Саймон по прозвищу Питер

Грэм оказался в маленькой внутренней ризнице, где стояли стол, покрытый зелёным сукном, массивная чернильница и книги церковных записей, и машинально принялся снимать облачение. Он достал сюртук из красивого резного шкафа и складывал капюшон и стихарь, когда настоятель покровительственно положил ему руку на плечо. — Хорошая проповедь, Грэм, — сказал он. — Хорошая проповедь, хотя и несколько эмоциональная. Жаль, что вы забыли заключительное славословие. Но событие это великое — боюсь, даже более великое, чем мы сознаём, — и вы оказались на высоте. Вчера вечером я уже подумывал позвонить вам, попросить не приходить и проповедовать самому, но теперь рад, что не сделал этого. Уверен, мы все вам очень благодарны. Не правда ли, сэр Роберт?

Сэр Роберт Дойл, другой церковный староста, складывал золотые соверены аккуратными стопками на зелёном сукне, а мистер Лессинг с привычной непринуждённостью пересчитывал серебро. Сэр Роберт тоже был столпом церкви, но при этом — военным и человеком прямым. Он добродушно повернулся к молодому священнику.

— Прямо в цель, настоятель, — сказал он. — Может, хоть некоторых из нас это заставит встрепенуться. По дороге в церковь я встретил Арнольда из Военного министерства, и он сказал, что война неизбежна. Конечно, неизбежна. Германия годами к ней готовилась, а мы, дураки, были слепы и безумны. Но теперь война начнётся. Слава богу, я ещё кое на что гожусь; быть может, мы с вами ещё встретимся там, на фронте, а, мистер Грэм?

До этой минуты такая сторона вопроса почему-то не производила на Питера сильного впечатления. Он был настолько поглощён мысленным созерцанием хода мировых событий, что почти не думал о себе как об одном из множества людей, которых они затронут. Но теперь вопрос коснулся его непосредственно. Что станет делать он сам? На мгновение Питер растерялся.

Однако настоятель пришёл ему на помощь. — Ну что ж, ну что ж, разумеется, сэр Роберт, если не считать военных капелланов, место духовенства почти наверняка останется здесь, на родине. Посещение госпиталей и тому подобные обязанности отнимут много времени. Насколько мне известно, управление главного военного капеллана полностью укомплектовано, но, несомненно, если возникнет потребность, духовенство откликнется. Конечно, каноническое право запрещает священнослужителям сражаться, хотя наш молодой друг, без сомнения, охотно внёс бы и такой вклад, если бы мог. Вы ведь состояли в университетском офицерском учебном корпусе в Оксфорде, не так ли, Грэм?

— Да, — коротко ответил Грэм.

— Французских священников мобилизуют вместе со всей нацией, — заметил сэр Роберт.

— Ах да, разумеется, — ответил настоятель. — Это одно из последствий недавнего антиклерикального законодательства. Слава богу, нашу страну подобная участь миновала, да и вообще у нас никогда не будет всеобщей воинской повинности. Вероятно, армию придётся увеличить — по меньшей мере на полмиллиона человек, полагаю. Значит, понадобится больше капелланов, но, думаю, епископы сами произведут отбор. О да, несомненно, их преосвященства сами выберут подходящих людей. Было бы жаль, если бы вы отправились туда, Грэм: с нашими солдатами приходится нелегко, а ваши дарования нужны дома. Викарий церкви Святого Фомы очень высоко отзывается о ваших организаторских способностях, и, несомненно, для вас найдётся подходящее поприще. Ну что ж, ну что ж, времена наступают волнующие. До свидания, мистер Грэм.

Он протянул молодому человеку руку. Мистер Лессинг, тщательно разглаживавший свой шёлковый цилиндр, поднял голову. — Вы ведь придёте к нам на ленч, Грэм? — спросил он.

Питер согласился и пожал всем руки. Они с сэром Робертом вместе вышли из ризницы, и в церковном притворе баронет поймал его взгляд. «Думаю, это его немного встряхнёт, — сказал он себе. — В этом парне есть задатки, но ему ещё предстоит научиться стоять на собственных ногах».

На улице летнее солнце уже припекало вовсю, улицы запылились и стали оживлённее. Толпа у церковных дверей поредела, но Хильда и миссис Лессинг ещё ждали автомобиль.

— Давайте не поедем, — сказала Хильда, когда они подошли. — Мне сегодня гораздо больше хочется пройти домой пешком.

