Ненасытен тобой

На биологии учительница монотонно рассказывала о строении клетки, водя указкой по схеме на доске. Даша и Алина оккупировали последнюю парту у окна. Они тихо хихикали над рилсами, пряча телефоны под партами, пока учительница без особого энтузиазма говорила о митохондриях. Я ловила обрывки их шёпота про «любовь по переписке» и думала, как легко им удаётся отключаться от реальности. Мне же это не удавалось. Внутри всё ещё кипело.

Алгебра принесла контрольную. Настя осторожно шептала мне формулы на ухо, будто боялась, что даже воздух может нас выдать. Я смотрела в окно на голый клён во дворе и понимала: контрольная сама себя не напишет. Серый осенний день идеально подчёркивал моё настроение. Листья уже начинали слетать с дерева, и казалось, даже погода решила подыграть нашей общей усталости.

После звонка на большую перемену коридор взорвался привычным гулом. Кто-то бежал в столовую за булочками, кто-то занимал очередь в туалет, чтобы потом не стоять пол-перемены, остальные толкались у шкафчиков, обсуждая последние сплетни. Я шла привычной тропинкой вдоль стены, мимо ярких рисунков младших классов, прижимая учебники локтем к боку.

У своего шкафчика я остановилась и сразу почувствовала его присутствие.

Мирослав стоял рядом, прислонившись плечом к металлическим дверцам. Руки его были скрещены на груди, отчего фигура выглядела одновременно расслабленной и собранной. Поза казалась уверенной и немного вызывающей. Тёмно-синие брюки идеально сидели по фигуре, белая рубашка была аккуратно заправлена, чёрный галстук слегка ослаблен, поверх — тёмно-синий пиджак. Волосы немного растрёпаны, глаза цвета крепкого кофе медленно скользили по мне снизу вверх. На губах уже играла знакомая дерзкая ухмылка.

Я молча открыла дверцу шкафчика, чтобы положить учебники, и замерла.

Внутри на полке стоял небольшой, но аккуратный букет тёмно-бордовых роз. Простой, без кричащей мишуры, но явно недешёвый. Запах свежих цветов сразу заполнил пространство шкафчика.

Мирослав наклонился ближе, не размыкая рук, и тихо шепнул мне на ухо:

— Это тебе. Не смог пройти мимо, не оставив следа.

Я резко повернулась к нему, всё ещё держа дверцу открытой.

— Надеюсь, ты хорошо подумал, прежде чем подходить, — произнесла я ровным, холодным тоном.

Он усмехнулся уголком рта, руки по-прежнему скрещены на груди.

— Думал. И понял, что ты совсем не похожа на остальных. В тебе есть огонь, который не даёт мне спокойно дышать.

Я приподняла бровь и с лёгкой усмешкой ответила:

— О, ты прям поэт. Только вместо рифмы — цветы в чужом шкафчике.

Мирослав тихо хмыкнул, ухмылка стала шире.

— Может, и поэт. Но стихи я пишу не для всех.

— Особенно удачно получается, когда объект твоих стихов даже не просил, — бросила я, закрывая дверцу шкафчика. — Очень оригинально.

Он не отвёл взгляда, всё так же ухмыляясь.

— А ты всё равно стоишь здесь и разговариваешь со мной. Значит, не так уж и против.

— Я разговариваю, чтобы ты понял границы, — спокойно ответила я. — А не потому что мне нравится твоя поэзия.

Мирослав слегка наклонил голову, не размыкая рук. В глазах плясали искорки.

Сзади уже кто-то начал шевелиться. Несколько малолеток из восьмого и девятого класса достали телефоны и, не стесняясь, наводили камеры на нас. Было видно, что они ловят момент и уже готовятся выложить «фурор» в чаты и сторис.

— Завтра вечеринка у меня дома. Приходи. Не ради шума и толпы — ради того, чтобы мы могли поговорить по-нормальному.

Его большой палец медленно провёл по моей нижней губе — легко, почти нежно, но с ощутимым жаром. Этот контакт обжёг сильнее, чем я была готова признать.

— Ты перегибаешь палку, Мирослав, — процедила я, чувствуя, как щёки горят.

