Ненасытен тобой

Мама улыбнулась, явно довольная, что ужин начинается в мирной атмосфере:

— Амина всегда была с характером. Это хорошо, правда?

Алексей кивнул, не отводя от меня взгляда. Его глаза были спокойными, почти доброжелательными, но в глубине них было что-то, что заставляло кожу покалывать. Он взял бокал с водой, медленно покрутил его в пальцах и продолжил тем же ровным, приятным голосом:

— В новом доме важно чувствовать себя комфортно. Мы все здесь для того, чтобы жить спокойно и обеспеченно. Главное — взаимопонимание и уважение друг к другу. Я уверен, мы найдём общий язык.

Его слова звучали так грациозно, так по-семейному, что со стороны могло показаться, будто это обычный ужин в обычной благополучной семье. Но я слышала подтекст. Каждое «взаимопонимание» и «уважение» было тонким напоминанием о том, что он сказал мне наедине. Он не угрожал. Он просто… устанавливал рамки. Красиво. Утончённо. Так, что только я понимала настоящий смысл.

Мама кивала, счастливо улыбаясь. Для неё всё было прекрасно: он зарабатывает деньги, а мы живём спокойной, обеспеченной жизнью. Все счастливы. Она даже не замечала, как Алексей смотрит на меня — спокойно, но с холодной оценкой.

Я молчала, чувствуя, как внутри кипит ненависть. Алексей продолжал есть, изредка бросая на меня взгляды — вежливые, почти заботливые. Но я видела в них то, что скрывалось за этой маской. Он знал, что я всё поняла. И знал, что я ненавижу его за это.

— Как тебе комната? — спросил он вдруг, повернувшись ко мне с лёгкой улыбкой. — Мария показала всё? Если чего-то не хватает или хочешь изменить — скажи. Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя как дома.

Его голос был тёплым, почти отеческим. Но я слышала скрытый смысл: «Ты здесь по моей милости. И я решаю, что тебе нужно».

— Комната красивая, — ответила я спокойно. — Спасибо.

— Рад, что тебе нравится, — он кивнул, продолжая есть. — В этом доме важно, чтобы всем было комфортно. Особенно тебе. Ты теперь часть нашей семьи.

Слово «семья» он произнёс так естественно, так красиво, что мама улыбнулась ещё шире. Но я почувствовала, как по спине пробежал холод. Это была не семья. Это была клетка, обитая бархатом.

Ужин продолжался. Алексей говорил мало, но каждое его слово было продуманным. Он спрашивал меня о школе, о книгах, о том, чем я люблю заниматься. Всё звучало вежливо, заботливо. Но за каждым вопросом стоял контроль. Он изучал меня. Оценивал. Составлял досье.

— Ты любишь читать, — сказал он однажды, когда официантка сменила тарелки. — Это хорошо. Книги развивают ум. Главное — выбирать правильные. Те, которые помогают понимать мир таким, какой он есть.

Я кивнула, но внутри всё кипело. «Правильные». Он уже решал, что мне читать.

Мама была в своей стихии — улыбалась, рассказывала о планах на ближайшие дни, о том, как они с Алексеем поедут в театр или на выставку. Она была счастлива. Для неё он зарабатывал деньги, а мы жили спокойной, обеспеченной жизнью. Всё было идеально.

А я сидела напротив него и чувствовала, как ненависть медленно, но верно заполняет меня. Он был вежливым. Грациозным. Белым и пушистым на поверхности. Но я видела тьму за этой маской. И знала, что эта тьма уже начала меня душить.

Ужин уже шёл какое-то время. Мама оживлённо рассказывала о планах на ближайшие дни. Я сидела напротив Алексея и молчала, чувствуя, как ненависть медленно заполняет меня. Он был вежливым. Грациозным. Но я видела тьму за этой маской.

Алексей отложил вилку, взял бокал с водой и посмотрел на меня с мягкой улыбкой.

— Амина, ты очень тихая сегодня, — сказал он спокойно, почти заботливо. — Устала с дороги? Или просто привыкаешь к новому дому? Не стесняйся. Здесь ты можешь говорить всё, что думаешь. Мы же теперь одна семья.

Его слова были такими тёплыми, такими правильными. Но я слышала в них скрытый смысл. Он напоминал мне о нашем разговоре наедине. О правилах. О границах.

— Я привыкаю, — ответила я тихо. — Спасибо.