Её отец по-отечески улыбнулся. — Засиделась в церкви, а? — сказал он. — Ну, а ты что скажешь, дорогая? — спросил он жену.

— Думаю, я всё-таки поеду, — ответила миссис Лессинг. — Но если мистер Грэм придёт к нам на ленч, возможно, он прогуляется с Хильдой. Вы согласны, мистер Грэм?

— С удовольствием, — ответил Питер. — Я согласен с мисс Лессинг, прогулка будет приятной. Пойдём через парк. Это ведь меньше получаса, верно?

На том и порешили, и старшие уехали. Питер приподнял шляпу, прощаясь с сэром Робертом, который свернул вверх по улице, а затем они с Хильдой пересекли широкую проезжую часть и направились к парку.

Некоторое время они шли молча. Первым заговорил Питер.

— Перед завтраком, — сказал он, — ты спросила, что я собираюсь делать, а у меня не было возможности ответить. Так вот, только что в ризнице об этом говорили, и я принял решение. Сегодня вечером напишу епископу и попрошу назначить меня военным капелланом.

Они снова прошли молча около сотни ярдов. Затем заговорила Хильда. — Питер, — начала она и остановилась. Он быстро взглянул на неё и сразу понял, что одно это слово открыло ему её истинные чувства.

— О, Хильда, — сказал он, — неужели я так много для тебя значу? Не может быть! Ах, если бы мы сейчас были не здесь и я мог сказать тебе всё, что чувствую! Но, дорогая, я люблю тебя. Теперь я знаю, что люблю тебя уже много месяцев, и именно потому, что люблю, я должен ехать.

— Питер, — снова начала Хильда и снова умолкла. Затем она овладела собой и заговорила мужественно: — О, Питер, ты правильно догадался. Я не собиралась давать тебе понять… во всяком случае, пока. Но ужасно думать, что ты отправишься туда. Наверное, мне следовало бы радоваться и гордиться тобой, и отчасти я действительно горжусь, но мне кажется, что это дело не для тебя. Ты расточишь себя впустую. И я не знаю, что стану делать без тебя. Ты стал центром моей жизни. Я живу ожиданием наших встреч и нашей совместной работы. Если ты уедешь, ты… ты можешь… О, я не могу этого произнести! Мне не следовало говорить всего этого. Но… — Она внезапно оборвала себя.

Грэм огляделся. Они уже были в парке, и на тихой пешеходной дорожке поблизости почти никого не оказалось. Он протянул руку и мягко подвёл её к скамье. Затем, наклонившись вперёд и ковыряя землю тростью, заговорил: — Хильда, дорогая, ужасно, что мне приходится говорить с тобой именно сейчас и вот так, но я должен. Прежде всего — о нас. Я люблю тебя всем сердцем, хотя этими словами сказано так мало; я люблю тебя так сильно, что ты заполняешь всю мою жизнь. И я уже строил планы на нашу совместную жизнь. Сам почти не сознавал этого, но строил. Я думал, что буду продолжать служить, получу приход с доходом и женюсь на тебе — быть может, если бы ты согласилась (теперь, когда я знаю, что ты согласилась бы, мне трудно даже говорить об этом), — а потом… потом… о, не знаю… наверное, сделаю себе имя в Церкви. И я надеюсь, что когда-нибудь всё это у нас будет. Но теперь произошло вот что. Я действительно чувствую всё то, о чём говорил сегодня утром, и чувствую очень остро. Я отправлюсь туда — должен отправиться. Этим людям нужна помощь; нельзя сидеть спокойно, представляя, как они умирают, лежат раненые, борются с искушениями — и рядом нет священника. Это величайшая возможность. Мы будем сражаться за честь и правду, и Церковь должна быть там, чтобы свидетельствовать о них и нести своё слово. Дел будет бесконечно много. И это единственный в жизни шанс сблизиться с этими людьми и понять их. Ты ведь понимаешь, правда? И кроме того — прости меня, но я должен сказать именно так: если Он сжалился над множеством людей, разве и мы не должны сжалиться? Он явил Своё сострадание смертью; разве нам следует бояться даже смерти?

