Саймон по прозвищу Питер

Смысл быта: Этот уклад символизирует духовную стабильность и социальную защищенность. Однако за внешней респектабельностью скрывается нарастающая мертвенность — быт здесь превратился в заученный ритуал, ограждающий человека от реальной жизни.

2. Окопный и фронтовой быт: Эстетика выживания

Попадая на фронт и в тыловые лагеря во Франции, Саймон сталкивается с полным разрушением привычного комфорта. Здесь материальный мир редуцирован до примитивных предметов необходимости:

Обстановка: Сырые землянки и блиндажи, сколоченные на скорую руку деревянные столы, полевые койки, затхлый запах грязи, табачного дыма и карболита.

Амуниция: Промокшая насквозь форма цвета хаки, тяжелые солдатские сапоги, стальные каски, фляги с дешевым спиртным и непременная трубка или сигарета, помогающие заглушить постоянный стресс.

Госпитальный быт: Ряды коек в полевых лазаретах, запах бинтов, хлорки и крови. Медсестры V.A.D. (к которым принадлежит Джули) носят строгую форму с красными крестами, но даже этот стерильный быт постоянно прорывается стихийным желанием жить «здесь и сейчас».

3. Тыловой гедонизм: Париж и офицерские клубы

Контрастом фронтовой грязи выступает быт тылового Парижа и офицерских собраний, где герои пытаются утопить ужас войны в лихорадочном веселье:

Гастрономия и алкоголь: Дорогое французское вино, шампанское, изысканные блюда в парижских ресторанах — символ того, что цивилизация еще существует, хотя бы за столиком кафе.

Мода и стиль: Легкие платья по моде начала 1920-х годов, шелковые чулки, дорогие духи, сменяющие суровый запах окопной гари.

Смысл быта: Этот гедонизм не является признаком праздности; это защитный механизм «потерянного поколения». Роскошь и чувственные удовольствия здесь соседствуют с отчаянием — люди спешат насытиться жизнью, зная о ее хрупкости.

4. Роль бытовых деталей в эволюции героя

Переход от одного типа быта к другому маркирует душевную трансформацию Саймона:

Отказ от внешнего декора: Снятие крахмального воротничка и священнической сутаны становится материальным эквивалентом внутреннего бунта против фальши.

Принятие телесности: Через грубый быт фронта и чувственный быт парижских свиданий с Джули Саймон учится ценить простую человеческую плоть, тепло и искренность, отвергнутые пуританской моралью.

Сравнительная таблица бытовых реалий английского прихода и тылового Парижа в романе

Бытовая сфера

Английский приход (Мирный быт)

Тыловой Париж (Гедонистический быт)

Пространство и интерьер

Дубовые книжные шкафы, плотные шерстяные гардины, камины, фарфоровые чайные сервизы, тихие приходские кабинеты.

Зеркальные залы ресторанов, номера отелей, прокуренные кабаре, огни бульваров, забитые кафе.

Одежда и внешний вид

Чопорные сутаны, крахмальные воротнички, строго застегнутые жилеты, твидовые костюмы для прогулок.

Шелковые платья свободного кроя, чулки, форменная шинель хаки со сброшенными знаками различия, дорогие духи.

Еда и напитки

Традиционный английский чай о 5 часах, сдержанный обед, строгость в употреблении алкоголя.

Французское шампанское, коньяк, изысканные блюда французской кухни, сигареты «Gauloises».

Звуковой и визуальный фон

Звон церковных колоколов, тихий шелест страниц, размеренная тишина английской провинции.

Звуки раннего джаза, звон бокалов, громкий смех, шум экипажей и авто, нарастающий нервный ритм.

Символическое значение

Застывший порядок, викторианский аскетизм, иллюзия вечной безопасности и табуированная телесность.

«Танец на краю пропасти», торжество плоти и чувств, попытка забыть войну и проживание дня как последнего.

ЧАСТЬ I

Глава I

В то воскресное утро Лондон словно был наполнен акварелью: светло-голубое небо и бледные пляшущие солнечные лучи ласкали закопчённые камни Вестминстера, точно юная девушка — старого возлюбленного. Пустынные, чисто подметённые улицы купались в свете и казались преображёнными, совсем не похожими на улицы будних дней. И всё же добрая половина лондонцев ещё нежилась в постелях — быть может, потому, что после шести утр повседневной действительности им было не до волшебства седьмого.

