Вентура

Я: Полиция ищет тебя. Лучше остановись сейчас, пока не поздно. Наверняка они уже подумали, что хорошо бы запереть тебя за решетку на пару лет.

Вентура: Пусть подумают, прежде чем подумать.

Я: Тебе вообще все равно? Отбитый что-ли?

Вентура: Ник Свон завтра в 7:24 будет размазан по шпалам. До этого времени осталось 9 часов 18 минут.

Я: По-моему, ты путаешь меня с кем-то, кто верит в сказки. В это время я сплю или завтракаю. У меня свои планы.

Вентура: Планы отменяются.

Я: Хорошее у тебя развлечение – пугать людей через интернет.

Вентура: Твоя самоуверенность убьет твоего друга.

Я: Мне все равно. Продолжай нести свою чушь. Я не буду в этом участвовать.

Вентура: Уверен? На сто процентов? Готов поставить жизнь Ника на то, что я вру?

Я: Да.

Вентура: Ок.

Меня охватило острое желание встать и плотно закрыть шторы. Обернувшись к окну, я увидел лишь темный лес, погруженный в ночную тишину. Ни души вокруг, все застыло, включая деревья. Я вспомнил, что в школе все совсем иначе. Там следить за кем-то, пожалуй, проще. Постоянное движение, толпа учеников, переходящих из класса в класс, – кажется, будто легко затеряться в этом потоке. В толпе можно не заметить пристального взгляда, направленного именно на меня. Мысль о том, что за мной могли наблюдать, заставила меня задернуть тяжелые портьеры и выключить лампу.

Я натянул одеяло с головы до ног, пытаясь отгородиться от внешнего мира, но звуки все равно проникали внутрь. Сначала за окном раздался лай бродячих собак. Затем он сменился отдаленным гулом, за которым последовал глухой грохот. Наступила пауза, которую заполнило ровное жужжание, возможно, от проехавшей машины. Потом снова воцарилась тишина. Лежа в темноте, я продолжал обдумывать личность Вентуры. По словам директора, полиция уже ищет владельца аккаунта. Отделается ли он простым штрафом за свои угрозы? Сомневаюсь. Как и сказал Фокс, наилучший вариант – не придавать ему значения.

9

С утра я проснулся раньше обычного. Сон как будто испарился сам собой, и я, не раздумывая, встал и спустился на кухню. Там была мама, которая стояла у окна, ловко собирая волосы в хвост.

– Где папа? – спросил я, хотя какая-то часть меня уже знала ответ.

– Уехал рано утром.

– Уже? Так быстро?

Я хотел выразить недовольство, но увидел Андера и замолчал. Он вошел на кухню и скользнул по мне оценивающим взглядом.

Мама, закончив с прической, куда-то вышла, и мы остались с ним один на один. Мы сели за стол друг напротив друга. Он неторопливо отпил из своей кружки. Я, чтобы занять руки, насыпал в чай ложку сахара. Он достал поджаренный кусочек хлеба. Я начал размешивать сахар, хотя в этом уже не было нужды. Он взял нож и отрезал ветчину. Я все так же мешал. Наконец, он закончил завтрак, встал, помыл кружку и поставил ее сушиться на место. Затем, не сказав ни слова, не кивнув и не взглянув в мою сторону, Андер развернулся и вышел из дома.

Я выпил чай, который уже остыл и оставил посуду на столе. Мне нужно было в Бретли-Хилл.

До школы добрался на «ауди». Воздух на улице был пасмурным и прохладным, он плотно обволакивал кожу, словно влажная марля. Такая погода не обещала ничего, кроме промозглого дня. Припарковавшись у тротуара, я поторопился к входу, надеясь поскорее скрыться от этого влажного холода. Меня кто-то окликнул. Обернувшись, я понял, что это был Алекс.

– Привет, – произнес он.

– Привет. В чем дело?

– Брукс сказал, ты был единственным, кто в открытую или косвенно не обвинял меня.

– С чего мне обвинять? Я не видел, чтобы ты кого-то убивал.

– Рад, что хоть кто-то так думает. Остальные наши одноклассники, кажется, уже вынесли вердикт. Взять хотя бы твоих друзей, Ника и Сэма, – он прикоснулся пальцем к рассеченной губе. – Видишь их вчерашний аргумент? Ник сказал, что таким, как я, не место в школе. Что я должен «исчезнуть», чтобы всем стало легче.

