Анабарская сказка

С речного простора тянуло зябким весенним холодом, но солнце пригревало, и народ расселся с делами на палубе. Чинили одежду, что-то мастерили, кузнец Михайла, привычно балагуря, поправлял оружие казакам. Вяткинские продолжали выпивать у очага, играли в шахматы. Временами оттуда доносились нешуточные страсти.

Савва Рождественец сидел, спрятавшись от ветра за казенкой, перебирал столбцы с записями и чертежами из своего сундучка. Какие-то были развернуты и придавлены камешками, Савва время от времени что-то записывал, потом снова надолго застывал над рисунками. На коленях у него устроилась кошка Настасьи, выбрав, видимо, самого ласкового из мужиков. Кошка мешала, но он ее не прогонял.

– Ты что же? Чертишь? – окликнул толмача Иван Лыков, стоявший на кормиле.

– Думаю.

– Чего же думаешь?

– Как сюда собирался, чертежами этих мест запасся, вот смотрю.

Василий, привалясь к невысокому борту, плел что-то из ивовых прутьев. Услышал разговор, бросил работу и подсел к Савве.

– Ну-ну, – понимающе кивнул Иван, – поморы важным морским берегам всегда роспись составляли. Переходы, носы, как в губу ловчее войти, где и глубину лотом замеришь. А ты чего же страдаешь?

– Про чертеж всей Лены думаю. – Савва почесывал кошку за ухом, та тихо урчала.

– Чего? – недоверчиво прищурился Василий.

– От Якутского острога до устьев, да с реками, что в Лену падают. Думаю, какую меру взять, чтоб на одном листе все поместить.

– Ну ты, мил человек… – снисходительно улыбнулся Иван. – Больно много хочешь! На море оно понятно, идешь с мыса на мыс, направление по маточке[44] берешь, оно и вот. Али по звездам на небе, на Северную звезду встал – так прямой полуношник! А здесь река петляет, как ей вздумается.

– Здесь – то же самое… – ответил машинально Савва, сам думал о чем-то своем.

– Чего тут чертить – держи, где глубже! – Василий вернулся к своей работе и стал ловко гнуть свежие ивовые прутья.

Савва не участвовал в починке коча и казался плотнику лентяем, вина, правда, выставленного купцом, тоже не пил.

Ужинали подсоленной рыбой. Настасья вынесла на палубу кошку, сама ела, дочку и животинку кормила. Пушистая, рыже-черная с белыми пятнами кошка жалась к ногам хозяйки и жадно глотала рыбу. Девочку звали Айта, смугленькая, с тонким рисунком живо поблескивающих глаз, помогала кошке – подсовывала, а иногда отбирала кусочки и пихала себе в ротик. Казаки улыбались. Когда все наелись, самый старый из вяткинских казаков, Ермолай, беззубый, с коричневым корявым лицом, подцепил кошку под брюхо и взял на колени. Пушистая притихла, половина мордочки у нее была белая, боязливо поглядывала вокруг, казак ласково скреб мягкую шерстку.

– Настасья, а ить котейка у тебя брюхатая… – Ермолай с удивлением щупал кошачье пузцо.

Вятка, хорошо выпив, благодушествовал, рассказывал новоприбранным Маньке и Юшке о барском житье в ясачном зимовье. О соболях и иноземцах, о драках и сладких иноземных девках. На его вкус лучшими были юкагирки, потом уже тунгуски. Народу у Семена было маловато, и он надеялся сманить кого-то из молодых казаков к себе в острог.

Родился Семен в Вятке, в посадской семье, жившей мелкой торговлей. В 1628 году, Семену тогда было двадцать шесть, отец отправил его в Мангазею за пушниной, оттуда как раз много везли. Семен очень хорошо наторговал, путь до дома был неблизкий, и он решил удвоить барыши и остался еще на год. Но в то лето в Мангазею не дошли кочи с хлебом, жизнь вздорожала, и он, не пьянствуя и не играя в зернь, за зиму прожился так, что и задолжал. Последние деньги, правда, проиграл. От нужды нанялся в приказчики к торговому человеку и два года собирал меха на него. Мангазею в те времена справедливо называли «златокипящей», и вся главная соболья добыча шла через нее, но Семен понял, что в приказчиках быстро не разбогатеть. С сотен соболей, что он скупал по мангазейским ценам, в его руках оставались крохи, и он записался в казаки в Якутский острог, о богатстве которого текли самые невероятные слухи. Последние десять лет он сидел по дальним якутским острожкам, сначала рядовым ясачным сборщиком, потом приказным, то есть начальником, и был сам себе хозяин.