Питер, однако, почти не замечал этой красоты. Он, как всегда, шёл быстро и смотрел по сторонам, но ничто из этого не привлекало его внимания. Правда, на мгновение его задержал трепетавший на ветру газетный лист с заголовками, приколотый к ограде церкви Святой Маргариты; но лишь потому, что сообщал о том самом, что неотступно звучало у него в голове, и не имел никакого отношения к красоте окружавшего его мира.

Это был безупречно одетый молодой человек, в сюртуке и шёлковом цилиндре, как подобало лондонскому священнослужителю; он направлялся проповедовать на утренней службе в церкви Святого Иоанна. Ходьба всегда помогала ему готовиться к проповедям, и при обычных обстоятельствах эту проповедь он счёл бы особенно достойной подготовки. Кафедра церкви Святого Иоанна означала для него ещё одну ступень вверх по лестнице. В этом большом, модном храме, сохранившем верования и обычаи середины викторианской эпохи, по воскресным утрам собирались прихожане, о которых настоятель заботился с особенным вниманием. Уже само приглашение проповедовать здесь немало говорило о Питере. Ему следовало иметь перед собой ясный, продуманный план и несколько тщательно отшлифованных фраз для начала и заключения. В середине проповеди он мог положиться на себя и прекрасно это сознавал. Он откровенно любил проповедовать: не только так, как актёр любит властвовать над зрителями, но и потому, что всегда знал, что хочет сказать, и искренне стремился убедить людей в справедливости своих доводов. И всё же этим утром, когда ему следовало подготовиться как можно лучше, он оказался совершенно не готов.

Впрочем, строго говоря, это было не совсем так: у него имелся текст из Писания, и именно он полностью завладел его мыслями. Но этот текст оказался для него слишком велик. Подобно по крайней мере некоторым другим людям в Англии в тот день, Питер сознавал, что смотрит вдоль дороги, ведущей к трагедии, и это зрелище приводило его в ужас. Обрывки мыслей и отдельные фразы возникали и исчезали в голове. На ходу он мысленно подыскивал слова. Снова и снова повторял избранный стих. Его поражала простота этих слов; его ужасала их глубина.

Хильда ждала его у почтового ящика, как и обещала, и, хотя она никак не могла об этом догадаться, её присутствие раздражало Питера. Сейчас ему не хотелось её видеть. Он и сам едва ли сумел бы объяснить почему — разве только потому, что этим утром она каким-то образом совершенно не соответствовала его мыслям. Даже в превосходном коричневом костюме, так хорошо облегавшем её стройную фигуру, она казалась неуместной — и впервые в жизни он почувствовал это.

Они ещё не были официально помолвлены, но между ними существовало молчаливое соглашение, которое семья Хильды постепенно начинала признавать. Поначалу мистер Лессинг ни за что не согласился бы на помолвку: у него были другие планы относительно дочери, выросшей в большом доме на Парк-лейн. Богатый коммерсант из Сити, церковный староста церкви Святого Иоанна, влиятельный человек в своей партии и уважаемая особа в своём клубе, он был бы крайне недоволен, если бы дочь задумала выйти замуж за младшего священника, чьи дарования ещё не обеспечили ему достаточного дохода. Но он признавал, что молодой человек может далеко пойти. «Молодой Грэм? — говаривал он. — Да, способный молодой человек, сэр, с поистине замечательными дарованиями. Насколько мне известно, епископ очень высокого о нём мнения. Проповедует необыкновенно хорошо. Настоятель говорил, что однажды утром пригласит его выступить в церкви Святого Иоанна…»

Приход Питера Грэма простирался до самой реки и включал трущобы, которыми интересовались некоторые дамы из церкви Святого Иоанна (прихожане которой позаботились о том, чтобы в непосредственной близости от их собственных домов ничего подобного не было). Так молодые люди и познакомились. Она нашла его достойным восхищения и приятным человеком; он счёл её чрезвычайно благопристойной и, по всей видимости, недоступной. А из столь холодных составляющих порой рождается гораздо больше, чем можно предположить.