Девушка украдкой протянула руку, и он крепко сжал её. Затем она вспомнила о правилах приличия, отняла руку и села немного прямее. В этот день она с необычайной остротой ощущала себя и чувствовала, словно в ней живут две разные женщины. Одна была Хильда Лессинг, хорошо знакомая ей девушка, прекрасно воспитанная особа, которая правильно понимала жизнь, светские обязанности и всё, что связано с замужеством; другая же была кем-то совершенно незнакомым, неспособным рассуждать здраво и чувствовавшим себя обнажённой и пристыженной. Объяснить это было невозможно, но всё обстояло именно так. Эта вторая Хильда слушала возвышенные речи и даже сама говорила в том же духе, хотя подобная героика, конечно, уже несколько вышла из моды.

Она посмотрела через широкую зелёную лужайку и увидела вдали, между деревьями, шествие участников воскресного церковного парада. Ей показалось, что она должна находиться там, и она почти бессознательно взглянула на своё платье. Два терьера промчались по траве, а из-за угла появился служитель, собиравший плату за места на скамейках. Позади них просигналило такси, и воробьи в кустах вдруг подняли шумный гомон. А здесь Питер говорил о смерти и Кресте — да ещё за пределами церкви!

Она слегка вздрогнула и взглянула на наручные часы. — Питер, — сказала она, — нам пора идти. Дорогой, ради меня, обдумай всё ещё раз. Подожди немного, посмотри, что произойдёт. Я вполне понимаю твою точку зрения, но ты должен подумать и о других — хотя бы о своём настоятеле, моих родителях и обо мне. И ещё, Питер, скажем ли мы кому-нибудь о нашей… нашей любви? Как ты думаешь?

Питер Грэм пристально посмотрел на неё и, пока она говорила, тоже почувствовал контраст между своими мыслями и обыденной жизнью. Лондонский младший священник снова стал самим собой. Он поднялся. — Что ж, дорогая, как пожелаешь, но, пожалуй, пока не стоит — во всяком случае, до тех пор, пока я не узнаю, что мне предстоит делать. Я ещё подумаю об этом. Только ведь мы не изменимся, что бы ни случилось, правда? Ты любишь меня, не так ли? А я люблю тебя.

Хильда открыто встретила его взгляд и слегка покраснела. Она протянула руку, чтобы он помог ей подняться. — Милый мой мальчик, — произнесла она.

После ленча, перед уходом, Питер выкурил сигару в кабинете мистера Лессинга. Каждая подробность этого часа запечатлелась в его памяти так же отчётливо, как события всего дня, поскольку ум его был необычайно напряжён и стремился ясно постичь внутренний смысл происходящего.

Всё началось с обычного ритуала выбора кресел и сигар. Мистер Лессинг выпил с кофе бокал портвейна, объяснив, что нервы у него совершенно расстроены. Удобно растянувшись в кресле и задумчиво выпуская дым в сторону пустой каминной решётки, он со своим полным лицом и тучным телом меньше всего походил на человека, у которого вообще могут быть нервы, тем более расстроенные; впрочем, по внешности судить нельзя. Во всяком случае, слова он подбирал осторожно, и Грэм, сидевший напротив довольно прямо, не мог не уловить их скрытого смысла.

— Ну, ну, ну! — начал мистер Лессинг. — Подумать только, до чего мы дожили! Европейская война в нашем столетии, да ещё и с нашим участием! Хотя я не поверю в это, пока не услышу официального сообщения. Пока есть жизнь, есть надежда, не правда ли, Грэм?

Питер кивнул, не зная, что сказать.

— Вопрос вот в чём, — продолжал мистер Лессинг. — Если нас всё-таки втянут в войну, как разумнее всего поступить? Некоторые дураки, конечно, потеряют голову, бросят всё и кинутся воевать. Но я, Грэм, дураков не терплю.

— Нет, сэр, — сказал Питер.

— Не терплю дураков, — повторил мистер Лессинг. — Я намерен вести дела как обычно и надеюсь, что другие будут делать то же самое. Есть достаточно людей, которые могут и должны воевать, не нарушая всего порядка жизни. Хильда тоже это понимает — она такая рассудительная девушка. Вспомните историю с бурами и всю эту глупую суету вокруг добровольцев Сити. На днях я встретил в клубе одного южноафриканца, и он сказал, что без них мы справились бы в десять раз лучше. В наши дни нужны обученные солдаты, а в конечном счёте войну выигрывают люди, стоящие за армиями. Такие, как мы с вами, Грэм: каждый спокойно занимается своим обычным делом. Именно такие люди и создали старую Англию. Вам следовало бы об этом проповедовать, Грэм. Если подумать, это вполне согласуется с тем, что вы говорили сегодня утром. И проповедь была хорошая, молодой человек. Каждый должен привести свой дом в порядок и продолжать своё дело. Вы ведь это имели в виду?

