Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах

На самом деле парижане с удовольствием высмеивали «грандов» уже больше сотни лет, причем значительная часть этих насмешек исходила от самих придворных, которые вели бесконечные баталии за влиятельные должности и победу над своими соперниками в Версале. Следующий отрывок из наблюдений современника демонстрирует, что стихи распространялись как от верхов к низам, так и в обратном направлении:

Гнусный вельможа складывает их [клеветнические слухи] в рифмованные двустишия, а затем поручает своим безродным слугам разбросать их по рыночным павильонам и уличным лоткам. С рынков они попадают к ремесленникам, а те, в свою очередь, передают их обратно дворянам, которые их сочинили. Не теряя ни минуты, они отправляются на Ойль-де-Беф [место встреч в Версальском дворце] и шепотом переговариваются друг с другом совершенно лицемерным образом: «Вы читали такое? Вот, поглядите. Все это ходит среди простых парижан»63.

В кризисные периоды наподобие четырех лет после Войны за австрийское наследство такие однодневки могли нанести серьезный ущерб. Например, одна подобная песня ускорила фундаментальные перестановки в правительстве, а другая из приведенных выше мелодий, Dirai-je mon confiteor («Произнести ли мне свою исповедь?»), сначала также бывшая любовной песней, превратилась в пасквиль, направленный на одну герцогиню, и в конце концов привела к падению Жана-Фредерика Фелипо, графа де Морепа, самого могущественного министра в Версале, 24 апреля 1749 года. Несмотря на вызванный песней скандал, который потряс и захватил парижан, чтобы понять ее суть, надо было иметь определенный навык чтения между строк64:

Par vos façons nobles et franches,Iris, vous enchantez nos cœurs.Sur nos pas, vous semez des fleurs,Mais ce sont des fleurs blanches.Своими благородными и свободными манерами,Ирис, ты очаровываешь наши сердца.На нашем пути ты рассыпаешь цветы,Но это белые цветы.

Вечером накануне того дня, когда куплет разошелся по Парижу, Морепа присутствовал на ужине в petits apartements (малых апартаментах) Версаля, куда часто удалялся король, чтобы насладиться уединением. Помимо Людовика и Морепа, на ужине присутствовали всего два человека: мадам де Помпадур и ее кузина, мадам д’Эстрад. В качестве галантного жеста мадам де Помпадур раздала собравшимся за столом несколько белых гиацинтов, которые она сорвала сама. Однако прозвучавшее в песне упоминание белых цветов (fleurs blanches) было отнюдь не лирической деталью, а указанием на венерическое заболевание – flueurs (буквально: истечение), – признаки которого присутствовали в менструальных выделениях. Иными словами, в песне утверждалось, что любовница короля заразила его венерической болезнью. Даже для публики, закаленной непристойными песнями во времена Регентства (1715–1723) и Фронды (1648–1653), гражданской войны, которой способствовали действия Парижского парламента и аристократии, это было слишком. Король сместил Морепа и сослал в его загородное поместье.

В этом скандале Морепа был главным подозреваемым, поскольку он не понаслышке знал об эпизоде с гиацинтом и часто делился с другими людьми песнями, а то и сочинял их сам. Новые куплеты он черпал из докладов, которые готовила парижская полиция, и использовал песни, чтобы развлечь короля и ослабить его врагов. Chansonnier Maurepas – коллекция песен, собранная Морепа, – составляет 45 рукописных томов, которые ныне хранятся в Национальной библиотеке Франции, и является богатым источником сведений об исполнении песен как одном из аспектов политики в XVIII веке. Современники, хорошо осведомленные о страсти Морепа к песням, были убеждены, что именно они стали причиной его падения. Как выразился Барбье, «можно быть абсолютно уверенным в том, что всему виной были эти стихи и песни, которые явно оскорбляли короля и, как утверждается, исполнялись перед ним на ужинах»65.