Во всяком случае, теперь миссис Лессинг ничего не говорила, когда Хильда воскресным утром перед завтраком отправлялась опустить письмо в почтовый ящик. Но если бы девушка пошла на встречу с молодым человеком, мать мягко выразила бы своё неодобрение. Такой когда-то была Англия и, несмотря на кайзера, возможно, когда-нибудь станет вновь.

— Я уже почти собралась уходить, — объявила Хильда. — Ты немного опоздал.

— Знаю, — ответил он. — Ничего не мог поделать. Ранняя служба затянулась дольше обычного. Но я рад, что увидел тебя до завтрака. Скажи, что твой отец думает обо всём этом?

Девушка слегка пожала плечами. — О, он говорит, что война невозможна. Кредитная система делает её невозможной. Но если он действительно так считает, не понимаю, зачем повторяет это так часто и с таким жаром. Ах, Питер, а ты что думаешь?

Молодой человек невольно ускорил шаг. — Думаю, это неизбежно, — сказал он. — Нам придётся вступить в войну. Я бы скорее сказал, что именно кредитная система не позволит нам остаться в стороне. Пол-Европы не может воевать, пока мы сидим сложа руки. Только не в наши дни. А если война начнётся… Господи, Хильда, ты понимаешь, что это значит? Я не представляю, чем всё кончится; мне лишь кажется, что нас ждёт страшное крушение… О, мы, конечно, выстоим, но никто, похоже, не видит, что наша привычная жизнь рассыплется, как карточный домик. А что станется с бедняками? Разве ты не видишь, сколько несчастных душ затянет в этот водоворот, словно… словно… — Он осёкся. — Не могу найти слов, — произнёс он, нервно жестикулируя. — Это нечто колоссальное.

— Питер, ты собираешься проповедовать об этом, я же вижу. Но, пожалуйста, следи за своими словами. Мне было бы ужасно неприятно, если бы отец расстроился. Он такой… ах, не знаю! Такой англичанин, пожалуй. Он терпеть не может, когда его выбивают из привычной колеи, и не поверит, что всё это возможно.

Она тревожно взглянула на него снизу вверх (совсем чуть-чуть, насколько ей для этого требовалось). Грэм улыбнулся. — Я знаю мистера Лессинга, — сказал он. — Но, Хильда, ему придётся изменить свои взгляды. Как знать, может быть, он ещё наденет хаки!

— Ах, Питер, не говори глупостей! Отцу ведь пятьдесят, и он, мягко говоря, не в лучшей форме, — рассмеялась она. Потом добавила серьёзно: — Но, ради бога, не говори таких вещей — хотя бы ради меня.

Питер серьёзно посмотрел на неё и придержал калитку. — Я запомню, — сказал он, — но могут случиться вещи и менее вероятные, чем это.

Они вместе прошли по дорожке, и Хильда вставила ключ в замок двери. Когда дверь открылась, её словно впервые осенила какая-то мысль. — А что будешь делать ты? — неожиданно спросила она.

Миссис Лессинг как раз входила в столовую, и Питеру не пришлось отвечать. — Доброе утро, мистер Грэм, — приветливо произнесла она, выходя навстречу. — Я подумала, что Хильда, возможно, встретит вас: ей нужно было отправить письмо. Проходите. После прогулки вы, должно быть, проголодались.

Слуга придержал дверь, и все вошли. Волшебный солнечный свет играл на серебре накрытого к завтраку стола и озарял комнату, которая в другое время выглядела довольно мрачной. Миссис Лессинг откинула крышку серебряного блюда и опустила яйца вариться. Она нажала кнопку звонка на столе и села как раз в тот момент, когда мистер Лессинг довольно тяжёлой походкой вошёл со сложенной газетой в руке.

— Доброе утро, Грэм, — сказал он. — Доброе утро, Хильда. Уже успели погулять, а? Ну что ж, чудесное утро! Сразу чувствуешь себя на десять лет моложе. Но что вы думаете обо всём этом, Грэм? — С этими словами он помахал газетой.

Питер успел заметить лишь зловещий газетный заголовок —

«ГЕРМАНИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ РОССИИ»,

когда он подошёл к столу. Но читать ему было незачем: по существу, новостей не было — только это. — Думаю, теперь война неизбежна, сэр, — сказал он.