— Нечто в этом роде, — сказал Питер. — Но что касается духовенства, я всё же считаю, что епископы должны сами отобрать людей.

— Да, да, разумеется, — сказал мистер Лессинг, немного потянувшись. — Только я не думаю, что от духовенства там будет много пользы. Как сказал каноник, дома тоже будет предостаточно работы. Во всяком случае, торопить епископов бесполезно. Пусть сперва выяснят, что требуется, а потом выберут людей, верно? Такой человек, как епископ Лондонский, наверняка знает, что происходит. Хорошо, что он ваш епископ, Грэм: вы можете спокойно предоставить это ему, не так ли?

— Полагаю, да, сэр, — уныло ответил Питер.

— Ну что ж, рад это слышать, Грэм. И миссис Лессинг будет рада, и Хильда тоже. Мы ведь люди старой закалки, знаете ли… Ну, ну, пожалуй, не стану вас задерживать. Я провожу вас до двери, мой мальчик.

Он прошёл впереди молодого человека в переднюю и сам подал ему шляпу. На крыльце они пожали друг другу руки, обмениваясь целой россыпью коротких фраз. — Заходите как-нибудь вечером, непременно. Не помню, поздравил ли я вас как следует с проповедью; вы говорили необыкновенно хорошо, Грэм. У вас большой дар. В конце концов, эта война, пожалуй, даст вам некоторую возможность проявить себя, а? Мы должны снова услышать вас в церкви Святого Иоанна… Всего доброго.

— До свидания, мистер Лессинг, — сказал Грэм, — и благодарю вас за всё, что вы сказали.

На улице он шёл медленно, размышляя не только о том, что сказал мистер Лессинг, но и о том, о чём тот умолчал. В конце концов, старик рассуждал здраво. И была ещё Хильда. Он не мог потерять Хильду, а если её отец заупрямится, добиться её руки будет почти невозможно. Вероятно, всё не так плохо, как ему представлялось. Вполне возможно, к Рождеству всё закончится. Если так, незачем бросать всё. Может быть, письмо епископу стоило сформулировать несколько иначе. Всю дорогу домой он перебирал в уме выражения и в конце концов подобрал вполне подходящие. Но вечер выдался хлопотным, и в ту ночь он так и не написал.

Понедельник всегда был заполнен делами — собранием сотрудников прихода и многим другим; то, что это был банковский выходной, почти ничего для них не меняло. Зато после полудня он смог внимательно прочитать воскресные газеты и пришёл в ужас от стремительности, с какой приближалась всеобщая катастрофа. Поэтому после вечерней службы и ужина он достал бумагу и перо и принялся писать, хотя это заняло гораздо больше времени, чем он ожидал. В конце концов он попросил епископа вспомнить о нём, если действительно потребуется больше капелланов, и выразил готовность служить Церкви и стране, когда в нём возникнет нужда. Закончив, он долго сидел перед запечатанным конвертом и выкурил пару трубок. Он думал, не убивают ли люди друг друга уже сейчас, совсем недалеко, за проливом. Перед ним возникла картина сражения, сложившаяся из воображения и воспоминаний о полевых учениях в Олдершоте. Он слегка вздрогнул, представив, как ползёт через вереск к раненому солдату на передовой, пока неприятельские орудия на противоположном гребне ведут огонь, как он видел на учениях. Он попытался представить, что значит самому оказаться раненым.

Затем он встал и потянулся. С любопытством оглядел книжный шкаф, одну-другую групповую фотографию оксфордских товарищей и хоккейную кепку, висевшую на краю одной из них. Он повернулся к каминной полке и посмотрел на фотографии. Вероятно, Боб Скарлетт сразу отправится на фронт: он служил в каком-то ирландском полку. Старина Хаусон находился в Индии; едва ли он многое увидит или услышит. А Джимми — что станет делать Джимми? Питер взял фотографию и вгляделся в чисто выбритое, задумчивое, красивое лицо лучшего человека на свете, который почти сразу после блестящего окончания университета был избран членом колледжа и теперь, как вспомнил Питер, отдыхал на юге Франции. Джимми, идеалист, — что сделает Джимми? Питер взял шляпу и направился к двери. Он отправит письмо этой ночью, под звёздами.