— Это хорошо, — он кивнул. — Если что-то не устраивает — говори сразу. Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя с каждым днём в этом доме всё лучше и лучше. Это важно для всех нас.

Каждое его «мы» и «для всех нас» было как удавка. Он включал меня в «семью», но на своих условиях. Мама улыбалась, кивая, а я чувствовала, как воздух в комнате становится всё тяжелее.

Алексей продолжал есть, но я видела, что он не закончил. Через несколько минут он снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Амина, — сказал он мягко, — в таком доме, как наш, важно понимать своё место. Ты получаешь всё: красивую комнату, еду, безопасность. Многие девочки в твоём возрасте об этом только мечтают. А ты уже здесь. Это большая удача.

Его голос был ласковым, почти отеческим. Но каждое слово было рассчитано, чтобы напомнить мне, кто я здесь. Зависимая. Благодарная. Под его крылом.

— Я понимаю, — ответила я, стараясь держать голос ровным.

— Это хорошо, — он улыбнулся. — Многие в твоём положении начинают капризничать, требовать больше, чем им дают. А ты, кажется, умнее. Ты понимаешь, что всё это — благодаря нам. Благодаря тому, что твоя мама сделала правильный выбор. И ты теперь тоже часть этого выбора.

Мама кивнула, счастливо соглашаясь. Для неё это звучало как забота. Для меня — как напоминание о моей зависимости.

Алексей продолжал, всё так же мягко:

— Ты молодая. Красивая. У тебя вся жизнь впереди. Но в этом мире важно не забывать, кто даёт тебе эту жизнь. Кто обеспечивает тебе крышу над головой, еду на столе, возможность учиться. Без этого… всё может очень быстро измениться. Не так ли?

Он говорил это так грациозно, так естественно, что со стороны могло показаться, будто он просто даёт жизненный совет. Но я слышала настоящее послание: «Ты зависишь от меня. Полностью. И если ты забудешь об этом — я напомню».

Я сжала кулаки под столом. Ненависть жгла горло.

— Я понимаю, — сказала я снова, но голос был чуть хриплым.

— Вот и отлично, — он улыбнулся. — Я рад, что мы понимаем друг друга. В нашей семье все должны быть на одной волне. Это делает жизнь спокойной и счастливой. Для всех.

Мама кивала, а я чувствовала, как меня медленно, но верно душат этой «заботой». Он не кричал. Не угрожал. Он просто напоминал. Грациозно. Красиво. И от этого становилось ещё страшнее.

Я больше не могла сидеть за этим столом. Не могла смотреть на его спокойное лицо, на его улыбку, за которой пряталась полная власть надо мной и над мамой.

Я резко встала. Стул отъехал с громким скрипом.

— Я… не голодна, — сказала я тихо. — Пойду на улицу.

Мама удивлённо посмотрела на меня:

— Амина, что с тобой? Ужин же только начался…

Но я уже шла к двери. Алексей не остановил меня. Он просто смотрел мне вслед с той же мягкой улыбкой. Но я знала — он всё видел. И запоминал.

Я вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и свежий, с лёгким запахом мокрой травы и жасмина. Я шла быстро, почти бегом, словно хотела убежать от того удушающего ужина. Сердце колотилось где-то в горле, кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони. Я ненавидела его. Ненавидела этот дом. Ненавидела эту фальшивую улыбку, за которой пряталась полная власть.

Терраса вела в сад. Я шла по каменной дорожке, освещённой мягкими фонарями, которые бросали на землю длинные тени. Вокруг было тихо — только шелест листьев и далёкий шум города за забором. Сад был идеальным, как на картинке: аккуратно подстриженные кусты, клумбы с цветами, которые даже ночью пахли сладко и приторно. Всё здесь было слишком красивым. Слишком правильным. Как и сам Алексей.

Я свернула к бассейну. Вода в нём светилась мягким голубым светом изнутри, отчего всё вокруг казалось нереальным, словно я попала в чей-то чужой сон. Шезлонги стояли ровными рядами, на одном из них лежал забытый плед. Я села на край шезлонга, поджала ноги под себя и обхватила колени руками. Кроссовки тихо скрипнули по пластиковой поверхности. Это был единственный звук, который принадлежал мне.

Вода в бассейне была абсолютно спокойной. Она отражала звёзды и мои мысли вперемешку. Я смотрела в эту искусственную голубую бездну и пыталась понять: кто я теперь? Девочка, которая потеряла отца, друзей, дом? Или новая Амина, которую пытаются вписать в этот идеальный мир?