Как и многих пришедших с Руси, Сибирь его изменила. Жадности не убавилось, но богатство стало измеряться вольностью жизни: соболями, рабами, которых можно было дешево купить, а можно и погромить, и теми неведомыми на Руси сказочными щедротами, что давали леса и реки. В острожки посылали на двоегодицу[45], и все это время он был хозяином не только самому себе, но и всему вокруг, до чего дотягивались его руки.

На Руси у Семена остались жена и двое детей, но он, помаслив попа, женился еще раз, это совсем не было чем-то необычным. Настасью Семен взял ради толмачества, денег не пожалел, жены-толмачки были в большой цене. Он и женился на ней, чтобы не отняли, простую ясырку могли и силой забрать ради толмачества.

В Жиганский пришли светлой ночью 26 июня, на Давида-земляничника. Сначала в рассветном тумане показались невысокие башни и стены острога на обрывистом мысу, потом стали видны карбасы у берега и мачты больших судов, что стояли за мысом в просторной курье тундряной речки Стрекаловки.

Коч, подталкиваемый гребями, неторопливо оборачивал мыс. Входил в речку. После высоких стен Якутского острог казался совсем невеликим. С церковкой и тремя башнями, окруженный простым островерхим тыном в два роста. Отстроенный на самом мысу, он хорошо был защищен водой и обрывом. Речной залив, где держали суда, тем же высоким берегом был укрыт от ветров.

– Доброе место, – согласно кивали мужики. Это было первое жилье за десять дней пути.

Недалеко от берега стояли на якорях два новых коча. Еще один, окруженный подпорками, достраивался на берегу. Доски для него брали с дощаников, что приходили с грузом с верховьев Лены. Сам острог спал, печи не дымили, и даже петухи еще не проснулись.

Спустили и подвязали парус, Иван распоряжался казаками в карбасе, завозившими причальные канаты. Данила не без ревности рассматривал новые кочи.

Выросшему у Белого моря Даниле Колмогору, в предках которого были одни мореходы и в котором текла, как шутили, соленая кровь, на реке всегда было тесно, даже на такой большой, как Лена. У морской воды и цвет-то всегда другой. И запах!

Он родился в 1604 году в Мезени. Мать умерла, когда был совсем малой, ходить еще не умел, и он рос с отцом, проводившим бо́льшую часть жизни в море. Качка, дождь, буря, соленая волна из-за борта – все это он знал с пеленок. В десять лет отец отдал мальчишку прислужником в монастырь – учиться грамоте. Эта скучная, несытая и во многом непонятная жизнь, полная зубрежки церковных текстов, тычков, а то и розог, а чаще обычной черной работы, длилась три года. В тринадцать он уже навсегда встал рядом с отцом.

Отец Данилы был знаменитый беломорский кормчий. Водил суда на ближние и дальние промыслы, не раз ходили на Печору и в далекую Мангазею. Зимовали там. Даниле было девятнадцать, когда отца, молодого еще, навсегда унесло на промысловой льдине в открытое море. Случилось это недалеко от дома – в Мезенской губе. Это не было чем-то необычным, многие поморы заканчивали свою жизнь в ледяной постели, но Данила с отцом были одним целым – он случайно не оказался на том промысле, и это их кровное единство было разрушено. Зачем-то Господь забрал отца, но оставил Данилу – последнего из Колмогоров-кормчих. Он нанялся на судно к торговому человеку и ушел за Урал – туда, где остались их с отцом большие мечты.

В Мангазее все повернулось не так, как он думал. Данила носил знаменитое поморское прозвище, но именитым был его отец – торговые люди не решались доверить двадцатилетнему парню свое судно и товары. Отец всю жизнь был вольным мореходом и никогда не служил на государевой службе, но у Данилы выбора не было, пришлось утверждать себя, и он записался рядовым мангазейским казаком – на казенных перевозках всегда не хватало умелых мореходов. Он потерял свободу, но стал самостоятельно водить кочи и дощаники по Оби, а потом и по Енисею. Через четыре года он уже был десятником, под его началом составлялись отряды из нескольких судов, и имя Колмогор вернулось в ряды первых кормчих.

Постепенно, лет за пять-шесть, боль от потери утихла – отец в прежнем облике ожил в сознании Данилы и снова встал рядом. Они часто разговаривали, и отец – веселый и некорыстный – с издевками не одобрял Даниловых казенных заслуг, но мечтал о вольных морских просторах, неведомых путях за Енисей и еще дальше – туда, где из-за грани земной, торжествуя над миром, поднимается солнце.