– И что ты хочешь от меня? – я, наконец, посмотрел на него. – Мне и своих проблем хватает. Разбирайся сам.

– Я пытаюсь, – Алекс вздохнул и кивнул в сторону парковки, где стоял «ягуар». – Видишь регистратор на лобовом стекле? Он был включен и заснял все: как они подошли, что говорили, и чем это закончилось. У меня теперь есть четкое видео, на котором твои друзья занимаются откровенным насилием и угрозами. Я не хочу идти с этим к директору или тем более в полицию. Я не крыса. Но они не оставляют мне выбора. Если я сдам эту запись, Нику и Сэму мало не покажется – учитывая, что у них уже есть условные сроки за прошлые выходки. Единственное, чего я хочу – чтобы они отстали. Ты можешь помочь. Поговори с ними. Тебя они послушают. Для тебя это просто разговор, а для меня – возможность окончить эту школу.

– Ник сам у себя на уме, а Сэм у него на поводу. Я не волшебник, чтобы их переубедить.

– Думаешь, мне приятно приходить к тебе с этим? Зная, что ты один из немногих, кто… – он запнулся, подбирая слова, – кто не смотрит на меня, как на прокаженного. Но что мне делать? Меня позавчера заперли в туалетной кабинке. А неделю назад Сэм «случайно» вылил на меня кофе, сказав, что в следующий раз это может быть что-то погорячее.

– Они меня не послушают, – прошипел я отворачиваясь. – Ник уверен на все сто, что ты виноват в смерти Джейн.

– А ты в это веришь?

– Какая разница?

– Разница есть. В первую очередь для меня. Так веришь или нет?

– Два года назад ты не смог разрезать жабу на уроке биологии. Хотя она уже была мертва. Думаешь, я могу считать тебя убийцей?

– Тогда помоги мне.

Я хотел ответить, что-то вроде «отвяжись» и закончить на этом. В кармане завибрировал телефон, и я на мгновение отвлекся, чтобы прочитать сообщение:

Вентура: Ищешь друзей среди подозреваемых? Так держать. А теперь слушай: у Алекса Белла есть то, что мне нужно. Войди к нему в доверие и, возможно, ты сможешь это получить. А если не сможешь, то тебе же хуже. Просто делай то, что я говорю, и с твоими друзьями ничего не случится.

Я обернулся и внимательно осмотрелся. Вокруг толпилось много народу: кто-то спешил по своим делам, кто-то болтал по телефону. И среди всей этой суеты кто-то точно наблюдал за мной и Алексом, сохраняя безопасную дистанцию. Этот невидимый наблюдатель, судя по всему, прямо сейчас строчил сообщение.

И вот оно пришло. Кто-то писал про Алекса и требовал, чтобы я что-то у него забрал. Полная чушь. Первая мысль: а не сам ли Алекс это подстроил? Мог заранее настроить отложенную отправку, чтобы сбить меня с толку и отвести от себя подозрения. Но, сколько ни думай, я пришел к одному: в конечном счете мне было все равно. Я быстро набрал ответ и отправил:

Я: Вчера я тебе все сказал. Отвали.

Я поднял глаза и снова посмотрел на Алекса. Он терпеливо ждал, пока я отвечу на сообщение и переключусь на него.

– Дай мне запись, – сказал я.

– Зачем? Чтобы удалить? Или чтобы отдать им?

– Чтобы убедиться, что она существует.

– Хорошо. Я покажу ее тебе, но не здесь.

– А где?

Алекс немного подумал и сказал:

– Я покажу ее дома. Только там.

Я кивнул в ответ, не задавая лишних вопросов. Причины его осторожности были мне ясны и без слов. Его машина, припаркованная на общем дворе, была не самым надежным местом для такого разговора. Возможно, он опасался, что нас могут увидеть вместе в его «ягуаре». Случайный свидетель мог породить ненужные вопросы. А возможно, он просто не доверял никому и ничему рядом со стенами Бретли-Хилл.

Ехать в дом к тому, кого все считали виновным в чудовищном поступке, было безумием – это могла быть ловушка. Но отказ был равен предательству Ника – я оставил бы его судьбу на волю случая и Алекса с его доказательствами. Согласие было единственным шансом взять ситуацию в свои руки.

– Ладно, – коротко бросил я. – Когда?

– Сейчас.

10

Мы доехали, и я увидел, где живет Алекс. Раньше я мог только догадываться, но теперь все стояло передо мной, большое и настоящее.

