Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах

Хотя история книг позволяет сделать множество предположений об установках и ценностях читающей публики, она не дает возможности проследить процесс, который ведет непосредственно от публикации книг к их продаже, прочтению и усвоению в сознании читателей. Тем не менее исследование нелегального сектора книжной торговли дает представление о способах «появления» книг, поскольку позволяет увидеть, как именно они были вплетены в окружавшую их информационную систему. Подпольные торговцы называли запрещенные книги livres philosophiques (философскими книгами), а полиция – словом marrons (каштаны) или просто mauvais livres (дурными книгами). Значительное место в такой литературе принадлежало философии, в особенности атеистической, распространенной в кругу барона Гольбаха, а также порнографическим сочинениям и клевете на правительство. Бестселлерами в этой части литературного спектра были libelles (пасквили) – скандальные нападки на министров, королевских любовниц и самого монарха. Они распространялись во многие периоды французской истории, в частности во время восстаний 1648–1653 годов, известных как Фронда, и в период Регентства 1715–1723 годов, получив особую популярность в 1770–1780‑е годы. «Пасквили» нередко представляли собой внушительные произведения. В качестве примера можно привести четырехтомник Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), который на первый взгляд выглядит как подробная история Франции с 1715 по 1774 год. Правда, при внимательном рассмотрении становится ясно, что это сочинение состоит из объединенных в одно повествование сюжетов, которые в то время циркулировали как анекдоты. Один и тот же анекдот, нередко слово в слово, можно встретить в нескольких произведениях, поскольку их авторы заимствовали материалы друг у друга и из общих источников, таких как сплетни и новости «из уст в уста». Здесь перед нами нечто большее, чем плагиат; сочинение пасквилей представляло собой бурный интертекстуальный процесс, в котором базовой единицей выступала не книга, а анекдот, то есть крупица информации, которую можно было извлечь из какого-нибудь источника и вставить куда угодно. Анекдоты распространялись так широко, что запечатлевались в воображении множества людей14.

Не все livres philosophiques («философские книги») были построены по этому принципу подобно тому, как книги в целом также не имели единой структуры – в большинстве из них содержались элементы, заимствованные из других сегментов информационной системы, устных, письменных или печатных. Усиливая друг друга, различные носители информации создавали эффект, который проявлялся во всех слоях населения Парижа. Отследить такие сигналы в полном объеме невозможно, однако они достаточно хорошо поддаются наблюдению и позволяют понять, как работала вся система. Таким образом, рассказывая о событиях и их восприятии, эта книга призвана продемонстрировать, как функционировало информационное общество на начальном этапе своего развития.

Хотя информация нередко подавалась в виде изложения фактов, сами эти факты несли в себе смысл – не прямое нравоучительное содержание, извлекаемое из того или иного сюжета, а неявные способы интерпретации различных тем. Например, книготорговец Симеон-Проспер Арди, представитель парижского среднего класса, часто записывал в свой дневник цены на хлеб – продукт, который составлял основу рациона большинства парижан. Иногда он просто указывал текущие цены, однако в апреле 1775 года Арди отметил серию повышения цен, что стало предупреждением о наступающем голоде в среде «маленьких людей». Последние восприняли рост цен как нарушение нормы – справедливой цены в 8 или 9 су за четырехфунтовую буханку – и отреагировали, как указал Арди, murmures (ропотом) и даже бунтами, так называемыми émotions populaires (народные волнения). Третьего мая 1775 года эти волнения привели к настоящему взрыву, когда бунтовщики разграбили почти все пекарни в Париже. Такой специалист по хлебной проблематике, как Стивен Каплан, указывал, что навязчивая мысль о нехватке хлеба была спровоцирована коллективным «осознанием потребности выживания»15.

Современные историки часто используют такие словосочетания, как «коллективное воображение» и «коллективная память»16. Эти выражения прямо или косвенно связаны с попытками социологов и антропологов объяснить, как мы ориентируемся в мире, который уже организован и наполнен смыслом вне зависимости от нашего существования. Мое предисловие не претендует на то, чтобы стать «рассуждением о методе», однако необходимо четко обозначить некоторые связи между указанными теоретическими представлениями и той историей, которая развернется перед нами дальше.