Так Данила Колмогор оказался в самом дальнем воеводстве Руси.

Торговый и казенный кочи подвели бортом к берегу, растянули канатами и кинули сходни. Вскоре на пыльной дороге, спускающейся от острога, появились пешие и конные. Кто-то и нарядно одетый. У кочей зашумели, народу все прибывало. Это были первые суда из Якутского после долгой зимы.

Вечером Данила с Иваном отправились в острожек. Он был совсем небольшой, промышленники, вернувшиеся с промыслов, ставили свои балаганы и чумы за стенами у въездных ворот. Внутри же было тесно, два десятка изб жались друг к другу, амбары под припасы да тюрьма с решетками и сторожем. Были и две лавки, купец Свешников стоял возле одной из них и наблюдал, как его люди торгуют привезенными тканями, посудой, оружием и еще много чем. Хлеб и соль продавали на берегу возле его коча.

Втроем со Свешниковым пошли к приказному Жиганского острожка пятидесятнику Архипу Ворыпаеву. Хромой ярыжка нес за купцом бочонок с дорогим фряжским[46] вином.

Изба приказного строилась еще при основании острога и была небольшой, но топилась по-белому. Иконостас в углу сверкал начищенными окладами. Всю горницу занимал накрытый закусками стол, за ним сидели таможенные, кто-то из казачьих начальников и торговых людей, рядом с хозяином – десятник Евсей Кокора.

Кокора, так же как и Данила Колмогор, был помором[47], мореходом не в первом поколении. Среднего роста, светловолосый и не очень разговорчивый, он был уважаем как открыватель дальних берегов Студеного моря, а значит, и новых собольих рек. Евсей считался не только умелым, но и, что важнее, удачливым, и торговые люди заносили Урасову щедрые посулы, чтобы их судами руководил именно он. Сейчас Евсей собирался морем на восток с большим отрядом промышленных людей. Два новых коча, что видел Данила у берега, ждали скорого отплытия.

Приказной пятидесятник Архип Ворыпаев управлял Жиганским второй год, богатства, что шли через его острог, исчислялись десятками тысяч соболей. Кафтан и поддева на нем были из дорогих английских и бухарских тканей, а выпивали и ели из тяжелых серебряных кубков и такой же посуды. Подсвечники с восковыми свечами, щедро освещавшие застолье, были хорошей европейской работы. Его жена, как и он сам, была из Великого Устюга, но бо́льшую часть жизни провела среди иноземцев, и стол был накрыт скорее на тунгусскую руку – отварное оленье мясо, строганина из мороженой нельмы с ледяного погреба. Хлеб же и пироги настряпаны добрые, только что из печи.

Разговаривали про долгую зиму, мирных и немирных тунгусов, юкагиров и даже оседлых якутов, что сходили с привычных мест, не желая быть под высокой царской рукой. Архип вспоминал, кто зимовал, а кто проезжал, – Жиганский стоял на летних и зимних путях к Студеному морю. На дальние промыслы каждый год уходили сотни и сотни людей.

С приезда торговых, промышленных и гулящих людей бралась явчая пошлина, за проезд через острог – проезжая. За выдачу самой проезжей грамоты брали еще и печатную пошлину. Избная бралась за постой на гостином дворе, амбарная – за хранение в казенных амбарах и торговлю в лавках. Владельцы судов платили посаженную налогу, саней – полозовую, а с верховых лошадей – вьючную.

Брались налоги и за взвешивание на казенных весах весчих товаров, и за измерение хлебных запасов казенной мерой. Продажа без этих обязательных измерений запрещалась.

Покупатели лошадей и коров платили пошерстную и роговую пошлины.

Продавать пленных иноземцев – ясырей и ясырок – было запрещено специальным указом еще со времен царя Бориса Годунова, но такое случалось, и нередко, и не считалось чем-то предосудительным. Была и пошлина с таких продаж, она называлась «записная головщина».

Самые же большие налоги собирались в Жиганском, когда добытчики шли в обратную сторону, – каждый десятый добытый соболь забирался таможней Архипа Ворыпаева. Если же промысловик продавал этих соболей, то должен был отдать еще одного.