Его дом был внушительным – не просто коттедж, а солидное двухэтажное здание с аккуратным фасадом и высокими окнами. Все здесь говорило о деньгах, и говорило громко. Я и раньше знал, что его родители не бедствуют – хотя бы по тому самому «ягуару», на котором Алекс разъезжал по городу.

Мы вошли внутрь. Воздух пах средствами для уборки, едва уловимо, как в гостинице. В прихожей лежал паркет, отполированный до зеркального блеска, а не линолеум, как у большинства. Алекс не стал задерживаться в гостиной или предлагать чай – он кивнул, давая понять, что идем дальше, и провел меня через несколько комнат вглубь дома.

– Родителей нет?

– Мои родители едва в курсе, что я вообще жив.

– В смысле? – я не понял, шутит он или говорит всерьез.

– Укатили в Австрию полгода назад. Купили там дом с видом на Альпы. Больше не возвращались. Но я совершеннолетний. Так что с юридической точки зрения все нормально. Дом оплачен, счета приходят, карточка пополняется. Уборщица приходит раз в неделю, чтобы пыль протирать. Все по расписанию. Как в отеле, только без шведского стола. Можешь не беспокоиться, что нас кто-то потревожит, – добавил он. – Здесь, по сути, никого нет. Кроме меня и теперь – тебя.

Потолок в его комнате был обвешан гирляндой. Она шла по всему периметру, повторяя линию стыка стен и потолка, как яркий светящийся контур. На письменном столе лежала еще одна гирлянда. Черный провод свисал со стола и петлял по полу, а вилка без дела валялась рядом с розеткой.

– Зачем она тебе? Сейчас не Рождество, – сказал я.

– Чтобы хоть чем-то себя занять.

– И что ты с ней делаешь?

– Лампочка перегорела. А какая – не знаю. Поэтому я по очереди откручиваю каждую колбу и на ее место ставлю рабочую. После каждой замены включаю гирлянду в розетку. Как только гирлянда загорится, это будет значить, что я нашел нужный патрон и заменил его. Я прошел уже лампочек пятьдесят, но пока этого не произошло, – сказал он. – Вот такое занятие для рук.

– Странное занятие, – заметил я, просто чтобы поддержать разговор.

– А что странного делаешь ты?

– Я среднестатистический подросток. Я не делаю ничего странного.

– Если ты среднестатистический, как ты выразился, – он повернулся ко мне, – то ты обязан делать странности. Иначе не проходишь по возрасту.

Вопрос был не сложный, но я немного подумал. Не о том, прав ли он, а о том, стоит ли рассказывать. Иногда идея кажется тебе абсолютно нормальной, пока ты не произнесешь ее вслух.

– Иногда я наделяю вещи и события их вероятной биографией.

– Чего?

– Ну, смотрю на вещь и придумываю ей прошлое и будущее. Вот твой «ягуар», например. Мы верим, что жизнь машины начинается в тот момент, когда мы поворачиваем ключ в замке зажигания и увозим ее из салона. Но это не так. Это все равно что считать, что жизнь человека начинается с того дня, когда он с тобой знакомится. У него под капотом целая история, о которой ты не знаешь. Ты понимаешь через сколько прошла эта машина, перед тем, как попасть к тебе в руки? До этого она полгода простояла в салоне, и ее дверьми хлопнули ровно сто тридцать семь раз. На ее сиденье садился мужчина, который долго крутил руль, представлял себя на трассе, а потом купил «порше». А до этого ее изготовили на заводе в Великобритании. Но перед этим она была просто грудой металла. Ее везли в трюме корабля, который шел из Бразилии. А до корабля «ягуар» был частью скалы. Глыбой руды в глубоком карьере, где работали люди. Один из них, может быть, в обеденный перерыв прислонился к ней спиной, пока ел бутерброд. Это было первое человеческое прикосновение в жизни этой будущей машины. Все эти фрагменты – скала, корабль, завод, салон, тридцать семь несостоявшихся владельцев – все они существуют в твоем автомобиле.

– И что с того?

– Ничего. Абсолютно ничего. Это просто мысли. И ничего больше.

– А, я понял. Ты просто слишком много переварил той ерунды, которую мистер Филлер скармливает нам на литературе. «О, вглядитесь в сущность вещей!» Не, слушай, я вот вглядываюсь в этот пульт от телевизора. Его глубокая биография – это то, что я не мог найти его два дня, а он, оказывается, все это время лежал под котом. Этот жиртрес может не вставать с места неделями, если его миску не трогать, – Алекс сделал паузу. – Но это же неправда. То, что ты думаешь об этих вещах.