Я резко отбросила его руку и со всей силы отвесила звонкую пощёчину. Ладонь обожгло от удара, звук резко и чётко раскатился по коридору, отражаясь от стен. Несколько человек вокруг буквально вздрогнули. Телефоны замерли в воздухе. Даже шумная компания у противоположной стены на секунду замолчала.

Мирослав замер. На секунду в глазах вспыхнула злость, но почти сразу она сменилась ещё более сильным интересом.

— Думаешь, одной пощёчиной отделаешься? — тихо проговорил он, потирая щёку.

Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда:

— Слушай внимательно. Я не буду терпеть твои выходки. Если будешь подходить так же — будешь получать пощёчины регулярно. Я перешла в эту школу не для того, чтобы искать себе интриги и драмы. Я пришла сюда учиться. И мне плевать, насколько тебе это кажется скучным.

Мирослав тихо рассмеялся, качая головой. В его глазах мелькнуло настоящее веселье, смешанное с восхищением.

— Зануда… — протянул он с усмешкой. — Но именно поэтому ты и цепляешь. Всё только начинается, куколка. Ещё встретимся. И ты придёшь на мою вечеринку — я в этом уверен.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору, окруженный своей компанией. Тёмно-синий пиджак мелькнул в толпе и исчез за поворотом.

Одноклассники делали вид, что ничего не произошло. Камеры медленно опустились. Ко мне подошли девочки. Настя молча протянула бутылку воды. Наши взгляды встретились — в её глазах был немой вопрос. Я кивнула, больше себе, чем ей.

Два последних урока я просидела, почти не слушая учителей. В голове крутилось только одно: букет в шкафчике, его тихий шёпот, прикосновение и этот его смех над моей «занудностью». Меня бесило, что он так легко выводит меня из равновесия.

После последнего звонка к нам с Настей подошли Даша и Алина. Даша сияла так, будто выиграла лотерею.

— Всё! Вечеринку у Мирослава точно подтвердили. Завтра в восемь вечера!

Я фыркнула:

— Прекрасно… вот только одного этого события мне не хватало.

Алина тут же подхватила:

— Вы идёте обязательно! Такой шанс выпадает раз в жизни!

Я мотнула головой:

— Если честно — желания ноль.

Даша закатила глаза и схватила нас за руки:

— Да бросьте, это же событие года! Все уже обсуждают, кто с кем придёт и во что оденется…

Алина продолжила:

— Ты даже не представляешь, как там бывает! У Мирослава всегда дикие конкурсы и музыка до утра. Помнишь прошлую тусовку? Потом неделю все обсуждали фотки Кати в бассейне и скандал Лёши с Владом прямо на кухне!

Даша добавила громче:

— На его вечеринках всегда творится какая-то жесть. После каждой потом ходят такие слухи — половина школы спорит, было ли это на самом деле или всё придумали специально для сторис.

Алина вздохнула мечтательно:

— Только представь: ты появляешься после всего этого… Это будет эпично!

Я пожала плечами. Идти не особо хотелось. Настя смущённо улыбнулась:

— Если ты пойдёшь… то я тоже пойду.

Так они вдвоём буквально продавили нашу с Настей оборону. Пришлось согласиться: иначе бы всю ночь писали уговоры в чат.

Когда мы вышли из школы, каждая пошла своей дорогой домой. Я быстро нашла взглядом знакомую машину — Владимир уже ждал возле ворот, как всегда пунктуально. Пока ехали по вечерним пробкам Москвы, я смотрела на огни улиц сквозь стекло и думала о завтрашнем вечере.

Меня терзало странное ощущение неопределённости. Вроде бы ничего страшного случиться не должно, но где гарантия, что Мирослав простит мой поступок молча? Его тусовка будет проходить у него дома, всё оплачено им самим… Не слишком ли я нагрубила человеку, который умеет мстить тонко и публично?

Меня бесило, как легко ему удаётся выбивать меня из колеи. Никакого притяжения я к нему не чувствовала — только раздражение и усталость от его настойчивости. Я не хотела идти на эту вечеринку. Но отказаться уже было поздно.