Где-то там, внутри дома, мама смеялась вместе с Алексеем. А здесь была только тишина и редкие всплески воды от лёгкого ветерка. Мне хотелось быть сильной, но вместо силы приходила злость. Злость на то, как он говорил со мной — так вежливо, так заботливо, а на самом деле душил каждым словом. Злость на маму, которая ничего не видела. Злость на саму себя — за то, что я здесь, за то, что не могу просто встать и уйти навсегда.

Я била носком кроссовка по краю шезлонга — слишком резко. И вдруг заметила, как что-то блеснуло в траве у самого бортика бассейна. Маленький металлический предмет почти скрыт между плиткой и стеблем жасмина. Он явно был здесь не случайно.

Я наклонилась ближе, осторожно подбирая его пальцами. Это была арбалетная пуля. Тяжёлая, холодная, с чёткой маркировкой «1985». Точно такие показывали нам на ОБЖ. Дорогая серия. Маленькая, но весомая вещь, которая несла в себе целую историю.

Откуда она взялась здесь? Кто мог её оставить? Случайность? Или предупреждение?

Я перебирала пальцами холодный металл. Ощущение было странным — будто эта пуля ждала именно моего прикосновения. Неужели это случайность? Или кто-то специально оставил её здесь, чтобы я нашла?

В голове мгновенно возникло лицо Алексея — его ровные движения за столом, прищуренные глаза, когда он говорил о «правильных» книгах и «взаимопонимании». Может быть, этот дом действительно другой ночью, чем днём? Что скрывают эти идеально чистые фасады?

А если Алексей вовсе не тот, кем хочет казаться? Иногда загадка спасает лучше любого оружия — просто потому, что ты вовремя перестал верить словам.

Я спрятала пулю в ладонь, словно секрет, который ещё долго будет жечь кожу сквозь все слои ткани. И подумала: «А вдруг я права? Может быть, опасность куда ближе, чем кажется…»

Эта мысль осталась со мной дольше всех других — долго после того, как свет бассейна начал тускнеть вместе с уходящей ночью.

Я сидела у бассейна ещё долго. Ноги поджаты под себя, платье чёрной тенью лежит на шезлонге. Вода отражала звёзды, а я отражала свои мысли — тёмные, тяжёлые, полные ненависти и решимости. Перстень отца в комнате казался единственным тёплым пятном в этом ледяном мире.

Я не знала, что будет дальше. Но знала одно: я не сломаюсь. Даже если этот дом, этот человек и вся эта фальшивая «семья» будут душить меня каждый день.

Глава 3

Отец умер 12 августа.

Мой мир перевернулся в тот день. Всё до того дня было одним сплошным светом, всё после — чёрной, удушающей пустотой. Я помню каждую минуту того дня: как мама кричала в коридоре, как приехали врачи, как они вышли из кабинета отца с пустыми лицами и сказали: «Остановка сердца». Просто. Будто это объясняло всё. Будто это могло объяснить, почему человек, который всегда был моей опорой, вдруг просто перестал дышать.

Я сидела в своей комнате и смотрела на стену. Книга лежала на коленях, но буквы расплывались перед глазами. Отец всегда говорил мне: «Читай, Амина. Книги — это то, что никто не отберёт». Теперь у меня осталась только эта книга и пустота в груди, которая жгла, как открытая рана.

Я любила отца. Очень. Он был не просто родителем — он был человеком, который всегда был рядом. Когда мама уставала или злилась на жизнь, он брал меня за руку и уводил гулять. Мы ходили по старым дворам, ели мороженое и говорили обо всём на свете. Он рассказывал мне о своей работе, о том, как важно быть сильным и честным. «Мир жестокий, Амина, — говорил он. — Но ты должна быть сильнее него». Я верила ему. Я всегда верила.

Теперь его нет. И мама уже нашла себе нового мужчину.

Первые два дня после смерти отца мама плакала по-настоящему. Она сидела на кухне, закрыв лицо руками, и повторяла: «Как же так… Как же так…» Я обнимала её, и мы молчали вместе. Мне казалось, что мы хотя бы в этом горе вместе. Что это нас не сломает. Что мы сможем пережить это, как раньше переживали всё.

А потом, на третий день, всё изменилось.