Эмиль Дюркгейм определял коллективное сознание как «совокупность верований и чувств, общих в среднем членам одного и того же общества», делая акцент на том, что оно существует в качестве «определенной системы, имеющей свою собственную жизнь»17. Такой подход, отдающий приоритет социальному опыту перед индивидуальным, помогает объяснить коллективный «ропот» и «эмоции», о которых писал Арди. Кроме того, Дюркгейм использовал понятие «коллективные чувства» (sensibilité collective), однако его абстрактные формулировки не передают непосредственности и эмоциональной силы подобного переживания.

Интеллектуальный оппонент Дюркгейма Габриэль Тард на примере чтения попытался продемонстрировать, как на самом деле функционируют общие чувства. Он отмечал, что в Париже конца XIX века читатели часто просматривали газеты в кафе, появлявшиеся там примерно в одно и то же время каждый день. Читатели, как и сами газеты, отдавали предпочтение разным политическим партиям, но при этом у них складывалось впечатление, что другие люди, независимо от их мнений, читают газеты в то же самое время, поэтому они осознавали, что участвуют в коллективном опыте18. Бенедикт Андерсон использовал аналогичный довод при анализе эволюции национализма в колониальных обществах. Читая книги и особенно газеты, люди ощущали единение с теми, кого они никогда не видели, в рамках «воображаемого сообщества», лежавшего в основе трансформации колониального государства в государство национальное19. Полагаю, что у парижских читателей, несмотря на различия во мнениях по отдельным вопросам, к 1789 году сложилось схожее ощущение общности, которое у них отождествлялось с нацией. Чувство сопричастности общему опыту выходило далеко за пределы опыта чтения и даже за рамки грамотности. Практически все жители Парижа были потрясены полицейскими похищениями и беспорядками в 1750 году, сожалели о массовой гибели людей во время свадьбы дофина и Марии-Антуанетты в 1770 году, восхищались первыми полетами на воздушном шаре в 1783–1784 годах.

Кроме того, для парижан было характерно общее имплицитное ощущение реальности, которое скрывается за подобными событиями. Социологи сталкиваются с затруднениями при обнаружении этого коллективного чувства, которое они иногда называют социальным конструированием реальности. Тем не менее такому внимательному наблюдателю социального взаимодействия, как Ирвинг Гофман, удалось продемонстрировать, как это может происходить. По утверждению Гофмана, в ходе любого социального контакта мы исполняем роли – как актеров, так и публики, – и это импровизированное поведение следует некоему неявному сценарию, который предопределяет то, что происходит в действительности, будь то заказ еды в ресторане или участие в политическом митинге. «Моя цель, – объяснял Гофман в книге «Анализ фреймов», – заключается в том, чтобы выделить некоторые базовые системы фреймов, которые используются в нашем обществе для понимания происходящего»20. Полагаю, что гофмановская концепция драматургии является действенным способом интерпретации насильственных событий 1788 года, которые были инсценированы и разыграны в соответствии с неким общим содержательным фреймом21.

Смысловое измерение общества стало центральным моментом социологии Макса Вебера, который определял фундаментальный характер культуры при помощи сложного немецкого термина Sinnzusammenhang (смысловая связь)22. Американский антрополог Клиффорд Гирц тонко сформулировал эту идею так: «Разделяя точку зрения Макса Вебера, согласно которой человек – это животное, висящее на сотканной им самим паутине смыслов, я принимаю культуру за эту паутину, а ее анализ – за дело науки не экспериментальной, занятой поисками законов, но интерпретативной, занятой поисками значений». Хотя этот подход не предполагает применения конкретной методологии, он подразумевает выявление смысла в конкретных случаях, как его понимали «туземцы», а на практике это приводит к изучению событий. Гирц цитирует следующую фразу Вебера: «Событием является не то, что само по себе произошло, а то, что обладает смыслом и происходит именно благодаря этому смыслу»23.