– Дело не в том, правда это или нет. Потому что все, что мы думаем о чем-либо – это неправда. Мы никогда не знаем правды, а знаем только то, что решаем о них подумать.

– Ладно, – сказал он. – Допустим. А что насчет гирлянды? – он ткнул пальцем в сверкающие лампочки на потолке. – Какая у нее вероятная биография?

– Возможно, – начал я, – она провела предыдущую жизнь в рождественском украшении большого универмага и видела тысячи восторженных лиц. А теперь она здесь, в твоей комнате, и ей приходится мириться с тем, что ты повесил ее под потолком, и часто забываешь включать. Может, она скучает по тому шуму и блеску. А может, наоборот, ей нравится покой.

Алекс поднял одну бровь. Он не выглядел насмешливым, скорее заинтригованным.

– Ты думаешь, у этих вещей есть душа?

– Нет, – ответил я. – Я думаю, у них есть контекст. Как у людей. Ты же не просто Алекс. Ты сын своих родителей, друг своих друзей, ты сумма всего, что с тобой случилось.

– А возможно, что это окажется правдой? Ну, то, что я о них подумаю.

– В целом, в этой стране возможно все. Только если это не поднятие зарплаты.

– Ладно, – он вздохнул. – Это достаточно странно. Ты принят.

– Куда?

– В мой клуб «сдвиг по фазе».

– Правила есть?

– Членство бесплатное, но есть условие: не быть Ником Своном.

– С этим я справлюсь. А есть еще члены клуба?

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Значит, я первый? – уточнил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не как жалость.

Он кивнул, глядя в пол, а потом резко поднял голову, и в его глазах вспыхнула новая идея.

– Правило номер два, – объявил он. – Мы должны заниматься делом. Не говорить, а делать.

– А правило «не быть Ником Своном»?

– То было вступительное. Оно уже не важно. Теперь важно правило номер два. И номер три.

– И каков же он, номер три?

– Правило номер три, – Алекс выдержал драматическую паузу, щелкая выключателем, так что комната погрузилась в темноту, освещенную лишь мерцающими огоньками. – Раз уж ты теперь официальный член, то должен пройти обряд инициации.

– Обряд? – я с некоторой тревогой посмотрел на гирлянду, словно ожидая, что сейчас придется с ней танцевать или давать ей клятву верности.

– Ты должен признать одну вещь, – сказал он.

– Какую?

– Что этого разговора не было.

– То есть?

– Именно так. Я сказал, что напишу заявление на Свона, а ты меня отговорил. Но ты не приезжал ко мне домой и не разговаривал со мной. Ты просто… почувствовал, что я этого не сделаю. Или я передумал сам. Неважно. Этого разговора не было.

Я ждал, что он продолжит и объяснит, а он ждал, что я спрошу сам. И я спросил:

– Почему?

– Потому что, если я напишу заявление, все станет официальным. А официальное – это когда начинают жалеть. Когда учителя смотрят как на жертву. Когда Ник получит наказание, но все равно останется Ником Своном – с его свитой, с его репутацией и правом быть тем, кто он есть.

– Значит, ты не будешь писать заявление?

– Тебя волнует только это?

– Нет.

– Да, – не согласился Алекс. – Ты здесь для того, чтобы не влетело твоим друзьям.

– Не совсем так. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе то, что ты и так понимаешь, но не делаешь. Ты боишься стать в этой истории «жертвой Свона». Надпись на лбу, которую не стереть. И ты прав. После заявления ты навсегда будешь тем парнем, которого избил Ник Свон. А он – тем парнем, который тебя избил. И все.

– И что предлагаешь?

– Если хочешь, чтобы эта надпись была не про жертву, а про что-то другое, то и действовать нужно иначе.

– Например?

– Например, перестать быть мишенью.

Он резко встал и прошелся по комнате.

– О, отлично! Спасибо, капитан Очевидность! Я просто возьму и перестану. Может, еще каратэ изучу за одну ночь?

– Нет, – я тоже поднялся. – Речь о том, чтобы он потерял к тебе интерес. Такие как Ник, Сэм и остальные питаются страхом и вниманием. Ты даешь им и то и другое. Ты скрываешься, угрожаешь заявлением… это все – реакции. Сейчас все его действия – это твой центр вселенной. Ты строишь вокруг него свои маршруты и мысли. Перестань. Кем ты хочешь быть в этой истории?

– Я хочу, чтобы он отстал!

– Он не отстанет, – сказал я спокойно, – пока ты реагируешь. Ты думаешь, он избил тебя потому, что ты ему как человек не нравишься? Нет. Он сделал это, потому что увидел в тебе идеальный объект для демонстрации силы. Ты один и всерьез угрожаешь полицией – это высшая форма признания его власти. Ты подтверждаешь его статус каждым своим действием. Ему нужна реакция. Не давай ее.

– Он просто станет злее.

– Возможно. Но что он будет делать? Побить тебя снова? Ты уже прошел через это. А после второго, третьего раза это станет скучным даже для его свиты. Потому что не будет главной награды – страха. Будет только парень, который странно спокойно принимает побои. И это уже не делает Ника крутым, это делает его неадекватным. Тираном, который бьет без причины. А тиранов рано или поздно низвергают.

– Легко говорить, когда тебя не мочат по лицу. Думаешь, я не пробовал не реагировать? Первый раз, когда он меня толкнул, я просто прошел мимо. Второй раз, когда он выбил у меня из рук телефон, я просто поднял его. А в третий раз он избил меня именно за это. За то, что я «воображаю», что могу его игнорировать.

Вдруг пришло чёткое осознание: все мои умные рассуждения были лишь теорией, пустыми словами. Я говорил как человек, который наблюдает за дракой с безопасных трибун. Я вижу удары, слышу звуки, могу даже прокомментировать, кто прав, а кто нет. Но я никогда на самом деле не буду знать, каково это – быть на этой арене. А передо мной сейчас был именно такой человек. Я стоял перед ним с его болью, которую я только что обесценил своими рациональными схемами.

Да, – согласился я. – Это действительно звучит как дешевая рекомендация из журнала для подростков. В твоей ситуации мой совет – дерьмо.

– Не дерьмо, – сказал Алекс тише, почти про себя. – Просто не хватает чего-то, какой-то детали.

– Послушай: Ник не такой каким кажется, у него несколько версий. Ты видел худшую. Просто она преобладает, но она не единственная.

Алекс перестал ходить по комнате и уставился на меня.

– О, начинается, – он язвительно усмехнулся. – Сейчас ты расскажешь, какой он на самом деле «хороший парень», который кормит бездомных котят и просто срывает зло из-за сложной домашней обстановки.

– Я не буду этого говорить, потому что для тебя это не имеет никакого значения. Неважно, какой он там на самом деле. Важно, какой он по отношению к тебе. И в этой версии он мудак.

Я сел на ковер рядом с его кроватью.

– Но я к чему, – продолжил я, подбирая слова. – Ты говоришь, что не хватает детали. Так вот она. Ты знаешь, что он нападет, если ты его проигнорируешь, а он знает, что ты знаешь. Это замкнутый круг. А что, если сделать что-то совершенно непредсказуемое?

– Например, выучить каратэ все-таки? – предположил Алекс.

– Например, прийти к нему самому и сказать: «Слушай, Ник, давай договоримся».

– О чем договоримся? О том, как он будет меня бить – по расписанию или по настроению?

– Физически побил тебя не Ник, – поправил я.

– В этот раз – да. Но лишь потому, что мог кто-то увидеть, а он, гаденыш, осторожный.

– Ты хочешь, чтобы он оставил тебя в покое. Он хочет… ну, давай подумаем. Чего хочет Ник Свон?

– Моей смерти.

– Я так не думаю.

– Он хочет быть крутым.

– Вот это уже похоже на правду.

– И он им является для всех в школе. Так о чем нужно договориться?

– Для начала нужно сказать правду: «Слушай, Ник, я понимаю, ты хочешь выглядеть крутым перед своими. Без проблем. Но это уже пройденный уровень. Все уже видели, как ты меня бьешь. Повторение – признак отсутствия фантазии». Он что-то скажет. Обязательно что-то скажет, чтобы вывести тебя из равновесия. А ты ответишь что-то абсолютно нейтральное. Например: «Я подумаю об этом». Или просто: «Ладно».

– Ладно? – он фыркнул.

– Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и мне неинтересно это обсуждать».

– Есть правило номер четыре, – внезапно объявил Алекс.

– Я слушаю.

– Члены клуба не обсуждают стратегию с противником. То есть, с тобой. Потому что ты его друг. Все, что ты говоришь, может быть диверсией.

– Я его друг? – уточнил я.

– А кто же еще? – Алекс скрестил руки на груди. Он снова отдалился, стена выросла между нами мгновенно. – Вы тусуетесь вместе. Вы вместе смеетесь над одними и теми же шутками. Ты стоишь рядом, когда он творит свое дерьмо. Может, ты и не бьешь, но ты часть его свиты.

– Я не часть свиты.

– Неважно, – отрезал Алекс. – Важно, где ты стоишь. И ты стоишь на той стороне забора. Так что твои советы, какими бы хорошими они ни казались, – это советы с той стороны. А по эту сторону забора у нас правило номер четыре.

Я был изгнан из его клуба, едва успев в него вступить. Вернее, он просто показал мне, что мое членство было иллюзией. Я не знал, что ответить. Что я мог сказать? «Извини, что я друг твоего обидчика? Извини, что я никогда публично не осуждал его? Извини, что я как они?» Но я и не как они и не как он. Я был где-то посередине, в подвешенном состоянии.

Я приехал, чтобы отговорить его от заявления, и добился только того, что он окончательно записал меня в стан врага.

Мысленно я уже составил фразы для Ника: «Слушай, я пытался, но он упертый псих». Это сработало бы. Ник бы хлопнул меня по плечу, сказал «норм», и моя жизнь вошла бы в привычную колею. Но в тот момент эта перспектива показалась мне отвратительной. Мне вдруг отчаянно захотелось оказаться за дверью этой комнаты.

– Я понимаю, – единственное, что я мог сказать.

– Вот и славно. – он кивнул, и его поза немного расслабилась. – Значит, ситуация патовая. Ты хочешь, чтобы я не писал заявление. Я хочу, чтобы Ник отстал. Твои советы, с твоей же точки зрения, теперь нелегитимны. Вопрос: что делать?

Он сделал паузу, давая мне понять, что вопрос риторический.

– Я придумал, – объявил Алекс, и на его губе дрогнул подобие улыбки. – Ты поможешь мне, а я сделаю то, что хочешь ты.

– Что значит «помогу тебе»?

– Ты можешь убедить его оставить меня в покое. Скажи, что видел, как директор разговаривал с моим отцом. Или что кто-то снимал Ника на телефон в тот раз. Или что избиение того, кто не сопротивляется – это уже не круто, а жалко. Придумай что-нибудь. Ты же умеешь придумывать вероятные биографии. Придумай вероятное будущее, в котором ему невыгодно меня трогать.

– Я уже говорил, Ник меня не послушает, – сказал я, посмотрев на его синяк под глазом, который уже желтел, и на его комнату, залитую мерцающим светом, который делал ее похожей на бункер. Мне было немного жаль Алекса, но я ничем не мог ему помочь. Если я скажу Нику, что Алекс хочет обнародовать ту запись с видеорегистратора, это только ухудшит ситуацию. Типа «у тебя есть компромат? Так я сейчас приду и выбью из тебя и его, и все твои зубы». Он начнет не отступать, а добивать активнее, чтобы запись точно никуда не ушла. Если я просто попрошу его забить на Алекса, это будет выглядеть неестественно. Почему я, который всегда держался в стороне, вдруг вступаюсь именно за него? Он мгновенно свяжет нас в одну связку. И решит, что раз уж Алекс обзавелся «адвокатом», то он опаснее, чем кажешься. Вопросов будет куда больше, чем ответов: «А что, вы теперь друзья? Он тебе должен? Вы что-то замышляете?». – Ладно, – сказал я. – Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и, возможно, попытаюсь это сделать».

Он кивнул, и по его лицу было видно, что он доволен. Наше обсуждение закончилось, и мы пришли к согласию. Я получил именно то, за чем сюда приехал – главную цель своего визита. Теперь я мог быть уверен: заявление в полицию он писать не будет, если я выполню свою часть сделки. Я встал со стула, собираясь уходить. Комната освещалась только гирляндой с разноцветными лампочками, которые мигали неровным светом. Когда я поднялся, тень от этого мерцания резко дернулась и упала на стену. Она казалась неестественно длинной, кривой и уродливой, будто бы это был не мой силуэт, а какое-то другое, искаженное существо, которое поползло по обоям следом за мной. Алекс тоже поднялся, чтобы проводить до выхода. Он ничего не сказал на прощание, просто открыл дверь и остался стоять в проеме. Я вышел на улицу не оборачиваясь.