Я услышала её голос из кухни — тихий, но уже другой. Она говорила по телефону. Смеялась. Не громко, но это был смех. Я замерла в коридоре, прижавшись к стене. Этот смех резал меня, как нож. Как она могла? Как она могла смеяться, когда отец ещё не остыл в могиле?

— Да… Нет, ты что… Конечно, я понимаю… Спасибо, что позвонил…

Имя Алексей я услышала впервые именно тогда. Мама говорила с ним так, словно он уже был частью её жизни. Словно отец умер не три дня назад, а три года назад.

Я вернулась в комнату и села на кровать. За окном сиял закат, я смотрела на него и думала: как быстро она нашла себе ухажёра. Как быстро решила, что можно жить дальше. Как быстро предала память об отце. Как быстро предала меня.

Я слышала, как мама продолжает общаться с ним. Звонки становились всё чаще. Она говорила с ним тихо, но я ловила обрывки фраз: «Да, я тоже скучаю…», «Конечно, приеду…», «Ты такой заботливый…». Иногда она включала видеозвонок. Однажды я случайно увидела его на экране — высокий, уверенный, с холодным взглядом. Он улыбался маме, но мне показалось, что эта улыбка скрывает что-то тёмное. Я быстро ушла в свою комнату, но образ осталось в голове. Этот человек уже занял место моего отца. И мама позволила ему это.

Потом мама начала уезжать к Алексею. Сначала на вечер, потом на ночь. Она говорила: «Амина, всё у нас будет хорошо. Алексей — надёжный человек. Он заботится о нас». Я кивала, но внутри всё сжималось. Я знала, что она уже выбрала. Выбрала новую жизнь вместо памяти об отце.

Я сидела в комнате и вспоминала, как отец обнимал меня, когда мне было страшно. Как он говорил: «Я всегда буду с тобой». А теперь его нет. И мама уже спит в чужой постели. В постели человека, которого я даже не знаю. Человека, который появился так быстро, что у меня в голове не укладывалось.

Я ненавидела её за это. И ненавидела себя за то, что не могу её ненавидеть по-настоящему. Она моя мама. Она тоже страдала. Но почему так быстро? Почему она не могла хотя бы месяц побыть в горе? Почему она так легко нашла себе нового мужчину?

Потом начались скандалы. Я кричала, что она предает отца. Мама плакала и говорила, что жизнь продолжается. Что Алексей — это шанс для нас обеих. Что я должна понять. Я не понимала. Я ненавидела. Я кричала. А потом мы переехали.

Алексей и мама расписались по-тихому. Без гостей, без объявлений, почти тайно. Просто поставили подписи — и всё. Теперь он официально стал моим отчимом.

Теперь я здесь. В доме Алексея. В доме человека, который занял место моего отца. И я не знаю, как жить дальше.

Я сидела в своей комнате, всё ещё с книгой на коленях, когда дверь снова открылась. Вошла мама. Она выглядела отдохнувшей, в новом платье, с лёгким макияжем. Улыбка на её лице была мягкой, почти виноватой.

— Доченька, — сказала она тихо. — Сходи в магазин, купи себе что-нибудь. Вещи у тебя старые, изношенные. Надо возвращаться к комфорту. К нормальной жизни.

Я подняла взгляд. Внутри всё сжалось от обиды.

— Мам, я не хочу. Мне не нужно ничего.

Мама подошла ближе, села на край кровати и взяла меня за руку.

— Амина, пожалуйста. Это не для меня. Это для тебя. Ты заслуживаешь лучшего. Алексей хочет, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Он дал карту. Возьми, посмотри. Просто прогуляйся.

Я молчала. Ненависть к этой ситуации жгла внутри, но я не хотела срываться. Не хотела снова кричать.

— Я не хочу тратить его деньги, — сказала я наконец. — Мне достаточно того, что есть.

Мама вздохнула, но улыбнулась, пытаясь разрядить момент.

— Ну хоть тушь и блеск для губ возьми. Девушке без этого никак. А то ходишь как серая мышка. Алексей не обидится, поверь. Он сам предложил.

Я посмотрела на неё. В её глазах была надежда, что я соглашусь. Что я приму эту новую жизнь. Я не хотела её расстраивать. Не хотела снова ругаться.

— Ладно, — сказала я тихо. — Только самое необходимое.

Мама улыбнулась, поцеловала меня в щёку и вышла. Я взяла карту, которую она оставила на тумбочке, и спустилась вниз. У подъезда уже ждал Владимир.

