Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах

К тому времени кампания против «философов» закончилась. Они опубликовали еще более смелые работы, включая Contrat social («Общественный договор») Руссо (1762) и Dictionnaire philosophique («Философский словарь») Вольтера (1764). Если период с 1748 по 1751 год был прорывом французского Просвещения, то промежуток с 1751 по 1765 год, когда были опубликованы 17 томов «Энциклопедии», стал временем его расцвета. Еще несколько важных работ, таких как Système de la nature («Система природы») Гольбаха (1770) и Histoire philosophique et économique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes («Философская и политическая история европейских поселений и торговли в двух Индиях») Рейналя (1770), были опубликованы позже, но можно утверждать, что «Энциклопедия» стала венцом Просвещения.

И все же масштаб Просвещения выходил за рамки книжных баталий, а его величайшее творение, «Энциклопедия», служило более важной цели, чем распространение знаний. Просвещение было делом, движением и кампанией, направленными на убеждение людей при помощи обращения к их разуму, а зачастую и к их эмоциям. Оно отстаивало ряд ценностей и идей: потребность в толерантности, подозрение к суевериям, важность свободы, силу разума для разгадки законов природы, решимость приводить институты в соответствие с рациональными стандартами и способствовать общему благу. Хотя среди «философов» было множество разногласий, их объединяла приверженность этим убеждениям. Книги служили им средством воплощения идей в жизнь и внедрения их в общественную ткань.

Однако ретроспективно можно утверждать, что в издании «Энциклопедии» присутствует определенная проблема. Купить эту книгу могли позволить себе немногие парижане. Стоимость подписки на первое издание, первоначально установленная в размере 280 ливров, в конечном счете составила 980 ливров, а на открытом рынке весь комплект иногда продавался за 1400 ливров – простой рабочий зарабатывал столько за всю жизнь. Тираж «Энциклопедии» составил 4225 экземпляров, причем многие из них были проданы за пределами Франции. Более поздние издания, выходившие с 1777 по 1782 год, имели больший тираж и более низкую цену – 225 ливров в формате ин-октаво, 5500 экземпляров139. Некоторые люди, вероятно, знакомились с экземплярами «Энциклопедии», принадлежавшими их друзьям или доступными за плату в читательских клубах (cabinets littéraires), но маловероятно, что многие парижане вообще видели этот текст, несмотря на множество переизданий.

Как же в таком случае они узнавали об «Энциклопедии»? Это происходило не путем перелистывания семнадцати толстых томов, а из разрозненных сведений, которые появлялись то тут, то там, как в разговорах, так и в печати. Обширные выдержки из «Энциклопедии» публиковались в периодических изданиях наподобие «Меркурия». «Проспект» имел широкое хождение, затем был воспроизведен в «Предварительном рассуждении», а оно, в свою очередь, было приведено д’Аламбером в его книге Mélanges de littérature, d’histoire et de philosophie («Разные работы по литературе, истории и философии») в 1753 году. В предисловии к этой книге д’Аламбер пояснял, что переиздает «Предварительное рассуждение», дабы сделать его доступным для тех, кто не смог раздобыть экземпляр «Энциклопедии». Диссертация аббата де Прада, перепечатанная ради эксплуатации ее скандального успеха (succès de scandale), содержала целые абзацы из «Предварительного рассуждения», а обличительное выступление архиепископа Бомона против де Прада, как мы уже видели, чрезвычайно способствовало тому, что тезисы д’Аламбера стали достоянием публики. Дидро отстаивал «Энциклопедию» в памфлетах, направленных против иезуитов (Lettre de M. Diderot au R. P. Berthier, Jésuite («Письмо г-на Дидро к иезуиту Р.-П. Бертье»), 1751) и янсенистов (Suite de l’Apologie de M. l’abbé de Prades («Продолжение апологии г-на аббата де Прада»), 1752). А враги «Энциклопедии» – полемисты наподобие Абрахама-Жозефа де Шоме – нападали на нее так настойчиво, что поддерживали публичное внимание к ней.

Как следствие, многие парижане узнавали об «Энциклопедии», не прочитав в ней ни слова. Информация о ней появлялась прежде всего потому, что книга провоцировала скандалы – дело де Прада, запреты 1752 и 1759 годов и преследования со стороны публичной власти, от Королевского совета до Парижского парламента, Генеральной ассамблеи духовенства и папы римского. Ничто так не способствовало распространению информации о том, что в мире появилась новая сила – энциклопедизм, как официальное осуждение, выраженное в указах, постановлениях, проповедях, плакатах и криках уличных торговцев. Энциклопедия породила собственный «-изм», став, как отмечали такие наблюдатели, как Барбье, притчей во языцех. Парижане, возможно, не понимали ее тонкостей – например, того, что она защищает эмпиризм Локка в противовес картезианским врожденным идеям. Однако они услышали достаточно, чтобы понять принципиальную мысль: группа «философов» составила карту мира знаний, а власти пытались – безуспешно – ее уничтожить.

Часть вторая

Расширение публичной сферы (1762–1764)

Глава 8. Мир, разрушенный дождем

Когда в 1756 году началась Семилетняя война, парижане не знали, какое название ей дать (Семилетней эта война стала называться гораздо позже, а в тот момент о ней нередко говорили как о войне французов и индейцев в Северной Америке, где военные действия начались в 1754 году). Люди не догадывались, что военные действия будут продолжаться до 1763 года, и не имели четкого представления о том, что именно поставлено на карту. Традиционный враг Франции, габсбургская Австрия, на сей раз стал ее союзником, тогда как прежний союзник, Пруссия, превратился в неприятеля, а другие европейские державы вступили в борьбу на таком количестве фронтов, что альянсы, которые заключали и расторгали дипломаты, напоминали хаос. Более того, из публикаций в таких изданиях, как «Лейденская газета», можно было заключить, что схватка на континенте – это малозначительный эпизод на фоне известий, поступавших из других частей планеты, где постепенно формировалась новая система распределения сил, в которой доминировала Великобритания.

Распространители новостей, собиравшиеся под Краковским деревом в Пале-Рояле, прилагали максимум усилий, чтобы следить за перемещениями армий, изображая на земле линии фронта при помощи своих тростей, однако теперь военные действия происходили далеко от Франции. В отличие от событий Войны за австрийское наследство, когда все внимание было сосредоточено на пограничных крепостях, наблюдателям приходилось отслеживать движения войск по Центральной Европе и битвы в местах с труднопроизносимыми для французов названиями, такими как Цорндорф и Швейдниц. Французские войска сражались в основном в Западной Германии и терпели неудачи, начиная с битвы при Россбахе 5 ноября 1757 года, когда прусский король Фридрих II разгромил французскую армию, вдвое превосходившую его собственную по численности. Последующие поражения, нанесенные французам меньшими силами противника – при Крефельде (23 июня 1758 года) и Миндене (1 августа 1759 года), – продемонстрировали некомпетентность французских генералов, особенно заметную на фоне впечатляющих побед Фридриха, которым аплодировали некоторые парижане, в том числе поклонники прусского правителя среди «философов»140.

Еще более существенные поражения случались за океаном – в Северной Америке, в Карибском бассейне, в Африке, Индии и даже на Филиппинах, а также у берегов Франции, где победа британцев в сражении в заливе Киберон (20–21 ноября 1759 года) показала, что французский флот находится в еще худшем состоянии, чем армия. Масштаб унижения Франции стал понятен парижанам к ноябрю 1762 года, когда были подписаны предварительные условия мирного соглашения. Франция теряла Канаду, левый берег Миссисипи, Луизиану, отошедшую к Испании, а также, по сути, Индию, получив обратно завоеванные острова Гваделупу и Мартинику. Несмотря на многомиллионные расходы и тысячи человеческих жизней, Франция ничего не выиграла на континенте, а Британия расширила свою империю в глобальном масштабе.

Повод для радости почти отсутствовал, но парижане с нетерпением ждали празднеств, которые, как того требовала традиция, должны были сопровождать провозглашение мира. Большинство не проявляло интереса к местам наподобие Канады, о которой Вольтер в 1756 году сказал, что она представляет собой «несколько акров снега» (quelques arpents de neige). В 1748 году парижане приветствовали маршала де Сакса как автора титанических побед, но в 1762 году у них не нашлось ни единого слова одобрения в адрес принца де Субиза, графа де Клермона и маршала де Контаде, под предводительством которых французские армии потерпели впечатляющие поражения. В Семилетней войне было мало героев, зато она привела к увеличению налогов, в особенности при втором и третьем введениях двадцатины в 1756 и 1760 годах. Причем, вопреки ожиданиям, эти налоги продолжали взиматься и после прекращения боевых действий, а официальное объявление мира было отложено до июня 1763 года. Тем не менее, в отличие от победных церемоний 1749 года, празднование завершения войны растянулось на три дня и превратилось в чествование Людовика XV.

Еще в 1755 году архитектор Анж-Жак Габриэль выиграл конкурс на проектирование большой площади в западной части Парижа, которая должна была получить имя Людовика XV (сегодня – площадь Согласия). Теперь же городские власти заказали выдающемуся скульптору Эдме Бушардону гигантский конный памятник короля, который планировалось установить в центре площади. В сочетании с парадом по случаю заключения мира, выпивкой и танцами на улицах торжественное открытие этого монумента должно было продемонстрировать преданность парижан своему монарху, а кульминацией празднования предполагалось сделать впечатляющий фейерверк на берегу Сены напротив новой площади. Для тех времен, когда к парадам и зрелищам было приковано всеобщее внимание, трехдневный праздник обещал стать крупным событием.

Хотя Бушардон умер почти за год до установки статуи, он успел закончить все работы, за исключением пьедестала. Монумент, включая пьедестал, возвышался на 39 футов [12 метров] над землей, и все вокруг казалось карликовым. Людовик был облачен в тогу, как будто он был римским императором, несмотря на недавнюю потерю целой империи. Уже появились пасквили, высмеивающие статую, которые не позволяли надеяться, что она будет принята благосклонно, однако транспортировка памятника к месту его установки была провозглашена великим инженерным подвигом. Из-за опасности повредить статую весом 30 тонн ее пришлось дюйм за дюймом перемещать на лебедке из мастерской Бушардона с помощью специально сконструированных машин целых три дня, хотя пешком это расстояние можно было преодолеть за 15 минут. За ходом этих работ следили огромные толпы людей, а состоявшееся 23 февраля 1763 года водружение статуи на пьедестал с помощью еще более сложного оборудования сопровождалось аплодисментами. Но героем этого дня стал не король, а некий Лербер, auteur des machines («создатель машин») из École royale des ponts et chaussées (Королевской школы мостов и шоссейных дорог), который организовал всю операцию. Но в процессе перемещения статуи полиция арестовала несколько человек за «непристойные высказывания» о короле и мадам де Помпадур, а после установки памятник стал мишенью для сатирических стихов, которые наклеивались на пьедестал и цитировались в разговорах. В одном из таких стихов высмеивалось то, что Людовик восседает на коне:

Grotesque monument, infâme piédestal!Les vertus sont à pied, le vice est à cheval.Гротескный памятник, позорный пьедестал!Добродетели ходят пешком, порок ездит верхом.

В другом стихотворении обыгрывался факт внутренней полости бронзовой статуи:

Il est ici comme à Versailles;Il est sans cœur et sans entrailles!Он здесь такой же, как в Версале —Без сердца и кишок [перен. старофр.: сострадания]!141

Несмотря на нарастающее нетерпение публики, празднование мира состоялось лишь через четыре месяца после установки статуи. Парижане ожидали не только фейерверков и бесплатного вина, но и отмены налогов военного времени, срок действия которых должен был истечь к моменту опубликования мирного соглашения. Однако в конце мая стало известно о предстоящем введении новых налогов на такие потребительские товары, как соль и вино. Кроме того, распространился слух, что три дня празднеств обойдутся в миллион ливров, половина из которых будет потрачена на фейерверки. 20 июня, когда праздник наконец начался и все магазины оказались закрыты, Париж пребывал в невеселом настроении142.

Церемония началась с освящения статуи. Великолепная процессия официальных лиц из ратуши верхом на лошадях, сопровождаемая свитой в ярких новых ливреях, обогнула площадь Людовика XV, и каждый участник, минуя памятник, отдавал ему честь. Официальная «Французская газета» сообщала о рукоплещущей толпе, однако Барбье отметил в своем дневнике, что зрители хранили молчание. На закате того же вечера в саду Тюильри, великолепно освещенном факелами и гирляндами, началось празднество для простого народа. Толпы людей устремились к местам, где бесплатно раздавали сардельки, хлеб и вино; начались танцы под музыку оркестров, игравших в разных точках сада. Пиршество и увеселения проходили и в других местах по всему городу. Но не прошло и получаса, как разразилась гроза. Из-за сильного ливня факелы погасли, музыка смолкла и все собравшиеся, промокнув до нитки, побрели по домам143.

Обнародование мирного соглашения состоялось на следующий день почти в том же антураже, что и 12 февраля 1749 года. В течение девяти часов по городу шло огромное парадное шествие высокопоставленных лиц, останавливаясь на четырнадцати площадях и рынках, где под звуки труб и бой барабанов герольды зачитывали королевскую прокламацию. В последний день торжеств в соборе Парижской Богоматери состоялось торжественное благодарственное богослужение с исполнением гимна Te Deum. Король на нем не присутствовал, однако вместе с придворными явился инкогнито, то есть неофициально, посмотреть на фейерверк, который должен был эффектно завершить торжество. Парижане любили фейерверки, несмотря на то что в XVIII веке они были только оранжевого цвета. Когда в городе устраивались праздничные мероприятия, тысячи людей приходили поглазеть на шоу с ракетами и иллюминацию на земле, организованные опытными мастерами фейерверков (artificiers). Состоятельные люди арендовали специально построенные вдоль Сены площадки, чтобы лучше насладиться зрелищем, обещавшим быть грандиознейшим. На 22 июня было запланировано два фейерверка – feu de joie (праздничный костер) на реке и grande illumination (большая иллюминация) на площади Людовика XV. Однако в 14:30 снова пошел дождь. Ливень с громом и молниями продолжался почти два часа. Огромная толпа, пришедшая пораньше, чтобы занять лучшие места, промокла насквозь, но оставалась до 21:30, когда началась первая часть представления, которую оценили как «довольно неплохую» прелюдию к главному событию, однако кульминация так и не состоялась. Мастерам фейерверков не удалось укрыть свои ракеты от ливня, и они настолько сильно промокли, что их совершенно невозможно было поджечь. Толпа поплелась домой. Ехавшие в экипажах оказались в трехчасовом заторе, образовавшемся из‑за тех, кто стремился хотя бы издалека поглазеть на иллюминацию, которую в частном порядке устроила мадам де Помпадур в саду своей парижской резиденции по соседству с Елисейским дворцом. Это мероприятие прошло успешно, а после фиаско публичного фейерверка некоторые из его устроителей были отправлены в тюрьму144.

В ознаменование этих событий Театр итальянской комедии (Comédie italienne), незадолго до этого объединившийся с Театром комической оперы (Opéra comique), заказал Шарлю-Симону Фавару, любимому французами автору пьес легкого жанра, постановку оперетты «Празднества мира» (Les Fêtes de la paix). Поскольку все празднование было пронизано театрализованной атмосферой, это произведение было воспринято как игра внутри игры. Сцена изображала площадь Людовика XV, на которой солдаты сдерживали толпу, желавшую увидеть статую короля. Но ситуация так и не выходила из-под контроля, потому что на сцене появлялся королевский герольд (Roi d’armes), который исполнял арию, провозглашавшую мир. Затем он приказывал солдатам разрешить людям выразить свой восторг по поводу статуи, однако по необъяснимой причине этого никто не делал – кое-кто счел этот странный поворот сюжета «неуместной и даже требующей наказания сатирой», хотя, вероятно, это было не более чем ошибкой режиссера. В последующих сценах звучали песни и танцы, которые публика сочла отвратительными. Оперетта «Празднества мира», которую после премьеры оценили как «жалкую», с треском провалилась – как все трехдневное празднование, да и, собственно, сам мир. В свою очередь, Людовик предстал неудачником, вознесенным на пьедестал, на сцену и выставленным напоказ перед театром общественного мнения145.