Выйдя из дома, он пошёл дальше, в сторону Вестминстера. На мосту он некоторое время стоял, облокотившись на парапет, и смотрел на угрюмую, неутомимую реку, а затем повернул к зданию парламента. Ночь была ясной и тихой, улица почти опустела. Биг-Бен пробил одиннадцать, и, проходя перед воротами парламента к церкви Святой Маргариты, Питер задумался, что происходит внутри. Он имел самое смутное представление о том, где в такую ночь могут находиться премьер-министр и сэр Эдуард Грей. Возможно, у короля, а может быть, на Даунинг-стрит. Тут кто-то окликнул его по имени, и, обернувшись, он увидел направлявшегося к нему сэра Роберта Дойла.

Выражение лица сэра Роберта заставило его остановиться. — Есть какие-нибудь новости, сэр Роберт? — спросил он.

Сэр Роберт тоже поднял глаза к огромному сияющему циферблату над ними. — Наш ультиматум уже отправлен в Германию или будет отправлен с минуты на минуту, и через двадцать четыре часа мы будем в состоянии войны, — отрывисто произнёс он. — Я как раз иду домой; мне обещали назначение.

Глава II

В семь часов десять минут туманным февральским утром вокзал Виктория казался загадочным местом, где совершалась какая-то грандиозная работа. В сумраке ещё горели электрические лампы; бесчисленные человеческие фигурки сновали туда-сюда, словно муравьи из разворошённого муравейника, но не меньше людей стояло вокруг, на вид совершенно равнодушных и невозмутимых. Рядовые, отыскав местечко у стены или на скамье, складывали рядом винтовки и ранцы, закуривали трубки и спокойно наблюдали за суетой: они не сомневались, что после отправления офицерского поезда с отпускниками кто-нибудь — или само Провидение — позаботится и о них. Остальные же были в непрерывном движении. Носильщики и носильщицы спешили с багажом, чемоданы проталкивали сквозь толпу под привычную брань; младшие офицеры, большей частью шумные и весёлые, приветствовали друг друга и железнодорожных служащих, а иные, более сдержанные, целеустремлённо пробирались со своими дамами к дальнему концу платформы, надеясь найти там уголок потише.

Ошибиться платформой или временем отправления было невозможно: об этом извещало огромное объявление. А дальше человека уже брала в свои руки армия. Питер прежде никогда не проходил через такую процедуру, но быстро обнаружил, что его страх не разобраться, куда идти и что делать, из-за которого он, помимо прочего, предпочёл проститься с близкими дома и приехать на вокзал один, был напрасным. Военные полицейские в красных фуражках почтительно, но деловито направляли его от одного служащего к другому; те проверяли то одну, то другую бумагу и наконец отправили его к офицеру за небольшим столиком, заваленным документами. Тот записывал фамилию, звание, часть и пункт назначения каждого, кому предстояло этим утром отправиться во французскую действующую армию.

Наконец Питер получил возможность пройти по платформе и разыскать остальной багаж, который носильщик должен был доставить из гостиницы. Свободен он был, конечно, лишь в том случае, если не считать вещей, висевших на нём самом или, вопреки королевскому уставу, зажатых в руках. Но сколько он ни искал, багажа не находил. В половине восьмого ему пришло в голову, что пора хотя бы занять место. Он вошёл в коридор вагона и пустился в странствие. Дело казалось безнадёжным. На сиденьях лежали пальто, трости и газеты; офицеры всевозможных родов войск устраивались сами и размещали своё имущество. Вся обстановка до странности напоминала первый обед новичка в университетской столовой. Сходство было поразительным. «Первокурсники», то есть младшие офицеры, возвращавшиеся из первого отпуска, были наиболее нагруженными, самоуверенными и напористыми; «второкурсники» обычно занимали места у окна и смотрели наружу; а кое-где старший офицер или младший с лицом ветерана выбирал место, раскладывал немногочисленные вещи и разворачивал газету — не по-оксфордски, словно всё вокруг принадлежало ему, а по-кембриджски, словно ему было совершенно наплевать, кому оно принадлежит.

Питер всё испортил. Он пытался найти место, не выпуская из рук своих пожитков, не понимая, что их можно оставить где угодно в поезде и найти уже после отправления: по особому благоволению высших сил всё, что проходило через пропускной пункт на Францию, непременно туда и попадало. Он бросился к одному сиденью и уселся, не заметив тонкой трости в углу, а когда безукоризненно одетый майор с чрезвычайно любезными манерами сообщил, что место занято им, Питер удалился с бесконечными извинениями. Как только он ушёл, майор предусмотрительно переложил трость в другое место. Наконец в конце вагона Питер заметил полуоткрытую дверцу, а за ней, как ему показалось, свободное сиденье. Он распахнул её и обнаружил маленькое отдельное купе со столиком посередине; трое мужчин за столиком устраивались с величайшим удобством.

— Простите, пожалуйста, — произнёс Питер, — здесь найдётся одно свободное место?

Все трое окинули его каменными взглядами, и он инстинктивно понял, что снова оказался первокурсником, заглянувшим к студентам второго курса. Один из мужчин, капитан, приподнял голову, чтобы рассмотреть его получше. Светловолосый, с живыми голубыми глазами, он носил фуражку, которая отнюдь не выглядела залихватской, но почему-то внушала мысль, что её владелец знает жизнь как свои пять пальцев. На фуражке красовалась эмблема с антилопой-прыгуном. Худощавое лицо с насмешливым изгибом губ внимательно изучило Питера: необычайно широкий воротничок, чёрную окантовку погон, совершенно новые знаки различия, чёрные пуговицы и звёздочки. Затем капитан без малейших угрызений совести солгал:

— Извините, падре, у нас всё занято.

Питер попятился и забыл закрыть дверь: в эту минуту пронзительно прозвучал свисток. Он очутился в самом конце пульмановского вагона, перед стеклянной дверью, за которой вдруг поднялась суета. Младшие офицеры торопились из укромных уголков, где прощались с дамами, а позади мелькали юбки и шляпки; инспектор решительно шагал по платформе. И тут, благодаря всё тем же высшим силам, Питер заметил спешившего к нему гостиничного носильщика. За шестьдесят секунд дверь распахнулась, к его ногам полетели дорожная сумка, чемодан и вещевой мешок, чаевые перешли из рук в руки, дверь снова захлопнулась, поезд со стоном тронулся — и Питер отправился во Францию.

Он принялся разбирать багаж со смешанными чувствами. Ему хотелось найти сиденье и позавтракать; хотелось взглянуть на остающийся позади вокзал, который, как смутно подсказывало ему чувство, он, возможно, больше никогда не увидит. Но сильнее всего его мучило сознание, что он выглядит дураком, а ему ужасно не хотелось им казаться. В таком смятении он втащил дорожную сумку в угол, затем решительно повернулся к окну — и заметил лицо капитана, выглянувшего из дверцы маленького купе. Лицо тотчас исчезло, но затем показалось снова, и Питер во второй раз услышал непривычное обращение:

— Послушайте, падре, заходите к нам. Оказывается, место есть.

Питер воспрянул духом. Он, пошатываясь под тяжестью вещей, добрался до дверцы и увидел, что остальные освобождают для него место. Младший лейтенант армейской службы снабжения подхватил его небольшой портфель и закинул на багажную полку. Южноафриканец убрал с пустого сиденья тёплую военную шинель и протянул руку за чемоданом. Третий, в майорских погонах и с эмблемой разрывающейся бомбы, чиркнул спичкой, остановился, прикуривая сигарету, и отрывисто бросил:

— Чёртовски набитый поезд! Надо было нам на него опоздать, Донован.

— Неплохая уловка, если только слишком много прохвостов не начнут ею пользоваться, — заметил младший лейтенант, потянувшись за шинелью Питера. — В прошлый отпуск так и случилось, и я получил страшный нагоняй от штабного начальника. Это ведь штабной поезд; кроме них туда пускают только премьер-министров, журналистов и профсоюзных деятелей. Ну как, падре, устроились?

— Спасибо, — сказал Питер, опускаясь на сиденье. — Очень любезно с вашей стороны, что приняли меня. Я уж думал, придётся стоять до самого Фолкстона.

Г. П. Дженкс, младший лейтенант армейской службы снабжения, серьёзно посмотрел на него. — В такое утро это невозможно, падре, — сказал он. — Я выехал из Илинга примерно в полночь, в метро оказался зажат между бригадным генералом и его проклятой супругой с дочерями, а потом бог знает сколько ждал офицера транспортной службы. Если бы после этого мне не досталось сиденья и передышки, я наверняка оказался бы в списке потерь.

— Сам виноват, что вчера вечером поехал домой, — рассудительно заметил майор. (Приглядевшись, Питер обнаружил, что тот лишь ненамного старше Дженкса.) — Боже, Донован, надо было тебе побывать с нами в «Адельфи»! Вот это было веселье, скажу я тебе. А потом…