— Куда едем? — спросил он спокойно, открывая дверь машины.

— В центр. Просто посмотрим, — ответила я.

Машина тронулась. Владимир вёл её уверенно, молча. Я смотрела в окно и думала о отце. О том, как он бы никогда не позволил мне тратить деньги чужого мужчины. О том, как быстро мама забыла его.

Мы объехали несколько торговых центров. Я ходила по этажам, смотрела на витрины, но ничего не нравилось. Всё казалось чужим. Слишком ярким. Слишком дорогим. Я купила только тушь и блеск для губ. Больше ничего. Мне не хотелось тратить его деньги. Не хотелось чувствовать себя обязанной.

Владимир ходил со мной каждый раз «для безопасности». Когда мы подошли к машине, он положил мой маленький пакетик покупок в машину и открыл дверь, но я не села сразу. Я посмотрела на него.

— Владимир, можно просто пройтись по улицам? Не по торговым центрам. Просто по городу.

Он на секунду замялся, но кивнул.

— Конечно.

Мы пошли по улицам. Я шла медленно, смотрела на дома, на людей, на обычную жизнь Москвы. Владимир шёл рядом, молча, профессионально держа дистанцию.

— Владимир, — сказала я наконец. — Вы давно работаете у Алексея?

Он посмотрел на меня, чуть прищурившись.

— Довольно давно.

— И как он? — спросила я. — Как человек?

Владимир молчал несколько секунд, потом ответил нейтрально:

— Хороший работодатель. Требовательный. Но справедливый.

Я почувствовала, что он не хочет говорить. Но я продолжала.

— А семья? У него большая семья? Или только мы теперь?

Владимир вздохнул, но всё-таки расслабился чуть-чуть.

— Была большая, многих не стало.

Я кивнула. Мы шли дальше. Улицы становились тише, ближе к жилым кварталам.

— А бизнес? — спросила я тихо. — Он занимается только строительством или есть что-то ещё?

Владимир остановился на секунду, посмотрел на меня.

— Есть ещё бизнес, — ответил он коротко. — Семья Соловьёвых всегда умела держаться на плаву.

Я повернулась к нему. Намёк был тонким, почти случайным. Но я поймала зацепку. Соловьёвы. Фамилия Алексея. Я ничего не знала о его прошлом. Только то, что он появился в нашей жизни слишком быстро.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

Владимир посмотрел в сторону.

— Не всегда всё решается просто. Иногда вопросы решаются намного жёстче. Главное — не лезть, куда не надо.

Я промолчала. Зацепка осталась в голове. Что-то тёмное. Что-то, что я должна узнать.

Мы продолжили идти. Я чувствовала, как Владимир расслабляется в моей компании. Он начал говорить чуть больше — о погоде, о Москве, о том, как меняется город. Но я уже знала: за всем этим скрывается что-то большее. И я собиралась это узнать.

Мы дошли обратно до машины. Сели. Решили ехать домой. Машина тронулась, и я смотрела в окно, пытаясь собрать мысли. Но вдруг заметила небольшую библиотеку в старом здании. Она выглядела уютно и по-домашнему — не огромный современный комплекс, а именно то место, где хочется задержаться.

Я заметила её через окно машины и внезапно сказала:

— Владимир, останови, пожалуйста. Я схожу одна, быстро посмотрю и приду.

Владимир кивнул и припарковался. Я попросила его подождать в машине — хотела побыть одна. Он не возражал. Я вышла и вошла в библиотеку.

Внутри было тихо и тепло. Запах старых книг, кофе и дерева. Полки тянулись до потолка, лестницы вели на разные этажи, где стояли удобные диванчики для чтения. Люди сидели, листали книги, кто-то тихо разговаривал. В углу была небольшая кафешка — несколько столиков, мягкие кресла, аромат свежесваренного кофе.

Я прошла по полкам, пальцами проводя по корешкам. Знакомые имена: Пушкин, Толстой, Достоевский. Классика, которую я любила. Потом современные авторы, исторические книги. Я бродила, как в тумане, пытаясь отвлечься от всего, что произошло за последние дни. А чуть дальше, в глубине зала, я заметила застеклённую комнату, похожую на аквариум. Там проходил живой подкаст. Люди сидели внутри, внимательно слушали, а снаружи царила тишина — стекло защищало остальных читателей от громких звуков. Голос был тихий из-за стекла, но чёткий.