Аргументы Вебера в интерпретации Гирца представляются мне убедительными. Они согласуются с работами других антропологов, таких как Э. Э. Эванс-Притчард, Виктор Тернер и Мэри Дуглас, а также с историей культуры, разработанной Якобом Буркхардтом, Йоханом Хёйзингой и Люсьеном Февром, которые оставили нам образцы исследований, а не теоретические системы. Полагаю, что обращение к этим авторам поможет показать, как случилась Французская революция, не прослеживая четкую причинно-следственную связь, а излагая события таким образом, чтобы описать возникновение революционных настроений – революционного темперамента, который был готов разрушить один мир и построить другой.

Часть первая

Кризис середины столетия (1748–1754)

Глава 1. Война и мир

Глобальные события затрагивали повседневную жизнь Парижа XVIII века лишь мельком и в редких случаях. То немногое, что мы знаем из таких источников, как дневники и полицейские архивы, позволяет предположить, что большинство парижан занимались своими делами, не особо интересуясь международным положением, однако в целом они были осведомлены об изменениях во внешнем мире. Война за австрийское наследство 1740–1748 годов дает возможность изучить, как новости о войне и мире доходили до парижан и как они их воспринимали. История этой войны слишком сложный предмет, чтобы рассматривать его здесь, однако оценить поток информации можно, обратившись к двум взаимосвязанным событиям: битве при Лауфельде, которая стала последним крупным сражением войны, и провозглашению мира в Ахене (фр. Экс-ла-Шапель)24.

Сражение у деревни Лауфельд близ Маастрихта произошло утром 2 июля 1747 года. Известие о нем впервые поступило в виде двух записок от Людовика XV, который был свидетелем боевых действий, находясь в штабе французского главнокомандующего, маршала графа Морица Саксонского – марешаля де Сакса, как его называли французы. К 12:30 пополудни французы вытеснили из деревни основные силы противника – союзной армии британцев, ганноверцев, гессенцев и нидерландцев под командованием герцога Камберлендского, младшего сына английского короля Георга II. Вскоре после этого Людовик продиктовал свои записки с захваченной территории, и его паж галопом помчался с ними в Версаль. В первой записке, состоявшей всего из нескольких предложений, король уведомлял дофина о победе Франции. Людовик сообщил, что находится в том самом месте, откуда герцог Камберленд командовал войсками неприятеля несколькими часами ранее, и в заключение высмеял бахвальство предводителя противника, обещавшего съесть свои сапоги, если он не победит французов: «Полагаю, герцог сей весьма расстроен. Не знаю, что он теперь будет есть»25. Вторую записку Людовик адресовал королеве, приняв более официальный тон: «День Пресвятой Девы [2 июля, праздник Посещения Елизаветы Пресвятой Девой Марией] был для нас предельно благоприятен. Все наши удары настигли еретиков. Я только что одержал полную победу над своими врагами»26. Записки были доставлены в Версаль в два часа ночи 5 июля, а несколько дней спустя их копии распространялись по Парижу.

Вскоре после этого поступили сообщения из армии. Первое из них, также датированное 2 июля, содержало список потерь на 16 страницах – в нем перечислялись зарубленные саблями, застреленные, растоптанные и покалеченные офицеры, – причем это был лишь первый из нескольких циркулировавших списков, каждый из которых выглядел менее триумфально, чем предыдущие. В ряде несколько сбивчивых и противоречивых сообщений излагались подробности боевых действий. В одном из них, датированном 3 июля и отправленном с курьером из близлежащего лагеря в Тонгресе, описывались две неудачные атаки на основные силы вражеских батальонов, за которыми последовала третья, вынудившая Камберленда отступить из деревни посреди «ужасной резни». Тем не менее противник отошел в полном порядке, а потери, согласно прозвучавшим оценкам, были примерно одинаковыми с обеих сторон: от 7000 до 8000 убитыми и 5000 ранеными. Во втором сообщении, написанном 5 июля, эта информация была подтверждена. В третьем сообщении, без даты, содержалось больше подробностей, с акцентом на мастерском командовании де Сакса, а из четвертого сообщения следовало, что противник перегруппировался, заняв столь сильные позиции под Маастрихтом, что летняя кампания не может быть продолжена, хотя французы затем осадят Берген-оп-Зом27.