Я сидела на заднем сиденье чёрного Mercedes и смотрела в окно. Владимир вёл машину молча. За окном мелькали улицы, светофоры, люди, которые просто жили свою обычную жизнь. А у меня в голове всё ещё звучал голос Мирослава — наглый, уверенный, с этой лёгкой ухмылкой, будто он уже знал, что я приду на его вечеринку. Девочки уговаривали, Настя в итоге кивнула, и я тоже. Не потому, что хотела. А потому, что отказаться было бы слабостью. Вечеринка завтра. Сегодня — другое.

Сегодня мне нужно было в банк.

Тот самый, про который говорил Лобанов. Адрес я запомнила сразу. Старое здание недалеко от парка с небольшим озером. Туда меня никто добровольно не отпустит. Владимир всё доложит Алексею. А Алексей… Алексей запретит. Запрёт дома. Поставит охрану. Сделает так, чтобы я никогда не узнала правду.

Поэтому я решила иначе.

Я достала телефон, будто проверяя сообщения, и «случайно» положила его на сиденье рядом с собой. Потом спокойно сказала:

— Владимир, можно подъехать к парку с озером? Голова болит. Мне нужно пройтись минут пятнадцать.

Он бросил взгляд в зеркало.

— Алексей Сергеевич просил сразу домой.

— Я знаю. Но всего чуть-чуть. Вы подождёте здесь?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Недолго.

Машина свернула к нужному парку. Я вышла, захлопнула дверь и пошла вдоль аллеи, будто просто гуляю. Когда чёрный Mercedes скрылся за деревьями, я ускорила шаг. Потом побежала.

Сердце колотилось. Ноги несли сами. У меня было максимум двадцать минут, прежде чем Владимир начнёт искать. Телефон я оставила специально.

Банк оказался старым, солидным зданием с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Охранник у входа посмотрел на меня оценивающе — школьная форма, косичка, молодое лицо.

— К кому? — спросил он коротко.

— К Аркадию Викторовичу.

Он прищурился.

— У вас запись?

— Нет. Но мне очень нужно. Скажите, пожалуйста, что пришла Амина Потёмкина.

Охранник несколько секунд молчал, потом взял рацию и тихо сказал:

— Аркадий Викторович, к вам посетительница. Потёмкина.

Через полминуты он кивнул и отошёл в сторону.

— Проходите. Второй этаж, кабинет справа.

Я кивнула и вошла.

Кабинет был на втором этаже. Мужчина средних лет, седеющие виски, строгий костюм, усталые глаза. Он поднял взгляд, когда я вошла, и кивнул вежливо, но сдержанно.

— Амина Михайловна Потёмкина?

— Да.

— Садитесь, пожалуйста.

Я села. Он закрыл ноутбук, сложил руки на столе и несколько секунд просто смотрел на меня. Не жёстко. Скорее изучающе. Пальцы едва заметно постукивали по краю стола — единственное, что выдавало его напряжение.

— Лобанов звонил, — сказал он спокойно. — Сказал, что вы придёте. И что у вас есть вопросы о прошлом.

— Да. О моём отце. О том, что происходило вокруг него.

Аркадий Викторович медленно кивнул.

— Понимаю. Только… скажите мне честно. Вы пришли сюда по собственной воле? Или кто-то попросил вас задать эти вопросы?

— По собственной.

— Хорошо. А если вы получите ответы… что будете с ними делать? Кому расскажете?

Я помолчала.

— Никому. Пока сама не пойму, что всё это значит.

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла. Пальцы продолжали тихо стучать по столу.

— Видите ли… информация, о которой вы спрашиваете, очень старая. И очень опасная. Люди, которые были заинтересованы в том, чтобы она исчезла, до сих пор живы. И они до сих пор следят. Если я покажу вам то, что осталось, а вы потом случайно обмолвитесь не тому человеку… последствия могут быть крайне неприятными. Для меня. И, возможно, для вас.

Он помолчал, глядя мне прямо в глаза.

— У меня есть определённые связи. Достаточно, чтобы при необходимости превратить обычную девушку из хорошей семьи… в человека с серьёзными проблемами. Например, в воровку. Вы меня понимаете?

Я кивнула.

— Понимаю. Я никому не скажу.

Он ещё несколько секунд изучал моё лицо. Потом тяжело выдохнул и кивнул сам себе.