Потом я подошла ближе к этой прозрачной комнате. Там мужчина средних лет, с седеющими волосами, рассказывал историю. Голос у него был завораживающий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Я остановилась у стекла и прислушалась.

— …и вот тогда-то всё и началось, — говорил он. — Вражда между семьями Кутузовых и Соловьёвых тянется уже давно. Но особенно остро она вспыхнула в семидесятых-восьмидесятых. В 1985 году Сергей Аркадьевич Соловьёв, глава одной из влиятельных семей, по глупости или в пьяном споре стал причиной того, что Егор Дмитриевич Кутузов умер. Поговаривают, Сергей Аркадьевич убил его не просто так, а с определённой целью.

Я замерла. Фамилия Соловьёв резанула слух. Я стояла, не в силах отойти.

Мужчина продолжал, голос его звучал почти гипнотически:

— Олег Егорович, сын погибшего Егора Дмитриевича, это просто так не оставил. В 1990 году Сергея Аркадьевича Соловьёва не стало. Тогда все думали, что это рак лёгких. Но все сведения сводились к тому, что лёгкие у него стали плохи после приёма Кутузова. И возможно, поговаривают, это произошло запланировано.

Были ещё люди, которые сидели на двух стульях. Например, Михаил Потёмкин. Он работал на Кутузова, но и бегал к Соловьёву. Двойная игра. Классика тех времён. Михаил Потёмкин был хитрым человеком, умел лавировать между двумя семьями, брал деньги от обеих сторон, передавал информацию, организовывал встречи. Он был тем, кто держал связь между ними, но в итоге сам стал жертвой этой вражды. Умер в этом году, 12 августа. Совпадение? Или судьба решила поставить точку.

Я слушала, не дыша. Потёмкин. Моя фамилия. Михаил Потёмкин. Мой отец. Я стояла, не в силах отойти. Это было слишком близко. Слишком реально. Я начала накручивать себя: а вдруг это не просто совпадение? Вдруг это связано? Вдруг я тоже часть этой истории? Но потом отогнала эти мысли. Просто история. Просто старые дела.

— А сейчас, — продолжал рассказчик, — у Кутузовых родилось два сына — Ярослав и Мирослав. Алексей Соловьёв не выскакивает. Вражда притихла, но не исчезла. Кто знает, может быть, эта война ещё продолжится. И наследница Потёмкина, единственная его любимая дочь Амина, будет ли она жертвой всех обстоятельств. Потому что, может быть, Потёмкин и умер, но, как говорят, за родительские долги расплачиваются дети.

Я оцепенела. Шок был таким сильным, что ноги подкосились. Я стояла на ступенях, не в силах сделать ни шагу. Всё, что я только что услышала, обрушилось на меня тяжёлым, удушающим грузом. Отец сидел на двух стульях — работал и на две семьи. Он работал на Олега Егоровича Кутузова, но бегал и к Сергею Аркадьевичу Соловьёву. Брал деньги от обеих сторон, передавал информацию, лавировал между ними, как настоящий мастер двойной игры. И умер… его смерть в августе этого года — это не случайность и не естественный конец. Внезапно всё получило подтверждение.

А теперь ещё и я. Наследница. Единственная дочь. Меня может ждать то же самое? Меня просто так не оставят? Я боялась даже думать об этом. А что, если Алексей Соловьёв, мой отчим, всё это время играл мной через маму? Использовал нашу семью, чтобы получить какую-то выгоду, закрыть старые долги или, наоборот, продолжить эту тихую войну? Так много вопросов и так мало ответов. Почему мама никогда ничего не рассказывала? Насколько глубоко она сама в этом замешана? И что теперь делать мне? Бежать? Спрашивать напрямую? Или продолжать притворяться, что ничего не знаю?

Руки дрожали. В голове крутилось каждое слово старика: 1985 год, 1990 год, исчезнувшие отцы, затаившаяся вражда. Сыновья — Ярослав, Мирослав. Алексей Соловьёв. Её отчим. Всё, что я думала, было историей чужих людей, вдруг оказалось историей её собственной. Я не знала, как это принять. Как это переварить. Я пыталась дышать ровно, но воздух казался тяжёлым. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то торопился, а она стояла неподвижно, будто её приковало к месту. В голове снова звучал голос рассказчика: «А кто знает, может быть, эта война ещё продолжится.»