Бог, дядя Боб, — сказала она. — Вы всё понимаете. И они вместе вошли в дом.

Хильда открыла дверь кабинета. — Я сама устрою вас поудобнее, — сказала она. Она подвинула большое кресло, поставила на маленький столик лампу для чтения и придвинула столик поближе, затем усадила старого военного в кресло. Потом отперла небольшой шкафчик, достала графин, сифон с газированной водой, стакан и коробку сигар и расставила всё рядом с ним. На мгновение она отступила и с лукавым видом оглядела дело своих рук. Затем бросила ему под ноги большую кожаную подушку, подошла к выключателям и погасила верхний свет, оставив только мягкое сияние лампы под абажуром. Она повернула абажур так, чтобы свет падал на письмо, когда она сядет на подушку, потом наклонилась, поцеловала крёстного отца и направилась к двери. — Я всего на минутку, дядя Боб, — сказала она. — Угощайтесь и располагайтесь.

Через пять минут дверь открылась, и она вернулась. Когда Хильда вошла в круг света, старик испытал нелепое чувство удовлетворения, словно и ему принадлежала некоторая заслуга в том, что перед ним стояла эта величественная молодая женщина с мягкими светлыми волосами, уложенными красивыми волнами, которыми он так гордился. Она улыбнулась ему и села у его ног, прислонившись спиной к креслу и положив левый локоть ему на колени. Он ласково положил ладонь ей на руку, а затем устремил взгляд прямо перед собой, чтобы случайно не увидеть больше, чем она хотела ему показать.

Хильда зашелестела листами. — Вначале он пишет только обо мне, — объяснила она, — это я пропущу. Посмотрим… да, вот здесь. Теперь слушайте. Письмо довольно длинное, но, пожалуйста, ничего не говорите, пока я не закончу.

«Субботу, — писал Питер, — я целиком посвятил подготовке к воскресенью, хотя Гарольд, — (это начальник лагеря, пояснила Хильда; по словам Питера, очень славный человек), — звал меня с собой в город. Я уже поговорил с ним о службах и договорился провести утром причастие в лагерном помещении Христианского союза молодых людей: там есть тихая комната и стол, который придвигают к стене и используют как алтарь. А вечернее богослужение я собирался устроить в той части здания, где находится буфет. Утреннюю службу для всех я провести не мог, потому что должен был ехать в лесной лагерь, о котором уже рассказывал тебе». — В первом письме он писал, что его отвезли на автомобиле в лесной лагерь, где солдаты заготавливают древесину для каких-то нужд, и что он договорился провести там богослужение перед строем, — сказала Хильда, подняв глаза. Дойл серьёзно кивнул, и она продолжила читать: — «Гарольд сказал, что хотел бы причаститься, и разрешил мне вывесить объявление в прихожей офицерской столовой.

«Итак, всё утро я готовил проповеди. Для лесного лагеря я выбрал слова: „Уже и секира при корне дерев лежит“ — и задумал построить на них небольшую притчу для солдат. Я собирался говорить о том, что Христос в действительности наблюдает за каждым из нас и испытывает нас, особенно здесь, на войне; начать же хотел с Германии и с того, как секира уже занесена над этим деревом, потому что оно не приносит доброго плода. Для вечерней проповеди ничего толкового придумать не удалось, поэтому я решил пока оставить её и, возможно, сказать примерно то же самое, только с другим вступлением. Потом я зашёл к заведующему бараком, очень приятному человеку, который у себя дома служит баптистским пастором. Он сказал, что хотел бы прийти на утреннюю службу. Признаться, я растерялся: мне очень не хотелось его обидеть, и, конечно, здесь у него нет баптистской часовни. Но я не знал, что на этот счёт предписывают правила, и сослался на них, чтобы уклониться от ответа.