В официальном отчете о битве, напечатанном с монаршего соизволения и датированном 13 июля, она трактовалась как славная победа, одержанная королем. К тому времени парижане уже знали, что атакой руководил маршал де Сакс, а не Людовик XV, к тому же у них были основания скептически отнестись к официальному сообщению о потерях (10 000 человек у противника и 5000 у французов), поскольку в Париж уже стали поступать франкоязычные газеты, издававшиеся за пределами Франции, а в них события излагались совершенно иначе. Например, в Gazette d’Amsterdam («Амстердамской газете») французы рассматривались в качестве неприятеля, поскольку в 1747 году Республика Соединенных Провинций отказалась от своего нейтралитета в войне и перешла на сторону Великобритании. В своих первых донесениях о сражении при Лауфельде амстердамское издание подчеркивало тяжесть потерь Франции и сильную позицию войск союзников под защитой пушек Маастрихта, не указывая, кто выиграл сражение. Парижский корреспондент газеты сообщал, что французы заявили о победе, однако в более поздних материалах это утверждение оказалось поставлено под сомнение – и как, спрашивается, можно было установить победителя и проигравшего? «Амстердамская газета» признавала, что французы заняли поле боя, но уточнялось, что, по некоторым данным, они не выиграли битву. Англичане сообщили о 4000 убитых и раненых, в отличие от 10 000 у французов. Союзники захватили девять знамен и семь штандартов, а французы – только два штандарта. Количество захваченных пушек и барабанов также было в пользу союзников, которые к тому же заняли настолько выгодную позицию, что блокировали продвижение французов и угрожали контратакой в любой момент. При взгляде из Амстердама результат сражения был неоднозначным, и в некотором смысле все выглядело так, будто верх взяли союзники28.

Полицейские осведомители отмечали, что в Париже широко читаются иностранные газеты, а некоторые горожане – те, у кого было достаточно денег и свободного времени, чтобы посещать кафе, – сомневались в официальном заявлении о победе французов29. Полиция прилагала все усилия, чтобы отслеживать общественное мнение, а также пыталась влиять на него, распространяя в кафе бюллетени о ходе войны и спонсируя собственных газетчиков30. Однако в разговорах в кафе в ход шли и другие источники – не только нидерландские газеты, но и письма людей, находившихся поблизости от места событий. В первых письмах о сражении при Лауфельде, поступивших 11 июля, говорилось, что французы потеряли вдвое больше людей, чем союзники. Согласно полицейским отчетам о разговорах в кафе, эти потери воспринимались как тяжелая плата за то, что французы заняли поле боя: «То есть, по их мнению [комментаторов в кафе], мы выиграли поле боя, а они выиграли битву»31. Парижский адвокат Эдмон-Жан-Франсуа Барбье писал в своем дневнике в июле: «Двор и город были недовольны этим сражением, результатом которого стало лишь поле боя ценой гибели более шести тысяч человек»32.

Установить, кто оказался победителем, было непросто не только в случае битвы при Лауфельде. То же самое касалось и всей Войны за австрийское наследство. Парижане уделяли особое внимание боевым действиям к северу от границ Франции, в Австрийских Нидерландах. Происходившие здесь события соответствовали той разновидности войны, которая преобладала при Людовике XIV: осады крепостей и укрепленных городов в сочетании с происходившими время от времени крупномасштабными сражениями. При осаде требовалось несколько месяцев копать траншеи и подрывать редуты, пока, наконец, противнику не наносилось поражение при штурме либо он был вынужден капитулировать. В ожесточенных боях (batailles rangées) с обеих сторон находились плотные ряды войск. Заряжание мушкетов занимало много времени: солдату приходилось разрывать патрон зубами, сыпать немного пороха в лоток кремневого замка, помещать остаток в ствол, затем заталкивать туда пулю, утрамбовывать ее шомполом, и только после этого можно было нажимать на спусковой крючок. К тому же у мушкетов была невысокая точность: из них редко удавалось попасть в цель на расстоянии в сотню ярдов. Поэтому шеренга мушкетеров, стоявшая плотным строем, по команде своего офицера одновременно выстреливала в общем направлении противника, перезаряжала оружие, пока стреляла шеренга, находившаяся позади, и затем продвигалась вперед до приказа остановиться и дать еще один залп. Затем, когда мушкетеры приближались к противнику, они атаковали его штыками и пытались победить в рукопашной схватке (mêlée) либо заставить отступить. Именно такие бои привели к победе – или же к поражению – французов при Лауфельде и к столь тяжелым потерям.

Нувеллисты, собиравшиеся под Краковским деревом в Пале-Рояле и на известных публике скамейках в Люксембургском саду и в Тюильри, обсуждали эту тактику и заявляли, что обладают инсайдерской информацией от очевидцев или из военных источников. Они рисовали линии фронта на земле своими тростями и обсуждали вопросы стратегии в континентальном масштабе. Один такой самозваный эксперт был известен как «аббат Тридцать тысяч человек», поскольку он постоянно утверждал, что французы могли бы захватить Лондон, если бы переправили через Ла-Манш 30 тысяч солдат33. Другие высказывались о передвижениях войск в Италии и Германии. Однако по большей части нувеллисты сосредоточили свое внимание на кампаниях в Нидерландах. Линии, которые они рисовали на земле, демонстрировали продвижение основных французских сил под командованием маршала Морица Саксонского – год за годом, крепость за крепостью: Менин, Ипр, великая победа при Фонтенуа (11 мая 1745 года), Турне, Гент, Ауденарде, Брюгге, Дендермонде, Антверпен, битва при Року (еще одна победа, 11 октября 1746 года), Льеж, битва при Лауфельде (2 июля 1747 года) и Берген-оп-Зом. К концу летней кампании 1747 года де Сакс завоевал Австрийские Нидерланды, и казалось, что теперь ему открыт путь в Республику Соединенных Провинций. Для тех, кто следил за новостями в Париже, это была захватывающая история, которая показывала, что французы могут завоевать территорию, которую Людовику XIV не удалось захватить за почти полвека сражений.

Однако кампании де Сакса велись лишь на одном участке боевых действий шириной менее ста миль, тогда как в 1740–1748 годах целая серия конфликтов, в которых участвовало множество суверенных государств, охватила значительную часть планеты. «Война за австрийское наследство», как ее стали называть, – неправильное название для этой схватки, которую можно считать мировой войной, возможно, первой, если только того же названия не заслуживает Война за испанское наследство 1701–1715 годов. Династический аспект войны, разумеется, сохранял важность, и современники говорили о военных действиях так, будто речь шла о противостоянии Людовика Французского и Фридриха Прусского с Марией Терезией Австрийской и Георгом Английским вместе с их разнообразными союзниками34. Благодаря такой персонализации военные действия становились понятными, словно это была громадная игра на шахматной доске размером с Европу, однако подобное представление выглядело архаичным, если учитывать происходившее в океане и колониях. В Северной и Южной Америке, в Атлантическом и Тихом океанах, в Средиземном море и Карибском бассейне, в Ла-Манше и у берегов Индии постоянные сражения вели флотилии, конвои и каперы. В конечном счете – в особенности после второй битвы у мыса Финистерре (14 октября 1748 года) – превосходство на море установили британцы, заложив основу своей колониальной и торговой империи.

В газетах появлялись и сообщения о военных действиях за океаном, которые обсуждали искушенные посетители кафе, однако большинство парижан, если они вообще следили за международными событиями, интересовали сражения неподалеку, в Нидерландах, где де Сакс одерживал свои победы. Как следствие, как только в Париже узнали о предварительных условиях заключения мира в Ахене, люди были потрясены, поскольку Людовик XV согласился вернуть все, что Франция завоевала ценой таких потерь и страданий. Взамен король не получил практически ничего. Ему удалось вернуть Луисбург, крепость на острове Кейп-Бретон в Канаде, но индийский Мадрас, более ценный приз, был отдан англичанам. Для простых парижан, плохо разбиравшихся в географии, глобальная перенастройка баланса сил – насколько они вообще это осознавали, – имела меньшее значение, чем потеря крепостей во Фландрии35.

Более того, большинство парижан воспринимали войну как бремя, которое легло на их повседневную жизнь в виде увеличения налогов, дефицита товаров и повышения цен. Dixième [десятина], специальный налог, взимавшийся с 1741 года для финансирования войны, касался практически всех доходов, хотя духовенство выторговало себе освобождение от него (дабы сохранить свои привилегии, духовенство перечисляло короне don gratuit – безвозмездное дарение – в значительных объемах)36. На заработные платы этот налог не распространялся, поэтому рабочие напрямую от него не пострадали, однако военная десятина стала тяжелым ударом для рантье, торговцев, ремесленников и владельцев магазинов. На потребительские товары, поступавшие в Париж, были установлены высокие пошлины, а в марте 1745-го, октябре 1747‑го и марте 1748 года к этим тарифам вводились надбавки одновременно с увеличением подушного налога (capitation). Тем временем цены росли, особенно на хлеб. В марте 1748 года Барбье записал в своем дневнике: «Все вещи первой необходимости: еда, дрова, свечи, содержание дома – в целом непозволительно дороги»37.

Мир не принес немедленного облегчения. К маю 1748 года парижане узнали, что боевые действия прекратились, а формальным завершением войны стал Ахенский мирный договор, подписанный 18 октября 1748 года; однако король объявил о мире только девять месяцев спустя. Провозглашение мира, как и многие другие мероприятия при Старом порядке, было театрализованным представлением, разыгранным на улицах Парижа в виде церемонии под названием la publication de la paix – «обнародование мира». Слово la publication понималось в современном смысле: «сделать публичным» или довести до всеобщего сведения38.

На рассвете 12 февраля 1749 года звуки канонады, раздавшиеся со стороны Дома инвалидов, Бастилии и Венсенского замка, созвали в Ратуше магистратов и членов гильдий, одетых в свои лучшие костюмы, в сопровождении барабанщиков и знаменосцев39. Они образовали кортеж во главе с несколькими отрядами солдат – одни верхом, другие пешком – в сопровождении барабанщиков и флейтистов. Далее шли несколько рядов судей и многочисленная группа музыкантов с барабанами, флейтами, трубами, горнами, цимбалами, гобоями и другими духовыми инструментами. В центре процессии на великолепных лошадях ехали Roi d’armes (герольдмейстер) и шестеро королевских герольдов в ливреях и шляпах с плюмажами. За ними следовали генерал-лейтенант полиции и prévôt des marchands (главное муниципальное должностное лицо Парижа)40, облаченные в великолепные мундиры, верхом на лошадях, задрапированных бархатной тканью с золотым шитьем, в сопровождении шести лакеев, одетых в специально изготовленные ливреи. За ними шествовала длинная кавалькада муниципальных чиновников и членов гильдий двумя колоннами, выстроенными по рангам в соответствии с указом. Замыкал шествие, в общей сложности включавшее 800 человек, отряд стражников (guet à pied и guet à cheval – пеших и конных).

В процессе перемещения по городу кортеж остановился в 13 назначенных местах, включая рыночный квартал Ле-Аль, площадь Мобер и другие места, где собирались простые люди. Во время каждой остановки о появлении кортежа оповещали фанфары и звуки музыки. Герольдмейстер приказал одному из герольдов зачитать королевскую декларацию о мире – не текст мирного договора, который занимал 79 страниц, а объявление о прекращении военных действий и обеспечении безопасности путешествий и торговли между подданными бывших воюющих сторон. Затем один из солдат призывал людей на улице прокричать Vive le roi – «Да здравствует король!», – и кортеж направлялся к следующей остановке. После длинного дня, когда процессия была уже завершена, ее участники отправились на пиршество в Ратушу, начавшееся под звуки фанфар и канонаду.