Конечно же, парижане понимали, что за этим событием кроется нечто большее, чем гадкая песенка о мадам де Помпадур. Занимая посты министра военно-морского флота и министра королевского двора (Maison du roi), к юрисдикции которого относились Департамент Парижа и контроль над столичной полицией66, Морепа был доминирующей фигурой в правительстве страны. Он занимал министерские должности на протяжении 26 лет (впервые он вошел в правительство в 1718 году в возрасте 17 лет) и казался непоколебимым. Однако его могущество основывалось на связях с королевой и дофином, при этом Морепа не очень ладил с королевскими любовницами, в особенности с мадам де Помпадур, которая стала союзницей его соперника, военного министра графа д’Аржансона. По слухам, Морепа способствовал распространению песен и стихов, направленных против Помпадур, – так называемых пуассонад: это название напоминало о ее неблагозвучной девичьей фамилии Пуассон («рыба»). Кое-кто предполагал, что если бы Морепа удалось продемонстрировать королю, что парижане поносят мадам де Помпадур, то ему удалось бы добиться, чтобы Людовик сменил ее на какую-то другую любовницу, связанную с придворной группировкой Морепа. Стремясь замести следы, Морепа якобы утверждал, что пуассонады исходили от еще одного его недруга, маршала де Ришелье, союзника д’Аржансона и Помпадур. Однако Ришелье раскрыл этот замысел и уведомил о нем короля как раз в тот момент, когда в Париже стала распространяться песня о белых цветах.

Эта версия падения Морепа во многом была основана на придворной «фабрике слухов» и гротескном характере версальской политики. Парижане, мало соприкасавшиеся с этим чуждым им миром, не могли знать наверняка, что именно скрывалось за падением Морепа, однако было известно, что этому событию способствовали песни, а в результате его опалы произошла перегруппировка сил. При последующем перераспределении министерских полномочий д’Аржансон добавил Департамент Парижа в сферу своей ответственности как военного министра и тем самым установил контроль над полицейскими докладами о парижских bruits, on dits и pont neufs (слухах, толках и народных песнях), которыми Морепа потчевал Людовика. Затем он развернул полицейскую кампанию по борьбе с песнями, используя свои новые полномочия для укрепления поддержки мадам де Помпадур.

Вскоре после падения Морепа полиция получила от д’Аржансона приказ арестовать автора одного стихотворения. Единственной зацепкой была первая строка: Monstre dont la noire furie («Чудовище, чья черная ярость…»). Этим чудовищем был Людовик XV, а само стихотворение было лишь одним из потока новых куплетов с нападками на короля и мадам де Помпадур. В конце концов полицейский шпик обнаружил студента-медика, у которого нашли копию стихотворения. На допросе в Бастилии тот признался, что получил ее от некоего священника, который тоже был арестован и сообщил, что получил стихотворение от другого священника, который был арестован и сказал, что получил его от третьего священника… Эта цепочка продолжалась до тех пор, пока полиция не отправила в Бастилию 14 подозреваемых, в основном студентов и молодых аббатов.

Попутно полиция напала на след еще пяти стихотворений и песен, которые копировались, заучивались наизусть, декламировались и исполнялись в различных местах, включая лекционную аудиторию в Коллеж-дю-Плесси, где молодой профессор Пьер Сигорнь продиктовал стихотворение своим студентам, а они затем поделились экземплярами со своими однокашниками. Сигорнь был первым профессором Парижского университета, преподававшим ньютоновскую физику, которую он изложил в трактате Institutions newtoniennes («Основания теории Ньютона») (1747). Один из его студентов отправил копию стихотворения своему другу, вложив его в книгу Дидро Lettre sur les aveugles («Письмо о слепых»), нелегальный антирелигиозный трактат. За написание этой книги Дидро был арестован в июле 1749 года, в то же самое время, когда полиция охотилась за теми самыми четырнадцатью распространителями песен и стихов, хотя он не имел к ним никакого отношения. В то время он погрузился в работу над редактированием «Энциклопедии», первый том которой планировалось выпустить в 1751 году, поэтому издатели, вложившие в это предприятие огромные суммы, использовали все свое влияние, дабы вызволить Дидро из тюрьмы в Венсене. Полиция же, окунувшись в так называемое дело четырнадцати, обнаружила всевозможные признаки брожения умов в тогдашней парижской культуре – ньютонианство, энциклопедизм и вольнодумство, – а заодно и враждебность к королю и его любовнице.