— Хорошо. Я помогу вам. Но не потому, что Лобанов попросил. А потому что вы — Потёмкина. Ваш отец был человеком, который очень глубоко играл в тайную сторону этой жизни. Он знал слишком много. И у его дочери есть право хотя бы попытаться узнать правду.

Он встал.

— Пойдёмте. Но учтите: оригиналы сожгли. Остались только копии. И их очень мало.

Мы вышли из кабинета и спустились вниз в подвал. Аркадий Викторович остановился у неприметной двери, открыл её ключом. Внутри — обычная архивная комната: высокие шкафы с папками, стеллажи с книгами, пыль, запах старой бумаги.

Он подошёл к одному из стеллажей, вытащил три толстые книги с корешками одного цвета и вставил их в другом порядке. Потом сильно толкнул боковую полку. Стеллаж с тихим скрипом отъехал в сторону, открывая узкий проход.

— После вас.

За полками была маленькая комната без окон. В дальнем конце — металлическая лестница, уходившая ещё ниже. Мы спустились. Здесь было холоднее. По стенам снова стояли шкафы, а в центре помещения — тяжёлый сейф.

Аркадий Викторович набрал код. Сейф открылся. Внутри лежала тонкая папка и несколько пожелтевших газетных вырезок.

— Это всё, что осталось, — сказал он тихо. — Берите. Читайте. Я параллельно расскажу то, чего в бумагах нет.

Я открыла папку. Руки слегка дрожали.

Первый документ — копия старого банковского журнала за 1985 год. Там была короткая запись: «Потёмкин М. — посредник. Переговоры между К. и С. Успешно». Рядом стояла дата и пометка «конфиденциально».

Второй документ — выписка 1990 года. В ней говорилось, что после гибели главы семьи Соловьёвых Потёмкин резко сократил все контакты. В графе «причина» было написано от руки: «Отход. Слишком много знает».

Третий — небольшой листок, датированный всего за пять дней до смерти отца. На нём чужим почерком было набросано: «Встреча отменена. Потёмкин требует закрыть старые счета. Слишком поздно».

Аркадий Викторович стоял рядом и говорил ровным голосом:

— В восемьдесят пятом ваш отец ещё мог удерживать баланс. Он был нужен обеим сторонам. В девяностом он уже стал опасен — слишком много видел и слишком хорошо понимал, как всё устроено. А за несколько дней до смерти он вдруг снова начал поднимать старые вопросы. Требовал закрыть счета, которые должны были остаться мёртвыми. Кто-то решил, что это нельзя допустить.

Я перевернула страницу. Последний документ — список из пяти фамилий. Три были зачёркнуты. Две остались. Одна из них — Смирнов А. В.

— Александр Смирнов, — сказал Аркадий Викторович. — Тогда он был никем. Просто наблюдатель. Стоял в стороне и смотрел, как большие семьи режут друг друга. Сейчас он враг Кутузовых. Личный. И очень опасный. Занимается тем, о чём лучше не говорить вслух. Строгий. Никогда ничего не даёт просто так. Но если кто и знает больше — то только он. Он видел то, чего не видели остальные. И помнит.

Я смотрела на фамилию. Смирнов А. В.

— Где его найти?

Аркадий Викторович покачал головой.

— Я не дам адрес. И не буду звонить. Если захотите — найдёте сами. Но учтите: он попросит цену, либо вовсе не скажет.

Я закрыла папку. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри уже горело новое, холодное решение.

— Я найду.

Он кивнул.

— Тогда на этом всё. Больше ничего нет. Оригиналы сожгли. Копий осталось только это.

Мы поднялись обратно. Стеллаж закрылся. Дверь захлопнулась. В кабинете на втором этаже Аркадий Викторович протянул мне руку.

Я остановилась у двери и спросила:

— Сколько я должна за эту информацию?

Он покачал головой.

— Нисколько.

— Скажите, пожалуйста. Я не могу просто уйти и оставить вас без благодарности.

Аркадий Викторович слегка усмехнулся уголком губ.

— Хорошо. Мне будет достаточно десять миллионов.