«После обеда я обошёл лагерь. Ах, Хильда, я ужасно нервничал — сам не знаю почему, но это так. Солдаты играли в „корону и якорь“, спали или чистили снаряжение (ты ведь знаешь, что это лагерь отдыха), и мне почему-то казалось, что я действую с бессердечной деловитостью. Я сказал им, что вечером может прийти всякий желающий, но утренняя служба предназначена для причастников Англиканской церкви. Должен признаться, результаты меня очень ободрили. Мне дали множество обещаний прийти, а те, кого вечером не будет, прямо об этом сказали. Человек тридцать обещали явиться утром, и все держались очень уважительно и прилично. Затем я написал и развесил объявления. В офицерской столовой надо мной немного подшучивали, но вполне добродушно („Глядите-ка, наш падре наконец-то собрался поработать!“ и обычное „На следующей войне я тоже стану капелланом!“). А одному-двум знакомым англиканам я упомянул, что капитан Гарольд обещал прийти на раннюю службу. Кто-то говорил мне, что если начальник лагеря приходит, за ним нередко следуют и остальные. После ужина мы уселись играть в бридж, и около половины одиннадцатого я уже собирался идти спать, когда явился Гарольд с двумя или тремя другими офицерами. Мне тяжело рассказывать тебе об этом, дорогая, но я обещал писать обо всём и, кроме того, очень хочу с кем-нибудь поговорить. Словом, он был, как здесь выражаются, „навеселе“, и он с приятелями без умолку болтал о своих похождениях в городе. Не знаю, было ли там что-нибудь действительно дурное, но мне было ужасно думать, что этот человек на следующий день собирается причащаться. Я не знал, как поступить, а сказать что-либо тогда не мог и при первой возможности ускользнул в постель. Они ещё долго страшно шумели в прихожей, но в конце концов я заснул.

«На следующее утро я встал рано и всё как следует приготовил. В восемь часов явился один человек, несколько смущённый, — молодой парень, которого я видел накануне, — и я подождал ещё минут пять. Потом начал службу. Примерно во время чтения Символа веры пришёл Гарольд, и так мы довели службу до конца. Ни один из них, кажется, совсем не знал положенных ответов, и не припомню, чтобы когда-нибудь чувствовал себя несчастнее. Впрочем, я сделал всё, что мог, и решил больше об этом не думать. Утешал себя надеждой, что в лесном лагере всё пойдёт лучше: я полагал, там будет построение на богослужение.

«Около одиннадцати мы отправились туда, и я зашёл в хижину командира. Он сидел в складном шезлонге и читал роман. Увидев меня, он вскочил и принялся извиняться. Он совершенно забыл о моём приезде, поэтому никого не предупредили; к тому же, как выяснилось, в этих лагерях вообще не принято назначать обязательные богослужения с построением. Он послал за старшиной. Тот сказал, что большинство солдат заняты уборкой лагеря, но кое-кого, вероятно, удастся собрать. Я просидел за разговором минут двадцать, а затем пошёл к месту службы. Буфет уже открыли, и там находилось около двадцати человек. Все, кроме одного, выглядели так, будто их привели силой. Исключением оказался методист; он и выбрал гимны из сборников Христианского союза молодых людей, лежавших там. Это были миссионерские песнопения, и только одно — „Бросьте спасательный круг“ — прозвучало сколько-нибудь дружно, хотя, по правде говоря, песня довольно жуткая. Мы совершили сокращённую утреню, и я произнёс приготовленную проповедь. Солдаты сидели неподвижно и смотрели на меня. Не знаю почему, но мне никак не удавалось воодушевиться, и всё казалось напрасным. После службы я попытался поговорить с тем капралом-методистом. Он горячо рассуждал о том, как хорошо было бы создать хор и разучивать гимны. Тогда я прямо признался, что ещё новичок в такой работе, и спросил, годится ли то, что я говорил. Он ответил: „Да, сэр, конечно, очень хорошо. Только, если позволите, этим людям нужно обращение к Богу“.

«Я спросил: „Что именно вы хотите этим сказать, капрал?“

«„Видите ли, сэр, — ответил он, — их надо привести к тому, чтобы они уповали на Господа и примирились с Богом. В этом лагере немало грубых парней сэр. Если бы вы знали, что здесь творится, вы бы поняли“.

«Я сказал, что говорил им: Бог видит каждого из нас, и мы должны ежедневно просить Его помощи, чтобы жить чисто и честно, и искренне каяться в своих грехах.

«„Да, сэр, вы это говорили, — ответил он. — Я ведь и говорю, сэр: всё было очень хорошо. Только, понимаете, эти ребята уже слышали такое. Не берёт за душу, сэр. Вот однажды у нас в часовне выступал проповедник…“ И он принялся рассказывать о какой-то миссии религиозного пробуждения.

«После этого я вернулся к командиру. Он предложил мне выпить, и я согласился, потому что, признаться, мне очень этого хотелось. Затем я возвратился в свой лагерь.