Грэм машинально разбил яйцо. Мысли о проповеди возвращались к нему. Он представлял себе церковь, полную таких Лессингов, и ещё отчётливее — всё остальное. — А как же Бельгия? — спросил он. — Разве наша честь не обязывает нас защитить её?

Мистер Лессинг поправил салфетку, заметно встревоженный. — Да, но что мы можем сделать? — потребовал он ответа. — Какая польза посылать за море горстку солдат, даже если мы сможем? Немыслимо — английские войска во Фландрии в нашем столетии! По моему мнению — подчёркиваю, по моему мнению, — нам лучше оставаться в полной готовности. Германия никогда не посмеет всерьёз выступить против нас. Они знают, чем это грозит. Ведь на карту поставлены сотни миллионов фунтов! Грею достаточно проявить твёрдость, и всё непременно уладится. Непременно — совершенно непременно.

— Энни говорила сегодня утром, папа, что вчера вечером слышала, как все на улицах твердили, что мы должны воевать, — вмешалась Хильда.

— Пф! — воскликнул видный делец из Сити, задетый за живое. — Что эти дураки в этом понимают? Полагаю, «Дейли мейл» поднимет крик, но, слава богу, наша страна ещё не совсем пошла ко всем чертям. Народ, видите ли! Подавляющее большинство страны стоит за здравый смысл и деловые интересы и доверяет правительству. Конечно, консервативная пресса постарается использовать весь этот вопрос как рычаг партийной борьбы, если сможет, но ничего у неё не выйдет. Что же, нас втянут в войну толпа и несколько журналистов? Да ведь даже лейбористы будут решительно против. Ну же, Грэм, вы-то должны кое-что об этом знать. Это скорее по вашей части, чем по моей, не так ли?

— Тебе действительно не следовало бы позволять служанкам так разговаривать, — мягко заметила миссис Лессинг.

Питер взглянул на неё со странным чувством безнадёжности и медленно обвёл глазами комнату, пока его взгляд не остановился на портрете мистера Лессинга над камином, который прихожане церкви Святого Иоанна преподнесли ему по какому-то случаю два года назад. От портрета он перевёл взгляд на самого мистера Лессинга, но говорить ему ничего не пришлось. Тот что-то говорил слуге — вероятно, велел подать автомобиль. Питер посмотрел на Хильду, которая ответила что-то матери и теперь играла ложечкой. Ему показалось, что никогда прежде он не видел её такой красивой и… Он не мог подобрать слова. На ум пришло «основательной», и он улыбнулся этой мысли. Это слово никак не вязалось с солнечным светом на её волосах.

— Ну что ж, ну что ж, — сказал мистер Лессинг. — Нам пора собираться. Ни вам, ни мне не пристало опаздывать, господин проповедник.

По воскресным утрам прихожане церкви Святого Иоанна собирались с важностью и достоинством, подобающими их положению. Семьи являлись в полном составе или присылали двух-трёх представителей и с должной торжественностью направлялись к своим закреплённым скамьям. Разумеется, по пути никто ни с кем не здоровался, но каждая дама успевала заметить не только других присутствующих дам, но и то, во что каждая была одета. Поблизости обычно находился церковный распорядитель с видом чрезвычайной важности, словно, открывая дверцы скамей, он исполнял обязанности скорее перед Всевышним, нежели перед прихожанами. Внутри начиналась небольшая, строго упорядоченная суета: подставки для коленопреклонения распределялись по надобности, молитвенники извлекались после торжественного отпирания маленького ящика, где они хранились, трости и шляпы убирались в надёжное место. Покончив с этими обязанностями, глава семейства бросал проницательный взгляд вокруг и изящно наклонялся вперёд, совершая некое круговое движение. Должным образом обратившись к Всемогущему Богу — по крайней мере, так следовало предполагать, — он откидывался назад, поправлял брюки, иногда опирался локтем на дверцу скамьи и устремлял неподвижный решительный взгляд на далёкий алтарь.

Питер, разумеется, вошёл под торжественную музыку вместе с процессией мальчиков и взрослых певчих. Поскольку ему предстояло проповедовать, ему оказали честь сопровождением церковного служителя с серебряным жезлом, а затем усадили на подобающее место с мягкой подушкой внутри алтарной ограды. Он преклонил колени для молитвы, но ему с трудом удавалось облечь мысли в слова. В это утро он особенно остро чувствовал, что за привычным миром, даже за всей этой хорошо знакомой ему пышностью и церемониальностью, скрывается смысл, которого прежде он не ощущал и не подозревал. Когда старший викарий начал нараспев произносить вступительные слова службы — с интонацией, вполне достойной самой церкви Святого Иоанна, — Питер, как полагалось, поднялся и позволил себе рассмотреть всё вокруг так внимательно, как никогда прежде.

В утреннем солнечном свете церковь и в самом деле выглядела прекрасно. Галереи и деревянная отделка эпохи Возрождения, смягчённые временем, были словно припорошены мягким тёплым сиянием; даже немногочисленные прихожане, расположившиеся великолепно обособленными группами, казались от этого человечнее. Каменные стены алтарной части, оживлённые цветными отблесками, обладали спокойным достоинством, и даже сам алтарь, нелепый с точки зрения церковного устройства, имел своеобразное изящество. После утрени предстояло причастие. Поэтому старинную золотую церковную утварь расставили на алтарной полке так, словно это были выставочные изделия в витринах ювелирного дома «Маппин и Уэбб». Питер заметил три кувшина, а между ними — два больших дискоса. Другая, меньшая пара, предназначенная для службы, стояла на столике для священных сосудов. Золотая чаша и дискос, покрытые покровцами, находились на самом престоле; позади них возвышался крест, по обе стороны которого стояли две вазы с оранжерейными лилиями. Большое блюдо для пожертвований, напоминавшее один из огромных чеканных золотых щитов, изготовленных царём Соломоном для Иерусалимского храма, стояло на ребре, прислонённое к алтарной полке справа от покрытой чаши. Питер невольно изумился его размерам, но необходимость преклонить колени для общей исповеди вернула его к происходящему.

Богослужение шло своим обычным чередом, и всё это время Питер мучительно сознавал, насколько беспорядочна его будущая проповедь. Время от времени он заглядывал в заметки, но затем решительно откладывал их, понимая, что они почти ничем не помогут. Либо в последний момент ему удастся придать ясную форму мыслям, стремительно проносившимся в голове, либо останется лишь занять кафедру на положенные двадцать минут и произнести обычную, ничем не примечательную проповедь. Порой он почти решался выбрать более лёгкий путь, но тогда перед глазами вновь возникали огромные буквы газетного плаката, и он понимал, что не сможет. Наконец перед ним появился почтительно поклонившийся служитель с серебряным жезлом, и Питеру пришлось отправиться в небольшой торжественной процессии к высокой кафедре времён Якова I, наверху которой лежала бархатная подушка.

Во время этой проповеди в душе Хильды происходило нечто любопытное. Сначала, когда над краем кафедры показалась его тёмная коротко остриженная голова её возлюбленного, она смотрела на него со странной смесью гордости и тревоги. В руках у неё был сборник гимнов, хотя сейчас он ей совершенно не требовался. Она украдкой наблюдала, как Питер открыл Библию, разложил несколько листков и, следуя обычаю, преклонил колени для молитвы. Она принялась смутно мечтать о будущем: быть может, однажды станет женой настоятеля такой же церкви Святого Иоанна, а позднее — даже супругой епископа. Она знала, что Питер способен далеко пойти. Хильда украдкой оглянулась, испытывая неловкое чувство, словно окружающие могли догадаться о её мыслях, затем вновь посмотрела на Питера и неожиданно задумалась: действительно ли она знает этого человека или только священнослужителя? Потом послышался шелест закрываемых книг; прихожане устраивались поудобнее, кто-то негромко кашлянул, зашуршали подставки и подушки. И вдруг, почти одновременно с оглашением библейского текста, наступила внезапная тишина — та напряжённая тишина, которая свидетельствовала, что молодой оратор полностью овладел вниманием слушателей.

После этого она словно перестала слышать в нём своего Питера и уж во всяком случае утратила прежнее чувство, будто он принадлежит ей. Когда он наклонился над кафедрой и его слова зазвучали с такой страстной силой, что временами казались почти резкими, она, как и остальные прихожане, начала видеть перед собой картины, которые вызывал в их воображении проповедник. Её охватило предчувствие надвигающейся катастрофы — ощущение, будто она уже становится свидетельницей конца целой эпохи.