Я ожидала такую крупную сумму, открыла сумку и достала плотную пачку. Отец когда-то оставил мне на крайний случай около ста миллионов. Десять из них я сейчас отдала Аркадию Викторовичу.

Он взял деньги молча, даже не пересчитал.

Я пожала его руку.

— Спасибо.

— Удачи, Амина Михайловна. И будьте осторожны. Правда в этой истории редко приходит без крови.

Я вышла из банка. На улице уже начинало темнеть. Я почти бежала к парку. В голове крутились новые куски: 1985-й, когда отец ещё удерживал баланс, 1990-й, когда он стал слишком опасен, и эти пять дней до смерти, когда он вдруг снова поднял старые вопросы.

Это было мало. Но это было новое. Это двигало меня вперёд.

Отец когда-то был нужен обеим семьям. Потом стал опасен. А перед смертью снова попытался что-то изменить.

Кто не дал ему этого сделать?

И кто такой Александр Смирнов, который всё это видел со стороны?

Я добежала до парка. Владимир уже стоял у машины, лицо было жёстким.

— Где вы были? Я уже хотел звонить.

— Просто гуляла, — ответила я спокойно. — Голова прошла.

Я села в машину. Телефон всё ещё лежал на сиденье. Я взяла его, будто ничего не произошло.

Но внутри всё изменилось.

Теперь у меня была ниточка. Тонкая, но настоящая. И я собиралась тянуть её до конца. Даже если придётся заплатить любую цену.

Машина тронулась. Москва плыла мимо, яркая и равнодушная.

А я уже думала только об одном: как найти Александра Смирнова.

Я приехала домой уже в сумерках. Владимир остановил машину у подъезда, я молча поблагодарила его кивком и вышла. Голова всё ещё гудела от всего, что я услышала в банке. 1985-й, 1990-й, отменённая встреча за пять дней до смерти отца, фамилия Смирнова. Слишком много кусочков, которые пока не складывались в цельную картину.

Я тихо открыла входную дверь, сняла туфли и хотела сразу подняться к себе. Но с первого этажа, из гостиной, доносились голоса. Громкие. Напряжённые.

Я замерла в холле.

Мама и Алексей.

Я не стала заходить. Просто прислонилась к стене у поворота коридора и прислушалась.

— Ты вообще понимаешь, о чём просишь? — голос мамы звучал резко, почти срываясь. — Это же моя дочь. Ей только восемнадцать.

— Я прекрасно понимаю, — ответил Алексей спокойно, но твёрдо. — Именно поэтому и говорю. Это не просто желание. Это необходимость.

— Необходимость? — мама рассмеялась коротко и горько. — Ты называешь это необходимостью? Втянуть ребёнка в ваши взрослые игры?

Я осторожно выглянула из-за угла. Они стояли в гостиной. Мама ходила из стороны в сторону, нервно теребя край свитера. Алексей сидел в кресле, одна нога закинута на другую, в руке бокал. Вид у него был усталый, но непреклонный.

— Лиза, хватит. Ты сама прекрасно знаешь, в каком положении мы оказались. После смерти Михаила всё повисло на волоске. Долги, старые обязательства, люди, которые ждут. Если мы сейчас не сделаем правильный шаг — нас просто сомнут.

— И этот «правильный шаг» — использовать мою дочь? — мама остановилась и посмотрела на него в упор. — Ты хочешь, чтобы она стала разменной монетой?

— Не разменной монетой. Частью решения. Союзом. Тем, что может закрыть многие двери и открыть другие.

Мама резко развернулась к окну.

— Она ещё ребёнок. Она даже не понимает, в каком мире мы живём.

— Именно поэтому сейчас самое время, — тихо сказал Алексей. — Пока она не успела наделать ошибок. Пока ещё можно направить.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя дыханием. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось — они сейчас услышат.

— А если она откажется? — спросила мама уже тише.

— Не откажется. Если ты правильно объяснишь. Если скажешь, что это важно для семьи. Для тебя. Для неё самой.

Мама молчала долго. Потом тихо, почти шёпотом:

— Я боюсь, Алексей. Боюсь, что она меня возненавидит.

— Возненавидит — переживёт. Главное, чтобы выжила. И чтобы мы все выжили.