Архип, кроме подношений, богател еще и тем, что держал большой табун якутских лошадей, которых отдавал внаем, под кабальную запись или продавал промышленным и казакам, что уходили на Оленек, Яну и Индигирку конным путем. В Якутском добрый конь стоил десять-пятнадцать рублей, здесь – в два и в три раза дороже. Алексей Свешников только что купил у Ворыпаева две дюжины лошадей, и часть его промысловиков собирались через каменные хребты на реку Оленек. Свешникову же предстоял длинный кружной путь на судне – вниз по Лене, потом морем до устья Оленька, а там подниматься по Оленьку до промысловых угодий.

– Сколько же твоим промышленникам ходу? – жуя пирог, любопытствовал Иван Лыков. – Хребты, говорят, там немалые.

– Недели полторы, мужики прошлую зиму там промышляли, дорогу знают, – отвечал Свешников. – Избушки поправят, кулемки поновят, дров наготовят, а к концу июля, даст бог, и мы со всем грузом подойдем. Евсей говорит, от ленских устьев до устьев Оленька совсем недалеко… – Свешников с вопросом в глазах повернулся к Кокоре.

– Верст шестьдесят-семьдесят, льда не будет, за день добежите, – спокойно подтвердил десятник.

– Мне до осени в Якутский надо вернуться…

– Вернешься. По крайности, через горы уйдешь, кони погоды не боятся.

– А отсюда до Якутского сколько зимнего ходу?

– Недели три или месяц, если день короткий… – ответил за Кокору Архип Ворыпаев. – Как иноземцы еще, раньше такого не было, а теперь, прямо как на Руси, шайки явились. Стерегут на дорогах.

Архип взялся за кувшин с вином. Налил Свешникову, потом Евсею Кокоре, потянулся через стол к Даниле.

– Много народу у тебя здесь, я и не думал… – Свешников отпил из своего кубка.

– Сотни три с промыслов последним зимним путем пришли, скоро и на кочах с дальних рек потянутся.

Архип выпил, вытер усы и нагнулся к Свешникову:

– Ты, Алексей, много ли вина к нам привез?

– Есть вино, но я им не торгую.

– Да ну? – удивился Архип, с недоверием рассматривая московского гостя.

– Заповедано в Якутском воеводстве хмельным торговать. – Алексей отпил из кубка. – Или не так уже?

– Так, так. В Мангазее вон даже государев кабак есть, а у нас что горячее вино, что пиво – и привозить не смей!

– В торговых банях вовсю уже гуляют… – усмехнулся Свешников.

– То промышленники, а завтра и тунгусы с ближайших стойбищ с соболями прибегут… – Архип заговорил еще тише. – Что с этим сделаешь, вино-то воеводское – его приказчик пятьдесят ведер привез. А ты чего же? С вина корысть немалая!

– Другой товар здесь тоже в цене. Урасов знает, что я хмельным не торгую, поэтому не приметывается.

Архип все смотрел с недоверием. Как будто пытался понять, в чем же тут купеческая выгода. Так и не понял – купец никогда правды не скажет.

– Место у меня такое, люди на промыслах да на службах по году и больше без вина сидят, к нам в Жиганский приходят – как с цепи срываются.

Архип вроде и еще что-то хотел сказать или предложить, но замолчал. Опасался купца, про Свешникова известно было, что у него сильные родичи в Москве. Мог и рассказать, как в Жиганском государевы наказы блюдут.

– Везде так. – Алексей вытер руки платком. – На Илимском волоке до того нынче вином допились, что крестьяне с пашен разбежались. Многие и хозяйство, и с себя все пропили. Потом сами челобитную подали, чтоб приказного, что вином опаивал, поменяли. Там сейчас сыск государев идет. Говорят, иноземцев уже вино курить научили.

– Так и здесь мужики, кто страх Божий имеют, недовольны таким срамом… – Архип взял кусок соленой рыбы, жевал молча. – На Оленек, значит, ватаги садишь? У меня Михайла Стадухин зимовал, про новые земли рассказывал, что отсюда на восток лежат. Там, мол, реки не в пример здешним – собольные гораздо, зверя всякого много, а рыбы тут, мол, у нас такой совсем нет, и имен не знаем той рыбе, ламуты[48] ее зовут кумжа, кета, горбунья, нярка… и столько-де ее, что невод запустишь, а с рыбою никак не выволочь. И по берегам той рыбы лежит, что дров!

– Про многие реки так говорят, везде не поспеешь.

– Снарядил бы ватаги три-четыре. Все на север стремятся, а мы на восток промышленников отправим, я и с конями помогу, и с оленями вьючными. Места там дикие, покуда государевой власти нет, бери сколько упрешь! – Архип с хитрым прищуром наблюдал за купцом. – Обратно в моей таможне даром все бумаги выправим!