Глава 9. Провал грандиозного замысла

После войны все парижане разделяли мнение, что не смогут вынести никаких новых налогов. Второе и третье введения двадцатины в дополнение к уже накопленному налоговому бремени воспринимались в качестве временных мер, необходимых для финансирования боевых действий, однако они оказались недостаточными, и деньги на войну поступали в основном за счет займов, из‑за чего образовался гигантский дефицит казны. О размерах государственного долга не знал никто – как и любые государственные дела, этот вопрос являлся тайной короля и его совета, однако все полагали, что долг настолько велик, что с ним невозможно справиться. После провала попытки Машо ввести эффективный земельный налог реформа фискальной системы выглядела невозможной, поэтому казалось, что никакого иного выхода из финансовых затруднений, кроме государственного банкротства, нет. Однако в мае 1763 года появился анонимный памфлет, в котором было предложено иное решение146.

Этот памфлет под названием Richesse de l’Etat («Богатство государства») распространился по Парижу со скоростью вихря и спровоцировал бурную дискуссию о королевских финансах. Брошюра, содержавшая всего восемь страниц, была посвящена одной масштабной идее: текущую – сложную, дорогостоящую и несправедливую – систему налогообложения следует заменить единым налогом на состояние, распределив его между двумя миллионами крупнейших собственников в соответствии с несколькими категориями. Собственников предлагалось разделить на 20 классов по 100 тысяч человек в каждом. Принадлежащие к наименее состоятельному классу будут платить только один экю (3 ливра) в год, а дальше сумма налогов будет увеличиваться в соответствии с оценкой стоимости имущества каждого последующего класса, вплоть до ставки 730 ливров для 100 тысяч самых богатых людей королевства. Простая таблица, представленная в памфлете, демонстрировала, что совокупная сумма составит 698 366 666 ливров. Также предлагалось сохранить некоторые косвенные налоги, такие как таможенные пошлины и налог на табак, что принесло бы еще 42 миллиона. В итоге, по оценкам автора, общая сумма годового дохода составит 740 миллионов ливров, или почти втрое больше, чем тогдашние текущие доходы короны в 250 миллионов. Этих поступлений будет достаточно, чтобы погасить долг и обеспечить великолепное содержание короля, одновременно освободив большинство его подданных от невыносимого бремени.

Схожие идеи появлялись и в более ранних сочинениях, в частности в работе Théorie de l’impôt («Теория налогообложения») (1760) Виктора де Рикети, маркиза де Мирабо, за которую он был подвергнут тюремному заключению и ссылке. Однако памфлет «Богатство государства» появился как раз в тот момент, когда общественное мнение было настроено на обсуждение фискальных мер, а правительство во главе с герцогом Этьеном-Франсуа де Шуазелем было готово мириться с этим. Брошюра отличалась подкупающей простотой: автор излагал свои тезисы в прямой форме, избегая теоретизирования и настаивая на практичном подходе. Как и многие его современники, он ошибочно полагал, что население Франции с конца XVII века сократилось: согласно подсчетам автора, оно составляло 16 миллионов человек, 14 из которых были отнесены к категории неспособных отчислять существенные налоги, хотя действующая система выжимала из них больше, чем они могли бы платить. Единственной группой, которая пострадала бы от системы единого налога, являлись fermiers généraux – налоговые откупщики, которые собирали огромные суммы косвенных налогов и оставляли бо́льшую их часть себе. Памфлетист называл их «кровососами»147, хотя в целом для его сочинения не был характерен воинственный тон. Автор выступал в качестве голоса разума, избегая любых намеков на конфликт, как будто его предложение не бросало вызов общественному порядку. Он подчеркивал, что оно основано на критерии состояния (богатства), а не «статусных званий», то есть многие аристократы будут платить меньше налогов, чем богатые купцы, но все же будут их платить – налоговые привилегии аристократии попросту будут упразднены. То же самое касалось и представителей духовенства, хотя автор столь тщательно обходил тему богатства церкви, что оставил этот вопрос открытым. Кроме того, в памфлете косвенно – без явных формулировок – намекалось на упразднение функций по сбору налогов, осуществляемых провинциальными штатами. При этом для еще большего упрощения автор предлагал сделать систему добровольной: отдельные лица будут декларировать свое состояние – например, интенданту по месту своего проживания, – а их положение в рамках 20 классов будет фиксироваться в видоизмененной версии реестра на уплату подушной подати (capitation), который станет совершенствоваться по мере развития системы. В тексте присутствовало несколько благосклонных упоминаний о парламентах, поэтому современники полагали, что автором текста является какой-то parlementaire (судейский, член парламента). Вскоре фигура автора стала ассоциироваться с Русселем де ла Туром, советником Парижского парламента.

В июне 1763 года Барбье отмечал в своем дневнике, что «Богатство государства», постоянно выходившее в новых изданиях, обсуждалось в Париже повсюду: «Брошюра на руках у всей публики, о ней спорят даже простые люди, желающие, чтобы написанное в ней было исполнено»148. Барбье полагал, что произведение убедительно – такого же мнения придерживался и автор Mémoires secrets («Тайных заметок»), который приветствовал его появление, назвав памфлет «патриотической мечтой», выражающей «устремления нации»149. Положительные отзывы о памфлете прозвучали и в «Лейденской газете», где подчеркивалось, что сочинение вызвало восторженный отклик. По мнению издания, это свидетельствовало о появлении новой тенденции в общественной жизни – дискуссий по вопросам финансов и государственного управления, которые ведутся открыто при молчаливом одобрении правительства. Фридриху Мельхиору Гримму, чей частный литературный бюллетень получали два десятка монархов и вельмож Северной Европы, памфлет казался неубедительным, но и он отмечал, что весной и летом 1763 года ему принадлежало центральное место в любых разговорах. Кроме того, он провоцировал различные отклики, опровержения, опровержения опровержений и схожие инициативы, за которыми Гримм следил до конца года, отпуская по этому поводу (в основном едкие) комментарии, как если бы он описывал доминирующую тему в мире литературы. Открытые дискуссии о государственных финансах французы наблюдали на протяжении 12 месяцев – с мая 1763‑го по апрель 1764 года150.

Хотя эта «эпидемия» сочинения памфлетов, возможно, и не распространилась далеко за пределы читающей публики, она задала новый тон обсуждению общественных вопросов. Вслед за «Богатством государства» вышло примерно четыре десятка памфлетов, в которых звучало мнение, что по щекотливому вопросу налоговой реформы может высказаться каждый. Как утверждал автор одной из таких брошюр, «всякий способен обсуждать эту тему, поскольку это позволено», а в другом памфлете утверждалось, что «сегодня все увлечены реформой правительства и преподают уроки министрам». Еще один автор включился в дискуссию просто потому, что «у меня руки чешутся писать». Многие авторы обращались к читателям на прямом, довольно простонародном языке, называя себя обычными гражданами – в их числе были 73-летний нотариус, цирюльник и писарь со скромным доходом в 600 ливров в год. Однако такие утверждения не следует понимать буквально (например, один из авторов писал от лица вольтеровского Кандида), поскольку в некоторых случаях фигура рассказчика выдумывалась анонимными писаками, которые нередко сочиняли памфлеты для продвижения точки зрения различных групп интересов – парламента, правительства или непосредственно финансистов. Однако большинство – те, кто в том или ином виде поддерживал предложения, прозвучавшие в «Богатстве государства», – выражали тревожное единодушие, приходя к выводу, что существующая налоговая система не подлежит «починке». На протяжении многих лет, пока сменялась череда генеральных контролеров финансов, вводивших одну меру за другой, с простых людей взимались налоги, которые превышали их платежеспособность. Введение еще одной подати наподобие новой двадцатины, предложенной правительством в апреле 1763 года, лишь ухудшило бы ситуацию. Стая «финансистов»151 выкачивала налоги, которые они должны были собирать для короля. Всевозможные receveurs (сборщики) и trésoriers (казначеи) присваивали себе бо́льшую часть прямых налогов, а fermiers – откупщики152 – удерживали по меньшей мере две трети пошлин на потребительские товары. Система стала настолько неэффективной, что ее надо было списать в утиль, разрушить сверху донизу и заменить чем-то новым. Авторы памфлетов сходились во мнении, что Франции нужен один грандиозный замысел, который заложит фундамент для создания новой административной системы153.