«После полудня я снова обошёл солдатские помещения. Хильда, как бы мне хотелось передать тебе, что я чувствовал! Все были вполне любезны, но при моём приближении солдаты вставали и отдавали честь, а по одному только звуку их голосов можно было понять, как менялся разговор, стоило им меня заметить. Заметь, они были гораздо дружелюбнее, чем солдаты дома, но я всё время чувствовал себя чужим. Я был им не нужен, а Христос и Евангелие казались почему-то бесконечно далёкими. Тем не менее вечером мы провели службу. Барак был довольно полон, и это меня обрадовало. Я произнёс проповедь куда более евангельского характера, чем утром. Пришли несколько офицеров, а после службы двое или трое из нас отправились прогуляться и поговорить.

«Среди этих офицеров был высокий молодой человек по фамилии Лэнгтон, с которым я познакомился в клубе. Он приехал повидаться с кем-то из нашей офицерской столовой и заодно пришёл на богослужение. Он необыкновенно приятный человек, не похожий на большинство других: много размышляет и умеет владеть собой. Говорил главным образом он. Когда мы поднимались на холм, он начал разговор.

«„Падре, — спросил он, — каким образом Христос спасает нас?“

«Я ответил, что Христос умер ради того, чтобы Бог простил нас, и что, если мы уверуем в Него, Он простит нас и поможет нам жить более благородно и мужественно. (Разумеется, я говорил гораздо больше, но теперь ясно вижу, что всё сводится именно к этому.)

«Когда я закончил, он некоторое время шёл молча, а затем спросил: „Как вы думаете, солдаты это понимают?“

«Я сказал, что думаю и надеюсь, что они понимают. Всё было достаточно просто.

«„Ну что ж, — сказал он, — для меня всё это совершенно непонятная тарабарщина. Стоит попытаться разобраться, как на меня со всех сторон обрушиваются бесчисленные вопросы. Но оставим это. Когда же я пытаюсь принять ваши слова буквально и применить их на деле, оказывается, что вы твердите заклинания перед фетишем. Простите, но это так“.

«Я немного рассердился и очень встревожился. „Объясните, пожалуйста“, — попросил я.

«„Хорошо, только не обижайтесь, если мои слова вас заденут, — ответил он. — Возьмём упование на Христа. Либо это означает, что человек опьянён некой идеей, которая действительно управляет его жизнью, точно так же, как если бы он был опьянён идеей упования на Будду, либо всё это ничего не значит. Я не могу по-настоящему уповать на мертвеца или на человека, сидящего одесную Божьего престола. Рядовому солдату нужен товарищ, на которого можно опереться в солдатской столовой и на улице. Ему нужен кто-то более реальный, более достойный любви и более желанный, чем девушка, которая соблазняет его на грех. Но такого товарища не найти. Был ли он сегодня на вашем богослужении? Можно ли вызвать его в душе песнями «Не поддавайся искушению» или «Осмелься быть Даниилом»? Скажите по совести, падре: всё это лишь призрак, порождённый воображением“.

«Я не произнёс ни слова. Он продолжал:

«„Вы много говорите о грехе и прощении. Но рядовой солдат не понимает, что вы называете грехом. Он совершенно запутался в этом вопросе. Зато одно ему ясно: человек может с богословской точки зрения нарушить все десять заповедей и всё-таки оставаться замечательным товарищем — храбрым, как лев, весёлым, как сверчок, душой и сердцем взвода, его настоящим Христом. Это факт, и только он имеет значение. Но есть и другое: если человек согрешил, как ему получить прощение? Что это за Бог, который готов начисто стереть всё содеянное только потому, что грешник в порыве чувств сказал, будто раскаивается? Если грех — всего лишь это, о нём не стоит тревожиться; а если Бог — всего лишь такой, из Него не вышло бы даже порядочного командира части“.

«„Отлично сказано, командир“, — заметил другой офицер.

«Лэнгтон резко повернулся к нему. „Ничего тут отличного нет — ни для меня, ни для кого другого, — сказал он. — И вот что я тебе скажу, дружище: всё, что я говорил, вовсе не оправдывает человека, который превращается в скотину, а именно так поступает большинство из нас. Я допускаю, что иной раз человеку вполне разумно напиться, но надо быть последним —— дураком, чтобы пропить себя насквозь“. (А потом он сказал ещё кое-что, Хильда, чего я не могу тебе написать.)