«Иисус сжалился над народом» — таков был короткий и простой текст проповеди. Простые слова, говорил проповедник. Но какими они становятся, когда человек осознаёт, Кто именно проявил сострадание и к кому оно было обращено! Сам Всемогущий Бог, чей воплощённый Разум был устремлён к осуществлению великих замыслов, охватывающих целые века, словно на мгновение остановился, чтобы пожалеть голодных женщин, плачущих младенцев и людей, чьи мелкие, запутанные житейские заботы могли бы показаться совершенно ничтожными на фоне мировой драмы. И затем несколькими короткими, выразительными фразами проповедник перешёл от этого евангельского события к мировой драме сегодняшнего дня. Понимают ли они, спрашивал он, в это светлое, мирное воскресное утро, что миллионы простых людей в эту самую минуту бросают друг против друга, заставляя калечить и убивать? По приказу сил, которые даже сами эти люди едва способны представить, во имя мировой политики, которую не понимает и один человек из тысячи и которую почти никто не в состоянии оправдать, разрушаются семьи, плачут женщины, а дети, играющие на солнце у дверей своих домов, уже сейчас остаются без отцов. Всё это казалось невероятным, колоссальным, невообразимым. Но стоило попытаться представить происходящее, как возникало ощущение, будто ад разверз свою пасть, а Смерть вышла в мир, чтобы убивать. Уже сама мысль о том, что огромные поля сражений вскоре покроются телами умирающих и мёртвых, была достаточно ужасна. Но последствия такой войны окажутся ещё страшнее. Никто не мог сказать, насколько близко она подойдёт к каждому из них. Никто не мог предвидеть, какой переворот в нравственных представлениях и общественном устройстве способна вызвать подобная война. В этот день Сам Бог взирал на людское множество как на овец, не имеющих пастыря, брошенных на растерзание волкам. И Его сердце билось божественным состраданием ко всем бесконечным страданиям мира.

Больше проповедник почти ничего не добавил. Он лишь призвал прихожан вернуться домой, проникнуться страхом Божьим, молиться и привести свои дела в порядок перед наступлением Дня гнева. «Братья мои, — произнёс молодой человек, и сила его переживаний придала этому привычному обращению необычайную торжественность, — никто не может сказать, как события нынешней недели отразятся на нас. Быть может, наши ноги уже вступают в Долину смертной тени — долину искушений, борьбы и смерти; быть может, уже сейчас для нас готовится чаша, испить которую нам будет страшно. Помолимся же о том, чтобы в этот час сострадание Иисуса стало для нас живой реальностью, а мы сами обрели надёжное прибежище в Его скорбящем Сердце».

И, не произнеся больше ни слова, он покинул кафедру. Со стороны это могло бы показаться почти смешным, если бы кто-нибудь заметил, что застигнутый врасплох церковный служитель не услышал привычного заключительного славословия «А теперь Богу Отцу…», во время которого должен был успеть подойти к кафедре, и ему пришлось поспешно встретить Питера уже на полпути к алтарю. Но, вероятно, никто, кроме самого служителя, чьё достоинство не поколебало бы даже падение королевских престолов, этого не заметил. Прихожане воздали проповеднику высшую похвалу: ещё минуту или две они продолжали сидеть в полной тишине. На короткое мгновение они всё ещё смотрели действительности прямо в лицо. Затем мистер Лессинг пошевелился на своей скамье и кашлянул, настоятель поднялся с обычной своей напыщенностью, чтобы объявить следующий гимн, а Хильда неожиданно обнаружила на глазах непривычные слёзы.

Старший викарий торжественно снял покров с чаши и перенёс её. Взяв хлеб и вино, он поставил священные сосуды у северного края алтаря, вернулся к середине, развернул литургический плат, принял пожертвования и с такой же торжественностью водрузил огромное золотое блюдо прямо на плат — следуя бессмысленному церковному обычаю. Затем последовала продолжительная молитва и торжественная процессия в ризницу, тогда как с десяток-другой прихожан остались со старшим викарием для причастия.