Д’Аржансон не обращал внимания на более масштабный аспект всей этой истории. Поэзия, как он выразился в письме генерал-лейтенанту полиции Николя-Рене Беррье, по большей части «отдает педантизмом Латинского квартала»67. Мелкие сошки вроде аббатов и студентов не имели значения, поскольку министр охотился за более крупной добычей. В других письмах к Беррье он сообщал, что обсуждал «дело четырнадцати» с королем, который проявил к нему большой интерес. Как следствие, д’Аржансон призывал Беррье продолжать расследование: «Вы не должны, месье, упускать нить, поскольку теперь она у нас в руках. Напротив, мы должны стремиться проследить все до самого истока, как можно выше»68.

Д’Аржансон рассчитывал привлечь к делу сторонников Морепа, которые по-прежнему пользовались влиянием в высших эшелонах власти и угрожали вернуть Морепа утраченные позиции. Они использовали песни и стихи как оружие в продолжавшейся борьбе за доминирование в правительстве, и д’Аржансон давал отпор, устраивая репрессии против поэзии.

В конце концов полиция прекратила поиски. Автор песни Monstre dont la noire furie («Чудовище, чья черная ярость…») так и не был обнаружен – возможно, потому, что этот текст был плодом коллективного творчества, а не сочинением какого-то конкретного человека; он разрастался, переходя из уст в уста. После нескольких месяцев, проведенных в Бастилии, фигуранты «дела четырнадцати» были освобождены и приговорены к изгнанию. Эти люди понятия не имели о махинациях, которые происходили где-то наверху, далеко в Версале, – равно как и большинство парижан. Тем не менее полицейские репрессии – агенты насильно выволакивали людей из кафе и вламывались в их жилища – привлекали много внимания и вызывали возмущение. Об этих инцидентах нельзя было упоминать в газетах, однако в частных дневниках они рассматривались как важное событие. Маркиз д’Аржансон – военный министр граф д’Аржансон доводился ему братом – отмечал в своем дневнике: все вокруг учили наизусть песни и стихи, что, по его мнению, свидетельствовало об опасном расколе между парижанами и их правителями в Версале. «На публике и в узком кругу я слышу разговоры, которые меня шокируют, наблюдаю открытое презрение к правительству и глубокое недовольство его действиями, – писал маркиз д’Аржансон. – Песни и сатира льются повсюду»69.

Хотя «дело четырнадцати» оказалось не более чем одним из эпизодов в бесконечной борьбе придворной политики, оно оставило след в памяти парижан. Полвека спустя его в ярких подробностях описывал аббат Морелле, который в студенческие годы входил в окружение Сигорня, а в подпольном бестселлере Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), опубликованном в 1781 году, оно было представлено как поворотный момент правления этого монарха70. Что же касается собственно песен, то они сливались с общим потоком протестных стихов, появлявшихся еще со времен Фронды, и охватывали весь спектр тем, которые волновали парижан в середине XVIII века. Во многих песнях, как уже отмечалось, выражался протест против неподобающего обращения с принцем Эдуардом, а в других осуждались Ахенский мир, налоговая политика и распущенность королевского двора.

Излюбленной мишенью этого жанра стала мадам де Помпадур. В одних песнях высмеивалась ее внешность (плоская грудь, желтоватая кожа, испорченные зубы) без каких-либо политических комментариев, в других подвергалась порицанию власть королевской любовницы над министрами, а падение Морепа приписывалось ее влиянию. Вот пример такой пуассонады на мотив застольной песни, обращенной к Морепа:

On dit que Madame Catin,Qui vous mène si beau trainEt se plaît à la culbute,Vous procure cette chute.Lampons, lampons,Camarades, lampons 71.Говорят, что опалу вамУстроила мадам Шлюха,Которая водит вас за носИ радуется вашему краху.Пейте, пейте до дна,Товарищи, пейте до дна.

Эти песни отнюдь не бросали вызов устоям монархии, но осуждали Помпадур за унижение престола и подвергали нападкам Людовика как недостойного правителя:

Elle ordonne, il souscrit, humilié, soumis.Aux genoux d’une femme on voit tomber Louis.Et jaloux d’assouvir sa passion brutale,Il profane à ses pieds la Majesté Royale 72.Она приказывает, он подчиняется, униженный и покорный.Смотрите, как Луи падает ниц перед женщинойИ, полный решимости удовлетворить свою жестокую страсть,Оскверняет королевское величие у ее ног.