– И сколько же туда ходу?

– Стадухин говорит, с добрыми вожами меньше чем за месяц доберешься.

– А море там есть?

– Вроде и так, да зачем тебе? – не понял Архип.

– Вон Данила Колмогор кочами зовет в те края идти. Слышь, Данила! – Алексей заговорил громче. – Архип тоже про море на востоке знает!

– Да зачем море? – зашипел Архип, косясь на Данилу.

– Кочами туда хочет добраться, не худо было бы… – улыбался купец.

– Ну, как знаешь, Свешниковы – купцы известные, потому тебе предложил. Выгоды надежные, а морем – одна колгота!

Но Свешников, похваливая хозяйку, уже занялся пирогом.

Вышли на улицу и толпой двинулись к берегу. Евсей Кокора остановился, придерживая Данилу:

– Какие же у тебя дела за Оленьком?

– Обычные. – Данила не ожидал вопроса, совсем о другом думал. – Тунгусов ясачить да таможенную избу ставить…

– Туда под смертной казнью запрещено ходить! Зачем там изба?

– Это ты Урасова спрашивай.

– Может, он морской путь на запад хочет открыть? – Кокора сверлил взглядом пятидесятника. – К Руси короче дороги не придумать!

– А таймырский нос?

– Вот и я о нем! Не туда ли он тебя шлет?!

– Бог с тобой, Урасов и моря-то никогда не видел…

– Оно и к лучшему, пойдем!

Зашагали, догоняя ушедших.

– Льды на таймырском носу самые трудные… – Евсей крякнул вроде и с досадой, но и с чертями в глазах. – Мы с Елисеем Бузой пробовали там пробиться, полыньей шли, но льды не дали… Можно было голоменью[49] их обойти, да морозы встали, время позднее было, мы и отступились. – Евсей снова остановился, прищурился на Данилу. – А люди там ходили! Я избы на таймырском берегу видел, карбасы разбитые! Кабы ту дорогу понять, можно отсюда прямо в Холмогоры бегать!

Данила слушал внимательно, но помалкивал.

– Ты с Белого моря в Обскую губу, в Мангазею ходил?

– Ходил.

– И я ходил, с добрыми ветрами за полтора месяца добегали, в одно лето успевали вернуться… Может, от Обской губы сюда, на Лену, не так и далеко. Никто ведь не мерил! – Он помолчал и добавил, доверительно глядя в глаза Даниле: – Чтоб вокруг Таймыра путь проведать, надо несколько добрых кочей снарядить и выходить, как только море даст.

– На востоке много нынче народу? – перебил его Данила.

– Что на базаре в воскресенье… В прошлом году Мишка Стадухин дальше Индигирки морским берегом посунулся, да льды не пустили, теперь опять полезет… Две недели, как ушли отсюда в три коча.

– И куда же он? – спросил Данила, вцепившись взглядом в Кокору.

– Все туда же, на Индигирке народу уже как тараканов в ларе, и все Колымой грезят. Мишка звал с собой, да я не люблю толпой ходить.

– Урасов на Колыму одному Мишке Стадухину отпускную грамоту дал… – Данила слегка растерянно и недоверчиво косился на Кокору.

– Хэх, – задорно ощерился Евсей, – а то ты не знаешь, как бывает! А тебе чего там?

Данила не ответил, дернул неопределенно плечом. Двинулись к берегу. То, что рассказывал Евсей, было словно обухом по голове. Будто выстроил себе дом на отшибе, вымел, вычистил, пришел заселяться, а там полно пьяных ярыжек. Шагал, не чуя земли под ногами, – год назад, когда он попросил Урасова об отпускной грамоте, о далекой Колыме в Якутском никто не знал… Вскоре немного успокоился: Евсей сам шел в те края, мог и наврать.

Острог остался позади, возле бань на берегу курьи стоял громкий говор и гогот.

– Промышленники гуляют, – кивнул на бани Кокора. – В прошлом году Клим Выдра девять сороков соболей с Индигирки привез, да все и пропил, и оружие, и собак. Иноземцы – те еще дурнее, баб и детей пропивают. Архип уже по тридцать пять рублей за ведро горячего вина берет!

– Я слышал, воеводское вино… – машинально, все думая о своем, сказал Данила.

– Да тут все торгуют, креста на них нет!