«Ну вот, я и сам не знаю, что ответил. Вернулся я совершенно несчастным. Ах, Хильда, мне кажется, не следовало приезжать сюда. В известном смысле Лэнгтон прав. Мы, священнослужители, так часто повторяем одни и те же слова, что забываем, как они звучат для практичного человека, привыкшего руководствоваться здравым смыслом. Но где-то должен существовать ответ, если бы только я его знал! А пока я похож на врача среди умирающих, который не может поставить диагноз. Или на торговца, чей магазин полон товаров, никому не нужных, потому что они не соответствуют рекламе. Никогда ещё я не чувствовал себя таким бесконечно одиноким.

«Эти люди говорят на другом языке; они принадлежат к иному миру. Они такие славные ребята, что готовы без всяких вопросов принять меня как товарища. Но что касается моей проповеди, с тем же успехом я мог бы пытаться лечить оспу, торжественно декламируя Вергилия. И даже хуже: ведь они уже не верят, что болезнь именно та, о которой я им толкую. А больше всего меня поражает то, что в общем-то это порядочные люди. Вот Гарольд: вероятно, он ведёт безнравственную жизнь и уж наверняка слишком много пьёт, но при этом он совершенно бескорыстен, и я всем существом чувствую, что ради друга он готов на всё.

«Конечно, их пороки мне ненавистны. От того, что я вижу на улицах, меня буквально тошнит. Я и палкой не прикоснулся бы к тому, к чему прикасаются они. Когда я думаю о тебе — такой честной, прямой, чистой…“ Ах, впрочем, дядя Боб, это читать незачем». Она перелистнула одну или две страницы. «Кажется, это всё. Нет, вот ещё:

«„Меня назначили секретарём офицерской столовой, а через день я по два часа раздаю кофе в солдатской столовой. Вот, собственно, и все мои занятия. Как бы я хотел, чтобы у меня было обычное офицерское назначение!“»

Голос девушки подозрительно внезапно оборвался, и мужчина крепче сжал её руку. С минуту они оставались неподвижны, а потом она порывисто, не сдерживая себя, вполоборота припала к его коленям и разрыдалась:

— О, дядя Боб, я так несчастна! Мне так его жалко. И… и хуже всего то, что я сама толком ничего не понимаю… Не понимаю, что его тревожит. Наша вера вполне хороша, я уверена. О, как я ненавижу этих скотов, этих мужчин там, во Франции! Питер слишком хорош для них. Лучше бы он вовсе не уезжал. У меня такое чувство, будто он никогда не вернётся!

— Ну-ну, дорогая, — неловко проговорил старый солдат. — Не убивайся так. Он ещё освоится, вот увидишь. Всё не настолько плохо. Ты ведь ему доверяешь?

Она энергично кивнула. — Но что вы сами обо всём этом думаете? — настойчиво спросила она.

Сэр Роберт Дойл откашлялся. — Ну… — начал он и умолк. Говорить о религии было для него необыкновенно трудно: отчасти потому, что он всем сердцем дорожил своей верой, отчасти потому, что никогда не пытался выразить её словами — вероятно, именно по этой причине. Сэр Роберт едва ли сумел бы объяснить самому Создателю, во что именно он верит, когда речь идёт о Нём. Произнося Символ веры, он неизменно понижал голос и склонял голову, словно глубоко размышлял над каждым словом; на деле же он почти никогда ни о чём таком не задумывался…

— Ну, — начал он снова, — понимаешь, дорогая, там сейчас странное время, да и век у нас, прошу прощения, чертовски неприятный. Нынче люди ничего не принимают, не задав прежде уйму проклятых вопросов. Скоро какой-нибудь благословенный социалист начнёт допытываться, почему человек должен любить свою мать, а не получив научного ответа, докажет, что и не должен. Что до солдат, то они славные ребята — во всяком случае, прежде такими были. «Любите братство. Бога бойтесь. Царя чтите» — по-моему, для нас с тобой этого вполне достаточно, и Грэм поймёт, что ему тоже достаточно. Он будет вести себя как подобает, порядочные люди полюбят его и получат от него… э-э… помощь, дорогая. Вот и всё. Но жаль, — добавил старый кадровый военный викторианской закалки, — что в этих проклятых трудовых частях, лагерях отдыха и прочих подобных местах не устраивают общих богослужений по строю. Парню, конечно, их недостаёт. Будь я проклят, если не подниму этот вопрос!.. Кстати, вспомнил… Господи Боже, уже десять часов! Мне пора.