В песнях присутствует прямая критика Людовика как un roi fainéant, lâche, faible, imbécile73 («короля беспомощного, ленивого, слабого и скудоумного»). В них отражалось общее отвращение к его царствованию, скорее чем содержался некий идеологический посыл:

Les grands seigneurs s’avilissent,Les financiers s’enrichissent,Tous les Poissons s’agrandissentC’est le règne des vauriens.Вельможи теряют свою цену,Финансисты богатеют,Все рыбы набирают весВ этом царстве негодяев.

Тем не менее в некоторых песнях дело доходит даже до угроз цареубийства:

Louis prend garde à ta vie.Il est encore des Ravaillac à Paris.Людовик, береги свою жизнь.В Париже еще остались Равальяки.

Напомним, что Франсуа Равальяк убил короля Генриха IV.

Современники наподобие маркиза д’Аржансона усматривали в песнях подстрекательство к мятежу, но при этом обращали свой взор назад – в 1648 год, а не вперед – в 1789‑й. В 1749 году никто не мог предвидеть Французскую революцию, и сегодня не стоит видеть в этих сочинениях беспрепятственный способ проникнуть в прошлое. Даже если у нас есть возможность напевать эти куплеты под мелодии того времени, они всего лишь дают представление о том, что витало в воздухе Парижа XVIII века, не позволяя проникнуть напрямую в сознание тогдашних парижан. Впрочем, мы по меньшей мере можем увидеть, что парижане считали песни силой, с которой необходимо считаться, силой, которая в 1749 году была достаточно могущественной, чтобы сместить правительство.

Глава 4. Святых отправляют в ад

22 июня 1749 года парижанам представилась редкая, если не уникальная возможность наблюдать невероятную картину излияния горя и негодования. После смерти Шарля Коффена, бывшего патрона Коллеж-де-Бове, ректора Парижского университета и набожного янсениста, почитаемого за благочестие и считавшегося в определенных кругах святым, десятитысячная очередь скорбящих растянулась по Латинскому кварталу от церкви Сент-Этьен-дю-Мон до часовни Коллеж-де-Бове. Собравшиеся бурлили от гнева на архиепископа Парижского, который издал распоряжение отказывать умирающим в последних таинствах без свидетельства, подтверждающего их неприятие янсенизма, а точнее, как мы увидим ниже, подтверждающего факт исповеди священнику, признававшему антиянсенистскую папскую буллу Unigenitus («Единородный [Сын Божий]» – лат.]74.

Большинство жителей Франции, исповедовавших католицизм, верили, что спасение зависит от совершения предсмертных обрядов. Кое-кто – не в Париже, но много где на юге страны – состоял в общинах кающихся грешников, которые репетировали сцены на смертном одре, чтобы подготовиться к отречению от грехов и противостоять искушениям дьявола в решающий момент, когда вопрос о спасении и проклятии висел на волоске. Лишиться соборования и отпущения грехов в глазах верующих означало подвергнуться опасности попасть в адский огонь. Патер Буэттен, викарий прихода Коффена, подчинился распоряжению архиепископа с безжалостной непреклонностью, лишив Коффена обряда предсмертного причастия, именуемого viaticum (буквально: напутствие – лат.). Можно сказать, что он преградил путь благодати и отправил святого в ад.

Присутствовавшие на похоронах, среди которых было очень много священников, судей и студентов, не были склонны придерживаться столь упрощенного взгляда. Они знали, что никто не мог быть уверен в судьбе Коффена в загробной жизни, хотя некоторые священники и утверждали: его отказ отречься от янсенизма означал, что он был проклят. Собравшихся на церемонию объединяло массовое негодование по поводу отказа в священнодействии, и эта проблема затрагивала самую суть католицизма как живой веры, которую исповедовали простые парижане.

Янсенизм связан с именем Корнелиуса Янсена, богослова из Лувена, который в своем трактате «Августинус», опубликованном в 1640 году, реабилитировал аскетичное, августинианское направление католицизма. Развитие янсенизма прошло через несколько этапов. Французские янсенисты XVII века, такие как Антуан Арно и Паскье Кенель, разрабатывали мрачное, трагическое видение человеческого существования. Они утверждали, что человек по своей природе грешен, а спасение приходит через благодать, через едва достижимое излияние Святого Духа, которое должно быть «действенным» и «достаточным» в том смысле, что его нельзя добиться или заслужить. Арно и Кенель презирали казуистику своих недругов, иезуитов, за мягкое отношение к греху, а иезуиты, в свою очередь, подвергали янсенистов нападкам как еретиков, чья теология мало отличается от протестантской. Черпая вдохновение у Фомы Аквинского (а в конечном счете у Аристотеля), иезуиты предлагали более оптимистический взгляд на мир, предполагавший регулярное совершение исповеди, отпущения грехов и причастия. Они активно участвовали в мирских делах, нередко в качестве советников королей и придворных. Янсенисты же, как правило, удалялись от мира, иногда в аскетические общины наподобие аббатства Пор-Рояль под Парижем, где Паскаль начал писать свои Lettres provinciales («Письма к провинциалу») (1656–1657) с их сокрушительным натиском на иезуитство. В отличие от иезуитов, янсенисты никогда не создавали отдельного ордена и даже отказывались называть себя таким термином, дабы этим ярлыком нельзя было с легкостью бросаться в богословских дискуссиях.

К тому времени, когда поколение Паскаля ушло из жизни, янсенизм утратил свою теологическую остроту и распространялся среди низших слоев духовенства и лиц свободных профессий как общая система ценностей, характеризующаяся аскетичным благочестием и политической активностью. Политика в данном случае была связана с тринадцатью парламентами Франции, в особенности с Парижским, судебная юрисдикция которого охватывала почти половину королевства. Хотя парламенты функционировали в основном как суверенные или высшие суды (cours souveraines), они также осуществляли полицейские полномочия и участвовали в законодательном процессе. Королевские эдикты не вступали в силу в качестве законов до тех пор, пока не вносились в реестр того парламента, в котором они исполнялись. Если парламент возражал против эдикта, он мог отложить его регистрацию и выступить с протестом – ремонстрацией.

Череда ремонстраций, королевских ответов на них и «повторных» ремонстраций, сопровождавшихся высокопарной риторикой в спорных случаях, поднимала большую шумиху. Однако король всегда мог принудить парламенты к регистрации эдиктов при помощи церемонии, известной как lit de justice – заседание парламента под председательством монарха75. Все дело в том, что парламенты в своих подобострастных «смиренных заверениях» признавали: король – это абсолют, а его воля – закон. В то же время парламенты настаивали, что эдикт может выражать сиюминутную волю короля, которого мог обмануть заблуждающийся министр, а не последовательную волю, которая по своей природе соответствует основным законам монархии. Эти законы сохраняли имплицитный характер и варьировались в зависимости от различных постановлений парламента; в любом случае они включали франкскую Салическую правду, определявшую порядок наследования престола старшим наследником мужского пола, а также содержавшую запрет на отчуждение какой-либо части королевства76. Для обоснования своего несогласия с отдельными эдиктами парламенты часто ссылались на те или иные основные законы77.

У Парижского парламента, располагавшегося во Дворце правосудия в центре города, имелось несколько подразделений. К ним относились Большая палата (Grand chambre), в которой заседали наиболее выдающиеся пожилые магистраты, пять Следственных палат (Chambres des enquêtes; в 1756 году их число сократилось до трех) и Палата прошений (Chambre des requêtes). Важные дела рассматривались в Большой палате, тогда как прочие палаты выполняли второстепенные функции. Все магистраты владели собственными должностями, что препятствовало их смещению – согласно Монтескье, именно этот момент был важнейшим условием сохранения независимости судебной власти, а следовательно, и свободы. Кроме того, магистраты принадлежали к так называемому дворянству мантии (noblesse de robe), а не к дворянству шпаги (noblesse d’épée), происходившему из феодальной знати. Сами их мантии – одни делались из темного черного бархата с отделкой горностаем, а другие, ярко-красные, предназначались для посещения торжественных месс – свидетельствовали о высоком статусе, который магистраты демонстрировали во многих процессиях. Хотя представители дворянства шпаги смотрели на parlementaires (судейских) свысока, две эти группы нередко вступали в брачные альянсы и сплачивали ряды, чтобы защитить свои финансовые привилегии. Всего в Парижском парламенте насчитывалось около 250 членов, включая судебных приставов и других должностных лиц. В парламенте также работало несколько сотен писарей, которые составляли отдельное неофициальное сословие – basoche, – иногда устраивавшее шуточные церемонии и шумные протесты. Ведением дел в парламенте занимались около 600 юристов, а также на его территории базировались всевозможные прихлебатели – нотариусы, переписчики документов, книготорговцы и даже врачи и аптекари. Два других «суверенных» суда – Счетная палата (Chambres des comptes), занимавшаяся финансовыми делами, и Высший податной суд (Court des aides) по рассмотрению налоговых дел – также находились во Дворце правосудия, который представлял собой комплекс зданий, сгруппированных вокруг шести внутренних дворов под башней Сен-Шапель. В общей сложности этот суетливый юридический мирок населяло около 40 тысяч человек78.

Многие судьи и юристы получили образование у янсенистов, в особенности в Коллеж-де-Бове во главе с Коффеном, и стали мощной силой в Парижском парламенте в 1720–1730‑х годах, когда разногласия по поводу янсенизма в Галликанской церкви выплеснулись в политическую сферу, что в конечном счете настроило парламент против архиепископа Парижа и правительства. Споры велись вокруг папской буллы Unigenitus, или «конституции», изданной по настоянию Людовика XIV в 1713 году, где 101 тезис из сочинения Кенеля Réflexions morales sur le Nouveau Testament («Моральные размышления о Новом Завете»; первое полное издание – 1692 год), одного из важнейших янсенистских текстов, был объявлен ересью. Янсенисты, выступавшие против буллы, рассчитывали найти поддержку в парламенте и добиться ее отмены в результате обращения (апелляции) к общему церковному собору. Их стали называть appellants (апеллянты), тогда как их оппоненты во главе с иезуитами и влиятельными прелатами получили название constitutionnaires (конституционалисты). Во Франции папские буллы не имели силы закона до тех пор, пока не получали статуса королевского эдикта, зарегистрированного в парламенте. Парижский парламент зарегистрировал буллу Unigenitus в 1714 году, но с оговоркой, что она должна быть единогласно принята французскими епископами. Однако некоторые епископы отказались это сделать, поскольку симпатизировали янсенистам. Более того, французская церковь не признавала верховную власть папы, поэтому янсенисты утверждали, что Unigenitus не является догматом веры для французских католиков. К 1732 году янсенистская «партия» в парламенте насчитывала около 60 магистратов, или почти четверть от общего числа его членов. Когда в парламенте поднимались проблемы, имевшие отношение к янсенистам, они часто заручались поддержкой других магистратов, заявляя о защите автономии Галликанской церкви79.

В то же время среди простых парижан распространялась народная разновидность янсенизма, в которой присутствовали черты ривайвелистских движений80, восходившие к Средневековью81. Это направление янсенизма распространялось по городу из церкви Сен-Медар в бедном густонаселенном предместье Сен-Марсо. С этим местом было связано имя Франсуа де Париса, дьякона часовни Сен-Маглуар и набожного янсениста. Он посвятил свою жизнь служению бедным и сам жил в бедности, умерщвляя плоть с помощью крайних мер: носил власяницу с острой железной проволокой, питался один раз в день только супом с хлебом, а кровать ему заменял опрокинутый шкаф. После смерти де Париса в 1727 году на его похоронах в церкви Сен-Медар одна неграмотная обездоленная вдова прикоснулась к дрогам, на которых лежало его тело, и молилась о его заступничестве, чтобы исцелить парализованную руку – и сразу получила желаемое. Вскоре после этого исцеляться от всевозможных болезней и немощей стали и другие люди, прикоснувшись к земле на могиле де Париса, а затем к установленной над ней мраморной плите. Некоторые из них, пока лежали на плите, бились в конвульсиях, размахивая руками и крича, как будто были одержимы силой, которая совершала исцеления. Весть о чудесах достигла всех уголков Парижа. На кладбище Сен-Медар стекались больные и кающиеся грешники, включая аристократов и священников из других приходов, что придавало респектабельность таким экстравагантным сценам. Тогдашний архиепископ Парижа Луи-Антуан де Ноай, который знал де Париса и разделял его приверженность янсенизму, назначил комиссию для расследования случаев исцеления, и ее предварительные результаты были положительными. Многие парижане считали де Париса святым, который творил чудеса, подобно святым, совершавшим чудеса начиная с самой ранней эпохи истории церкви.