Третий день стояли, ждали Кокору с его промышленниками. Те грузили в кочи промысловый запас, к берегу то и дело подъезжали телеги: мука, соль, веревки и холсты на паруса, лыжи, сети, котлы, зимняя одежда и постели, бочонки с порохом, свинец, нарты, собаки.

Вечерами в торговых банях гульбище разгоралось заново. Потому и грузились так долго, не остановить было мужиков, уходивших на год и на два на дальние реки. Пьяные иноземцы спали возле своих оленей, кто в нартах, а кто и прямо на земле.

Колмогоровские казаки ушли гулять в первый вечер, а вернулись только утром через две ночи. Сидели у костра на берегу, варили что-то в котле и похмелялись – Иван Лыков выдал им по полчарки полечиться. Помаленьку пришли в себя, рожи раскраснелись, заговорили громче, посмеиваясь друг над другом и над собой, подсчитывали убытки, денег ни у кого много и не было, теперь вовсе не осталось, по мелочи кое-какие вещи пропили. Васята Рыжий, знавший за собой этот грех, но малодушно примкнувший к казакам, не похмелялся, сидел бледный и потный рядом с Иваном и время от времени ходил зачерпнуть из речки.

– Я бы не пошел, – оправдывался Васята, глядя на Ивана мутными и глупыми похмельными глазами, – да Михайла-кузнец здесь, в Жиганском, остается, ну и выпили на прощанье. – Он ткнул пальцем в костер. – Тут сидели… Михайла да Савва, втроем.

– И Савва пил? – спросил Иван.

– Пил, а чего? – не понял Васята.

– Да где же он?

– Не знаю, с нами на гульбище его не было.

Иван завертел обеспокоенно головой: он давно не видел Савву, за делами и забыл про мальца.

– Может, у бабешки какой распутной, их тут хватает, возле бани теперь трутся. Юшка Пьянов одну все с собой уговаривал.

– Он что же, напился?

– А как же? Юшка – дюже гораздый до вина!

– Да нет, Савва-толмач? Он-то где?

– Савва с Михайлой ушел, сумы его понесли в острог, а я в баню к мужикам подался.

– Где же ночевал?

– Гуляли всю ночь, потом… не помню… В избе какой-то в повалуше проснулись.

– О-хо-хо… – вздохнув, перекрестился Иван. – Двое вон до смерти догулялись.

– То иноземцы… – с пьяным равнодушием кивнул плотник.

– Про иноземцев не знаю, а двух мужиков околевших видел, говорят, промышленники.

Васята кивнул согласно и, пошатываясь, пошел к воде, напился, другую чарку вылил себе на голову. Вино у казаков кончилось, пьяно посматривали на доброго десятника.

– Дай три рубля, Иван! – Фома Черкас сверлил Лыкова единственным нетрезвым глазом.

– Всё, спать ложитесь! Три рубля! Годовое жалованье твое, Фома!

– Знаю, а ты дай! Кабалу на себя напишу в десять рублей! Соболями отдам!

– Данила сказал, кого еще возле бани увидит, на цепь посадит.

– Иван, выручай! Не то крест пропью! – не отставал Черкас.

– Фома, ты Данилу знаешь: разрешил погулять, будьте довольны. Савву-толмача никто не видел?

Мужикам, однако, было не до Саввы, подобрали армяки, сняли котел с варевом и, пошатываясь, потянулись на коч, там можно было покурить, никого не опасаясь.

Савву Иван нашел в кузне. Михайла за эти дни осмотрел пушки, две разорвало совсем, пороху дуром переложили, когда палили в именины царя, их уже не починить было, а одну наладил. Кузнеца в Жиганском давно не было, дел накопилось, казаки и промышленники несли для поправки оружие огневого боя, копья и помятые куяки, а больше просили разных наконечников для стрел.

– Еле нашел тебя, Савва! Ты что же тут… – Иван запнулся на входе в кузню за какую-то железяку. – Здорово, Михайла! Бог в помочь!

Савва стоял у окна, макал перо в чернильницу и писал в небольшой книжице. Поднял на Ивана приветливый, чуть глуповатый взгляд.

– Чего здесь-то? – присматривался Иван, до него не доходило, чем так доволен чертежник.

Михайла осторожно, стараясь не нарушить собранный, но не заклепанный замок, отложил пищаль в сторону и взял трубку.

– Савва тут с тунгусами и якутами, как мы с тобой, разговаривает. Они его за своего принимают! – добродушно щерился Михайла. – Железки мне несут, а он их про реки расспрашивает.

Савва перестал писать и закрыл книжку: