Ненасытен тобой

Я поднялась к себе, закрыла дверь на замок и сбросила кроссовки. Комната встретила меня привычной тишиной и мягким светом. Я села на край кровати, потом легла, закинув руки за голову. Перед глазами снова и снова всплывало его лицо.

Ярослав Кутузов.

Я ненавидела его. Ненавидела всей душой, всем своим существом. Во-первых, он был из той семьи, которая, возможно, была замешана в смерти моего отца. Во-вторых, он смотрел на меня так, будто я была для него чем-то низшим — нищей девчонкой из обедневшей семьи, которую можно разглядывать свысока, как товар на рынке. И в-третьих, в этом взгляде было ещё и собственническое, хищное превосходство, будто он уже решил, что я ему принадлежу. От всего этого меня тошнило. Отвращение было таким сильным, что хотелось плюнуть ему в лицо, если бы он оказался рядом.

Один его взгляд — и всё внутри меня вскипело от ярости. Этот тяжёлый, собственнический, мерзкий взгляд, которым он буквально раздевал меня посреди улицы, среди толпы. От него по телу прошла волна гадливости. Мне было противно. До тошноты. Колени до сих пор немного дрожали от омерзения, когда я вспоминала, как он смотрел. Как будто уже считал меня своей вещью. Как будто уже представлял, как прижимает к стене и ломает.

Я резко села. Щёки горели от злости.

Этот мужчина — враг. Из той самой семьи, которая, возможно, связана со смертью отца. Опасный. Влиятельный. Тот, кто одним взглядом заставляет людей сникать. Тот, кто, по словам девочек, ходит по грани. Я ненавидела его всем сердцем. Ненавидела эту самоуверенную ухмылку, этот холодный, хозяйский взгляд, эту манеру вести себя так, будто весь мир ему принадлежит.

Я встала и вышла на балкон. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, растрепал кудри. Я облокотилась на перила, глядя на тёмный сад. В голове мелькнула предательская мысль: а был ли отец таким честным, каким я его всегда считала? Может, он действительно был замешан в чём-то тёмном… Но я сразу прогнала эту мысль. Нет. Отец был хорошим человеком. Он не мог. Это всё ложь и грязь, которую пытаются на него навесить.

А Кутузов опасен, — твердила я себе, глядя в темноту. — Он из тех, кто ломает людей. У него наверняка куча женщин. Для него я буду просто очередной игрушкой. Ещё одной Потёмкиной, которую можно использовать в этой старой войне. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу каждую секунду, в которую он смотрел на меня. Никогда. Никогда я не позволю ему даже приблизиться. Никогда не стану частью его грязных игр.

Ветер усилился, принося запах ночного сада. Я стояла на балконе долго. Ненависть горела внутри чистым, ярким пламенем. Она не оставляла места ни для чего другого. Ни для слабости. Ни для сомнений.

Когда я вернулась в комнату, я легла на спину и закрыла глаза. В голове всё ещё крутилось его лицо. Но теперь это было только отвращение. Только злость. Только твёрдое решение — никогда не подпускать его близко.

— Мерзавец, — тихо сказала я себе. — Ты даже не представляешь, как ты мне не нравишься!

Но даже сейчас, когда злость немного утихла, я понимала: это только начало. Ярослав Кутузов уже стал моим врагом. И теперь мне предстояло бороться не только с Алексеем и прошлым отца, но и с самим фактом его существования.

Глава 5

Чёрный Rolls-Royce Phantom ровно гудел под моими руками. Я вёл сам. Никого рядом. Только я, ночь и эта чёртова тяжесть в груди, которая жгла, как раскалённый нож.

Амина Потёмкина.

Я всё ещё видел её перед глазами. Эти глазки цвета песка с золотыми крапинками, которые смотрели на меня в упор. Не испуганно. Не стыдливо. А с вызовом. С тихой, бешеной гордостью, от которой у меня мгновенно встал член, тяжело надавив на ткань брюк.

Я сжал руль так, что костяшки побелели.

Год. Целый год я следил за этой девчонкой. Знал, что она занимается современными танцами. Знал, что у неё острый ум и ещё более острый характер. Знал, что после смерти отца она стала жёстче, злее, но не сломалась. И знал, что она — красивая. Опасно красивая.

Но главное — она была последней, кто остался от этой гниющей семьи.

Потёмкин, этот предатель, сидел на двух стульях. Он был замешан в убийстве моего деда, Егора Дмитриевича. Не просто так. Он передавал информацию, помогал организовывать, а потом Сергей Аркадьевич Соловьёв нанёс удар. Мой отец, Олег Егорович, отомстил за деда — убил Сергея Аркадьевича. Война затихла, но не закончилась. Она просто перешла в новую фазу. Я убил Потёмкина собственноручно. И теперь последняя нить — эта девчонка. Дочь предателя. Она должна заплатить за делишки своего отца. За всю ту кровь, которую он оставил на наших руках.

Я хотел её убить.

Хотел медленно. Хотел увидеть, как жизнь уходит из этих красивых глаз. Хотел, чтобы она понимала, за что умирает.

Но…

Я не мог.

Потому что эта девчонка меня возбуждала до дрожи. До звериного рыка в груди. До того, что член стоял камнем при одном воспоминании о ней.

Я хотел трахнуть её так, чтобы она кричала. Хотел прижать к стене, грубо задрать юбку и войти в неё одним резким толчком, без подготовки, до боли. Хотел долбить её жёстко, глубоко, до тех пор, пока она не начнёт плакать и умолять. А потом — опуститься на колени, раздвинуть её бёдра и сделать ей такой охрененный куни, чтобы она кончала мне на язык, дрожа и ненавидя себя за это. Чтобы она понимала: я могу сломать её, а могу сделать так, что она будет умолять о продолжении.

Кнут и пряник. Боль и удовольствие. Смерть и жизнь. Всё в моих руках.

Я хотел уничтожить её. И при этом хотел, чтобы она принадлежала мне. Полностью. Тело, разум, душа. Чтобы она текла от одного моего взгляда. Чтобы ненавидела меня и всё равно просила ещё.

Никогда, ни при каких обстоятельствах я не признаюсь ей, что её тело вызывает у меня такой рефлекс. Что один её взгляд, один поворот головы, одно движение этих кудрей заставляет мой член мгновенно твердеть и пульсировать, будто я подросток, а не взрослый мужчина, который видел и имел достаточно женщин. Это останется только во мне. Моя слабость. Моя тайна. Моя одержимость.

Это было больно. Это было неправильно. Но это было чертовски сладко.

Соловьёв, этот хитрожопый сукин сын, успел раньше. Забрал её к себе в дом. Поселил под своей крышей. Пока я ещё только выстраивал план, он уже запустил в неё когти. И это бесило меня больше всего.

Как он посмел? Эта девчонка должна была стать моей местью. Моим трофеем. Моим оружием против всего, что осталось от Потёмкина. А он… он просто взял и забрал её. Как будто она уже его.

Я ударил ладонью по рулю. Машина дёрнулась, но тут же выровнялась.

Ненавижу. Ненавижу этого ублюдка. Ненавижу, что он сейчас рядом с ней. Что она дышит одним воздухом с ним. Что он, возможно, уже смотрит на неё так же, как смотрел я. Ненавистно.

Но была и другая сторона.

Теперь она жила намного ближе.

Раньше, когда отец был жив, они жили далеко, на западе центра Москвы. А сейчас… сейчас она в доме Соловьёва, на Рублёвке. Всего в нескольких километрах от моего особняка. Буквально рукой подать. Я мог за несколько минут доехать до неё. Мог наблюдать. Мог ждать. Эта близость возбуждала почти так же сильно, как её тело.

Я улыбнулся в темноте салона. Жёстко. Хищно.

Скоро, душа моя.

Очень скоро ты будешь моей…

Глава 6

Утро началось тяжело. Я проснулась задолго до будильника. Сердце стучало неровно, в голове крутились обрывки вчерашнего вечера. Я лежала несколько минут, глядя в потолок, пытаясь унять волну гадливости, которая поднималась при воспоминании о парке.

Наконец я встала. Первым делом включила небольшую портативную колонку на тумбочке. Выбрала плейлист с современной электронной музыкой — лёгкий бит, ритмичные басы, ничего слишком агрессивного. Музыка тихо заиграла, заполняя комнату мягким пульсирующим звуком. Я слегка качнула бёдрами в такт, позволяя телу немного расслабиться. Это была моя маленькая утренняя традиция — двигаться под музыку, чтобы прогнать тяжёлые мысли.

Я вышла на балкон, вдохнула прохладный воздух, а потом направилась в ванную. Включила воду в душе — сначала горячую, чтобы кожа покраснела, потом сделала чуть прохладнее. Стоя под струями, я закрыла глаза и позволила воде смыть остатки сна и вчерашнего напряжения. Музыка из колонки доносилась даже сюда — приглушённо, но ритмично. Я слегка пританцовывала под душем, покачивая бёдрами и плечами в такт биту. Вода стекала по коже, по плечам. Я намылила тело любимым гелем с лёгким цитрусовым ароматом, тщательно прошлась по рукам, ногам, животу. Каждый жест был осознанным, почти ритуальным.

После душа я завернулась в мягкое полотенце и вернулась в комнату. Музыка всё ещё играла — теперь более энергичный трек. Я слегка пританцовывала, пока вытиралась. Я посушилась, заплела кудри в аккуратную косичку, оставив несколько тонких прядей у лица.

Сегодня первый полноценный учебный день после линейки, и в гимназии был строгий дресс-код. Я подошла к шкафу и открыла дверцы. Внутри висели вещи, которые я заранее подготовила: белая блузка с коротким рукавом, тёмно-синяя юбка-карандаш до колена, чёрные колготки и тёмно-синий жилет в цвет юбки. Всё строго, но элегантно.

Я медленно надела чёрные колготки, аккуратно расправляя каждую складку. Потом юбку — она села ровно по фигуре, подчёркивая бёдра, но не слишком откровенно. Блузку — застегнула все пуговицы до самого верха. Сверху надела жилет — он идеально дополнял образ. Туфли-лодочки на небольшом каблуке. На голову надела тонкий чёрный ободок.

Теперь макияж. Лёгкий. Немного тонального крема, тушь, лёгкий блеск на губы. Пока я красилась, музыка продолжала играть. Я слегка покачивалась в такт, нанося тушь на ресницы. Это помогало отвлечься.

Я снова посмотрела в зеркало. Красивая, собранная, идеальная ученица. В голове на секунду мелькнула мысль о Ярославе — о его высокомерном взгляде. От отвращения меня передёрнуло. Я сразу прогнала эту мысль.

После того как я закончила собираться, я быстро спустилась вниз. На кухне мама уже была на ногах — она наливала себе кофе и одновременно проверяла что-то в телефоне.

— Доброе утро, мам, — сказала я, подходя ближе.

Я наклонилась и поцеловала её в щёку. Мама улыбнулась, но улыбка была немного усталой.

— Доброе утро, солнышко. Как спалось?

— Нормально, — ответила я коротко. — Я побежала, ладно?

Я схватила со стола шоколадный батончик, сунула его в карман рюкзака и направилась к двери.

— Пока, мам. Люблю тебя.

— Пока, милая. Удачного дня! — крикнула она мне вслед.

Я вышла во двор. Владимир уже ждал у машины. Я села на заднее сиденье, и мы тронулись. Поездка прошла быстро и почти молча. Минут через пятнадцать мы были у школы. Я поблагодарила Владимира коротким кивком, вышла из машины и зашла в здание.

В коридоре я почти сразу встретила девочек. Мы обнялись, обменялись быстрыми «привет» и вместе пошли на первый урок. Два первых урока пролетели довольно спокойно: литература и математика. Я сидела, делала вид, что внимательно слушаю, но мысли всё время возвращались к вчерашнему дню и к Ярославу. Ненависть к нему не отпускала.

После второго звонка мы с девочками пошли в столовую. Мы выбрали дальний столик возле большого окна — там было уютнее всего. Солнечные лучи падали на стол, создавая тёплые пятна на белой скатерти. Под гул голосов других классов здесь можно было спокойно говорить, не боясь, что кто-то подслушает. Мы расставили подносы, сели и начали есть.

Разговор начался легко и непринуждённо, как всегда у нас. Мы обсуждали последние успехи одноклассников, шутили над странностями учителей и спорили, кто выиграет олимпиаду по биологии этой осенью.

Настя сказала задумчиво, ковыряя вилкой в салате:

— Мирослав Кутузов опять побеждает во всех олимпиадах подряд… Его семья реально держит весь рейтинг города уже второй год подряд…

Даша добавила громче обычного, жуя бутерброд:

— Не только деньги решают! У них мозги есть… Про их криминальные связи все знают еще со времён родителей Мирослава…

Алина кивнула задумчиво, помешивая чай:

— Зато Ярослав Кутузов тоже хорош — компанию открыл чуть ли не сразу после выпуска. Говорят, дипломатией берёт любого взрослого партнёра…

Все переглянулись. Фамилия Кутузовых звучала почти магически. Эти люди действительно вывозили городские интриги десятилетиями.

Я молчала, медленно жуя свой батончик. В голове всё ещё крутилась вчерашняя сцена у парка. Ненависть к Ярославу не отпускала. Но сейчас, в этой тёплой, шумной столовой, мне хотелось просто послушать девочек.

Разговор продолжался. Мы обсуждали учителей, сплетни, планы на ближайшие выходные. Атмосфера была лёгкой, почти домашней. Но внутри меня всё равно тлело напряжение.

Вдруг в столовой стало заметно тише. Кто-то уронил вилку. Несколько голов повернулись к входу.

Мирослав Кутузов вошёл так, будто вся сцена принадлежит ему одному. Его появление не нуждалось ни в объявлении, ни в фанфарах: все взгляды сами собой начали притягиваться к нему. Он шёл медленно и уверенно между рядами столиков — синие классические брюки идеально сидели по фигуре, лакированные туфли чуть скользили по полу с мягким стуком каблука, рубашка белоснежная, рукава аккуратно закатаны до локтей. Две верхние пуговицы были расстёгнуты возле воротника — лёгкая небрежность подчёркивала его свободу от любых школьных правил. Прическа Мирослава была растрёпанной нарочито-художественно: казалось, он специально потратил полчаса перед зеркалом ради этого эффекта случайного красавчика.

Он держал руки в карманах брюк и двигался настолько непринуждённо, что даже взрослые учителя невольно замедляли шаг при виде него — то ли из уважения к фамилии, то ли потому что не хотели оказаться на пути льва среди газелей.

По мере того как Мирослав приближался к нашему столику, гул голосов затихал волнами вокруг нас. За другим столиком уже устроилась его компания: парни постарше увлечённо спорили о чём-то своём и бросали короткие взгляды на происходящее сбоку — явно наблюдая за каждым движением своего лидера.

Когда он остановился рядом с нашим столом и обвёл всех взглядом из-под полуопущенных ресниц, девочки синхронно напряглись: Настя опустила глаза в тарелку, Алина осторожно поправила волосы, Даша неожиданно замолчала посреди фразы. Только я смотрела прямо вперёд — внутри меня включился режим наблюдателя-сыщика: я отмечала детали походки Мирослава для своей внутренней деловой хроники.

Не торопясь садиться сразу же рядом со всеми, как сделали бы менее опытные красавцы, он взял стул одной рукой и повернул его спинкой к себе боком так ловко, будто делал это всю жизнь. Затем сел близко ко мне — ближе обычного допустимого расстояния для новых знакомых, положил правую руку свободным жестом на спинку моего стула и слегка наклонился вперёд.

— Ну здравствуй, Потёмкина, — сказал он низким, чуть ленивым голосом, в котором сквозила опасная самоуверенность. — Ты сегодня выглядишь так, будто готова кого-то сожрать. Или это я так на тебя действую?

Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Внутри меня кипела ненависть, но я улыбнулась холодно и дерзко:

— Действуешь? Ты серьёзно? Ты выглядишь как парень, который привык, что ему всё падает в ноги только потому, что у него правильная фамилия. Это не действует. Это раздражает.

Мирослав усмехнулся, наклоняясь чуть ближе. Его взгляд стал тёмнее, почти хищным.

— Раздражает? Хорошо. Значит, я хотя бы не оставляю тебя равнодушной. А я думал, ты из тех, кто делает вид, что ничего не замечает. Оказывается, ты умеешь кусаться. Мне нравится.

— Кусаться? — я подняла бровь, не отодвигаясь. — Ты слишком быстро решаешь, что я буду играть по твоим правилам. Я не из тех, кого можно просто взять и поставить на место. Особенно когда место это — под твоей пяткой.

Он рассмеялся тихо, почти интимно, но в смехе было что-то опасное.

— Под моей пяткой? Ты даже не представляешь, насколько это может быть приятно… если правильно попросить. А ты, кажется, из тех, кто никогда не просит. Только требует. Это очень заводит.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё кипело от отвращения и злости.

— Заводит? Тогда тебе стоит поискать кого-то другого. Я не собираюсь быть твоей очередной игрушкой только потому, что ты решил, что имеешь на это право. Ты слишком привык получать всё без борьбы. А я люблю бороться. И выигрывать.

Мирослав наклонился ещё ближе, почти касаясь моего плеча. Его голос стал ниже, почти шёпотом:

— Тогда давай поборемся. Я не против. Главное — чтобы в конце ты не пожалела.

Я усмехнулась, отодвигаясь ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию:

— Пожалею? Единственное, о чём я пожалею — это если позволю тебе думать, что у тебя есть хоть какой-то шанс. Ты красивый. Богатый. Влиятельный. Но это не делает тебя интересным. Это делает тебя предсказуемым.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти голодное. Потом он медленно откинулся на стуле и улыбнулся — уже не так уверенно, но с новым интересом.

— Предсказуемый? Ладно. Сегодня ты выиграла раунд. Но запомни: я люблю длинные игры. И я всегда получаю то, что хочу.

Он резко встал, бросил последний взгляд — тяжёлый, обещающий — и ушёл к своей компании. Друзья хлопнули его по плечу, но он выглядел задумчивым.

За нашим столом повисла тишина, а потом девочки одновременно выдохнули. Только солнечный зайчик играл на моей косичке. Новый день обещал новые тайны, новые победы.

После того как Мирослав вместе со своей компанией покинул столовую, атмосфера за нашим столиком быстро вернулась к привычной лёгкости: кто-то обсуждал очередную шутку, кто-то уже строил планы на вечер.

Уроки пролетели почти незаметно — обычная череда предметов без особых неожиданностей. Иногда между заданиями мы вспоминали недавнюю сцену: Даша и Настя до сих пор смеялись с удивлённого лица Мирослава, на то, как его легонько послали.

После уроков у всех ребят были дополнительные секции, и мы с Настей направились в кабинет журналистики.

Я шла по коридору, делая вид, что слушаю Настю: та рассказывала про реформы Петра I и их последствия для России, перескакивая с одной фамилии на другую. Но мысли мои всё равно возвращались к утренней сцене — к тому взгляду Мирослава через плечо. И к вопросу: «Что ему нужно от меня?»

Внутри кабинета журналистики царила ровная тишина новой школы: светлые стены, аккуратные парты; на стенах под стеклом старые газетные вырезки рядом с фото выпускников прошлых лет. Лобанов начал урок быстро:

— Сегодня разбираем реальные истории московских семей конца XX века.

Он поставил задачу учиться отделять слухи от фактов. Объяснил, как искать мотивы там, где все думают, будто бы всё ясно. Показал архивную заметку о загадочном исчезновении главы строительной компании — намёк был понятен всем. Рассказал об особенностях работы со свидетелями — половину информации они дают из страха или выгоды. Дал задание анализировать любую деталь в текстах — даже если кажется мелкой, она может быть ключом ко всей цепочке событий. Закончил коротко: «Учитесь видеть больше, чем написано».

Класс гудел обсуждением, когда прозвенел звонок.

Настя подошла ближе:

— Ты останешься что-то спросить у Лобанова?

Я коротко кивнула:

— Да, я хочу уточнить пару деталей для себя.

Мы обнялись почти машинальн Настя сказала тихо:

— Пиши мне, если что — будем вместе проект делать!

Я улыбнулась — конечно.

Когда кабинет опустел и остался только шелест бумаг, я подошла к столу преподавателя:

— Игорь Владимирович… Можно вопрос?

Лобанов закрыл ноутбук и посмотрел внимательно:

— Конечно. Слушаю тебя.

— Почему между Кутузовыми и Соловьёвыми столько ненависти? Это ведь не только деньги или власть…

Лобанов медленно выдохнул, словно решился открыть то, чего обычно избегают даже взрослые:

— Ты права, здесь бизнес был только ширмой. Всё началось задолго до того убийства. В интернет-источниках и во многих книгах поговаривают, будто Сергей Аркадьевич Соловьёв убил деда Кутузовых, потому что был пьян или поспорил. Но также шли слухи, что Кутузов их подставил. Твой отец был замешан в этой истории глубже, чем кажется на первый взгляд.

Лобанов посмотрел на меня внимательно, но мягко добавил:

— Ты к этому не причастна, Амина. Ты просто родилась в этой семье. Но я хочу, чтобы ты знала правду о своей семье. О том, что происходило раньше.

Он откинулся на стуле и продолжил тише, будто говорил то, что редко произносит вслух:

— В 1985 году твой отец был в самом центре событий. Ему было всего двадцать лет. Он уже тогда умел лавировать между семьями. Передавал информацию, организовывал встречи, иногда помогал скрывать следы. Многие думали, что он просто посредник. Но на самом деле он знал слишком много. Именно после его вмешательства всё и закрутилось по-настоящему. Он не убивал сам, но его решения повлияли на то, что произошло. Это было время, когда молодые волки вроде него решали, кто останется в игре, а кто уйдёт навсегда. Я знаю это не из книг. Я знаю это от людей, которые тогда были рядом.

Он замолчал, будто перебирал в памяти чужие голоса, и только потом продолжил.

— В 1990 году главу Соловьёвых убрали руками чужой семьи. Им нужны были пешки, чтобы никто ничего не доказал. Заказ прошёл через людей, которых потом просто стёрли из памяти города. Бумаги исчезали ночью прямо со стола. Люди пропадали бесследно. Никто публично этого не обсуждало. Для всех остальных это была обычная криминальная разборка. Для «своих» — месть за кровь родного человека. А его сын продолжил его дело. Криминальное, опасное, но прибыльное.

Секунду он смотрел мимо меня, в точку на стене, словно решал, сколько правды можно произнести вслух.

— Климовы были инструментом. Их использовали, пока нужно. Потом выбросили. Подменяли документы, банкиры переписывали договоры. Всё было сделано так, чтобы никто ничего лишнего не понял. Если мешаешь игре больших фамилий — тебя стирают без остатка.

Он чуть наклонил голову, тяжело выдохнул и добавил уже тише, почти без эмоций:

— Запомни главное. Здесь нет чистого бизнеса. Есть только долги, ошибки, страх потерять лицо перед предками. Каждый новый шаг — это чей-то шанс получить нож в спину. Даже спустя десятилетия последствия ощущают новые поколения.

Я едва могла отдышаться после этих слов. Сердце билось слишком громко. Я вдруг поняла, насколько хрупкими бывают судьбы даже самых богатых семей. Насколько страшно становится, когда понимаешь, что ты всего лишь часть чужой войны, которую начали давно до тебя.

Я подняла взгляд:

— Откуда вы вообще знаете такие вещи?

Лобанов усмехнулся уголком рта:

— У меня работал приятель. Он знал обе стороны. Был доверенным лицом между семьями. Иногда выполнял их поручения. Иногда спасал кого-то из них. Работал тогда же в банках. Подменивал бумаги, подписывал договоры, иногда делал то, о чём лучше молчать. Он многое рассказал мне ещё тогда, когда все эти события кипели под поверхностью Москвы. Я слишком хорошо помню ту осень.

Ответ прозвучал тяжелее, чем любой учебник истории.

Он достал блокнот, быстро написал номер и протянул мне листок:

— Сходи к нему в банк. Он знает очень многое. Попроси его, он тебе расскажет. Я знаю только базу, только поверхность. Может быть, несколько слоёв вниз, но прямо к ядру знает только он.

Я взяла листок, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

— Спасибо, — тихо сказала я. — До свидания.

Лобанов кивнул, и я вышла из кабинета. Голова звенела от новых знаний. Как пазлы начали наконец складываться воедино. Многие говорят, что папа работал нечестно. Я хочу узнать, было ли это правдой. Теперь я знаю точно — Алексей работает в криминальной сфере. А Ярослав… точнее его семья — тоже часть этой войны.

Новый день обещал новые тайны. И я была готова их раскрывать.

Глава 7

На следующий день школа встретила меня привычной серой рутиной, которая почему-то казалась ещё тяжелее обычного. Мы с Настей благополучно просидели первые несколько уроков, хотя «просидели» — это громко сказано. Я была здесь только телом: мысли то и дело возвращались к вчерашнему дню и к тому странному напряжению, которое уже несколько дней витало вокруг. Настя, как всегда, вела себя образцово — аккуратно выводила конспекты в тетради, перекатывала ручку между пальцами и иногда бросала на меня понимающий взгляд. В её глазах читалось: «Да-да, я тоже здесь только физически присутствую». Мы обе знали, что учиться в таком настроении — это скорее формальность, чем настоящее погружение в материал.