Она медленно повернулась к нему. Плечи были ссутулены, голос сорвался:

— Хорошо. Но давай скажем ей об этом чуть позже.

Алексей кивнул. Поставил бокал на стол.

— Времени мало. Но я подожду. Недолго.

Я всё ещё стояла за углом, прижавшись к стене. Не могла заставить себя уйти. Слишком много всего навалилось за один день, и этот разговор был последней каплей.

Вдруг сзади что-то сорвалось с полки в коридоре. Старый ботинок с глухим стуком упал на пол прямо за моей спиной.

Я замерла.

Из гостиной сразу раздался голос мамы:

— Амина? Это ты?

Мама вышла в холл почти сразу. На лице было одновременно облегчение и раздражение.

— Амина! Ты где пропадала? Владимир уже звонил. Сказал, что ты вышла в парк, а потом пропала почти на сорок минут. Ещё и телефон в машине оставила. Я уже не знала, что думать!

Я стояла у стены, стараясь выглядеть спокойной.

— Просто гуляла. Голова разболелась после школы. Нужно было пройтись.

— Прогуляться? — мама повысила голос. — Ты могла бы хотя бы взять с собой телефон, а не забыть его! Мы уже хотели ехать тебя искать. В следующий раз будешь предупреждать, куда идёшь и на сколько. Поняла?

Я кивнула.

— Поняла.

В этот момент из гостиной вышел Алексей. Он остановился в дверном проёме и молча посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, внимательным, почти пронизывающим. Я выдержала его несколько секунд, не отводя глаз.

— Где именно ты гуляла? — спросил он спокойно, но очень чётко.

— В парке. У озера.

— Долго.

— Да. Нужно было проветриться.

Он слегка наклонил голову, изучая меня.

— И телефон специально оставила в машине?

Я пожала плечами.

— Просто забыла.

Алексей ещё мгновение смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но он ничего не сказал. Только кивнул один раз, будто принял ответ к сведению.

— В следующий раз бери телефон с собой. И предупреждай. Понятно?

— Понятно.

Мама всё ещё смотрела на меня с тревогой, но уже тише добавила:

— Иди умывайся и ужинать. Потом сразу спать. Завтра рано вставать.

Я кивнула и направилась к лестнице. Спиной чувствовала на себе тяжёлый взгляд Алексея. Он явно не поверил, что я просто гуляла. Но пока ничего не сказал.

А я понимала: этот разговор — только начало.

Глава 8

Я проснулась без раздражения — редкость для меня в последнее время. Позволила себе полежать под пледом чуть дольше обычного, слушая утреннюю тишину дома: на кухне уже хлопотала мама, доносился запах кофе и чего-то сладкого из духовки. Завтрак прошёл неторопливо, мы лениво обменивались фразами о школе и погоде, я листала ленту новостей на телефоне, временами читая маме смешные заголовки или обсуждая что-то услышанное вчера от девочек. После завтрака помогла маме с посудой и ушла к себе читать у окна. Солнце светило мягко, настроение было ровным — не хотелось никуда спешить.

Весь день пролетел незаметно за книгой и перепиской в чате с Алиной, Дашей и Настей: обсуждали грядущую вечеринку у Мирослава Кутузова — кто во что пойдёт одетый, какой будет плейлист у диджея, спорили над слухами про «самую яркую тусовку осени», смеялись над мемами о том, как выглядят настоящие школьные вечеринки.

Ближе к вечеру я подошла к маме — она сидела за столом с чашкой чая, задумчиво глядя куда-то мимо экрана ноутбука.

— Мам… Сегодня вечером мы идём на вечеринку к Мирославу Кутузову.

Мама напряглась при фамилии «Кутузов», взгляд стал настороженным, я это заметила, но не придала значения.

— Я понимаю… — сказала она медленно. — Будь осторожна там, пожалуйста. Не задерживайся допоздна. Если вдруг что — сразу звони мне или Владимиру, ладно?

Она обняла меня крепко-крепко, будто совсем не хотела отпускать, поцеловала макушку и задержалась чуть дольше, чем обычно. Стало тепло от её заботы, несмотря на то, что в голосе ощущалось лёгкое напряжение, когда прозвучала фамилия этой семьи.