Анабарская сказка

За сопцом[39] стоял десятник Иван Лыков. Лена была в самой шальной весенней поре. Широкая, что море, сильная и опасная – накрыла мели и острова. Одни вершины тальников трепетали то тут, то там по обширной грязной поверхности. Несла быстро, крутила в мутных водоворотах хлам, что собрала с берегов. Два казака, подрабатывая длинными гребями, задавали направление кочу. Без ветра да с норовистым течением кормовому нужно было особое умение управляться с большим и тяжелым судном.

Из притоков временами выносило ноздреватый грязный лед, и тот плыл вместе с кочем, потом куда-то разбредался, но вдруг являлся снова, мешая гребям. Случалось, нос коча уводило льдами в сторону и ставило поперек реки. Гребцы с длинными гребями, одни лопасти которых были в рост человека, беззлобно матерились на льдины, на кормчего и друг на друга, выправляли грузное судно. По-хорошему, надо было бы четверых на веслах держать, но Иван щадил казаков, их было немного, а впереди еще кто знает, что будет.

Низкие дверцы казенки распахнулись, в суконной шапке, с серым армяком в руках выбрался Данила. Поеживаясь и оглядывая небо, стал одеваться. Торговое судно шло в полуверсте сзади, коча воеводы нигде не видно было.

– За поворотом. Отстают все время, – пояснил Иван. – Перегрузили, видать.

– Ветерка бы…

– И так неплохо бежим, грех жаловаться. – Иван с усилием придавил тяжелую рукоять сопца, направляя судно. – Прошлым летом за две недели добежали до Столба[40].

– Тогда и ветер толкал – лучше не надо! – кивнул, вспоминая, Данила.

Их путь лежал к полунощному океану, за тысячи верст, и были эти версты немереные, суда служилых или торговых людей до устья Лены по-разному ходили, кто месяц, а кто и три добирался. Бывало, и зимовали на каком-нибудь притоке, захваченные морозами. На всем долгом пути, кроме Жиганского острога, никакого жилья. Были, правда, якутские улусы, но с ними надо было держать ухо востро. Могли помочь, а могли и норов показать.

– В Жиганах не будем задерживаться, одни уйдем! – Данила все смотрел назад: казенное судно только-только появилось из-за далекого поворота.

– Одним кочем опасно!

– Отобьемся. Дальше все равно одним идти.

– Оно так, а Бога негоже испытывать! – Иван приглядывался к высокому острову впереди. – Эй, ребята, добавляй помаленьку, влево перебивать будем!

Казаки навалились на греби, уводя судно. Когда проплыли песчаное охвостье острова с бурным течением, Иван заговорил снова:

– Лед еще вовсю рекой идет – не запер бы в Студеном море.

– Не накаркай, Ваня.

– А ты куда спешишь? Сам и сглазишь! – Иван помолчал. – Ты чего задумал? Мне-то скажи!

– На волю хочу!

– Это понятно…

– Думаю на восток идти, как хотели! – со злой решимостью выдавил пятидесятник. – Вятка с нами не пойдет, забоится…

– Забоится, – согласился Иван и, помолчав, добавил: – Мне тоже не гораздо против воеводы идти. Ты с Никитой, с Васятой говорил?

– Нет пока. Поглядим, как дело сложится, может, придется Вятку с его людьми за Оленек отволочь, а там уже на восток развернемся.

Данила раскурил трубку и долго глядел на пустынный обрывистый берег. Он уходил вдаль, теряясь в речном мареве, конца не видно было. Густой ельник торчал наверху темной гребенкой. Кружащаяся у борта ленская вода была такая же мутная и шалая, что и пьяный весенний воздух. Прошлогодняя весна была похожа – не ранняя и не поздняя, и у них все удачно сложилось – море от льдов было чисто.

На самом деле Даниле было почти все равно, куда плыть, лишь бы вольным да с добрыми товарищами, без спешки и без государевой казны, как это было в прошлом году. Ему тот поход все ставили в доблесть, и было за что – в одно лето сходить на Индигирку и вернуться – такое мало кому удавалось, но то лихое плаванье ни Данила, ни Иван не любили вспоминать. Люди на борту оказались случайные, каждый со своей корыстью, и первая злая драка на судне случилась уже в Жиганском. Потом и в море, несмотря на добрые парусные погоды и хороший ход, Даниле несколько раз пришлось вставать меж пьяными казаками, тычущими друг в друга пищалями. Обратно возвращались вдвое меньшим числом, самые ноздреватые остались на Индигирке, тяжело было, но уже терпимо.

Умелые, а главное, дружные товарищи на судне – это для Данилы было важнее всего. За этим он следил ревниво, и когда подбирал людей, и уже на коче, – не всегда можно было самому выбирать. Сердце радовалось, когда люди с разными характерами и опытом срабатывались, сживались и действовали как одно целое, он никогда не мнил себя начальником, но был важной рабочей частью этого целого. Так было заведено у его отца, а потом и жизнь многократно подтвердила – их непростое дело можно было осилить только сообща.

Данила не боялся трудностей, похоже, что и любил; возможно, это было врожденное поморское – крепкий, даже и совсем дурной ветер он предпочитал гладкой воде. Как и все люди, он любил и солнце, но когда оно безмятежно висело над головой несколько дней кряду, Колмогор начинал пропадать от безделья. Словно его силы и способности становились ненужными. И наоборот, душа и тело расправлялись во всю ширь, если приходила буря, налетал ливень, так, что своей руки не видно, или же несколько недель подряд стояло жестокое ненастье, от которого унывали многие, но не Данила. Сами эти трудности, как в сказке про волшебную мазь, вырабатывали в нем нужные вещества, он чувствовал их в себе, его силы удесятерялись, и их с избытком и весело хватало на всю ватагу. Таких людей, видимо, и называют душой дела.

– Не бросит нас Господь, Ваня! – Данила перевел взгляд на старого друга. – Коч у нас добрый, никаких начальников над нами! Синь морская кругом да небо такое же, и никаких дел мудацких! Сами себе дела сыщем!

Он опять задумался надолго.

– Весело мечтаешь, Данила… а слушать забавно. Как дитя, ей-богу!

– Чего это?

– Когда же ты так ходил?

– С отцом всегда так ходили! – несогласно удивился пятидесятник.

– Не было такого.

– А в Мангазею?

– Товары брали, людей везли… Впустую чего в такую даль таскаться?

– Я и другое помню.

– Это ты мальцом был, то и запало – море кругом, ветер свищет! Батя любимый рядом, молодой и здоровый!

– Сермяжный ты мужик, Ваня, – благодушно сморщился Данила. – Не даешь душе развернуться! А ей иногда и песню закричать охота! Да во все горло, чтоб и Господь услышал!

– Да я что… Я тоже!

– Вот идем мы с тобой на восток, ветер в кóрму, коч волной похлюпывает, а мы вокруг поглядываем, довольные! А чему же мы радуемся, Ваня? Не тому ли, что не ведаем, что впереди, никто до нас здесь не был! Одно мы с тобой знаем – солнце там встает! И очень нам охота увидеть, откуда же оно, милое, выбирается.

– Батя твой те же песни пел, бражки хлебнет – и давай! Вся, мол, поморская воля в море!

Но Данила его не слушал:

– Ты, да я, да верные товарищи. Много нам и не надо, Васята, Никита с Фомой…

– Кузнеца тоже бери – веселый!

– Давай, – охотно согласился Колмогор.

– И толмача… – подсказывал Иван. – Вчера с Сенькиной тунгуской бойко калякал и не запнулся нигде.

– Ну его, – отмахнулся Данила.

– Чего?

– Сопли ему подтирать?

– Да он такой же, как и ты! Думает всю Сибирь на бумагу положить!

– Тфу ты, дурь какая!

– А за солнцем бежать – не дурь?

– За солнцем – самое оно, за кем же еще, Ваня?! – Данила обнял старого товарища.

– Ну-ну. И куда же мы путь держим?

– А куда Господь направит! Люди в Европах через большой океан ходят! – Данила примолк, во взгляде явилось что-то непокорное, хищное, будто сам через тот океан собрался. – Помню, первый раз шли с батей в Мангазею, сентябрь уже, холодно, ночь – глаз коли, батя мне путь по звездам объясняет, про дальние края рассказывает. Я малой совсем был, а на всю жизнь в душу врезалось, будто вчера было… Не помешал бы нам батя в кормщики!

– Добрый был помор, любил морем гулять! Оно и забрало, царствие небесное!

Иван перекрестился, а Данила застыл взглядом в ленскую даль впереди, где смешивались весенние вода и небо. Сам видел лицо отца, спокойное, никогда не гордое, батя был кормщик от бога, и это, кто с радостью, кто с завистью, признавали все, но он словно не понимал в этих человеческих доблестях, не нужны они ему были, или молчал, или отшучивался на людские глупости. Данила был такой же, даже и внешне похож, но было в его натуре и что-то еще, что не очень ему самому нравилось… Может быть, желание стать таким же знаменитым, что и отец, и чтобы это признали все. Данила временами думал об этом, и ему стыдно становилось перед отцом.

Жизнь на коче устраивалась. Промысловик Трофим Малек наладил в носу судна балаган-навес из холстины и там спал со своим кобелем по кличке Черкан. Комары, которых прибывало с каждым теплым днем, по какому-то уговору – а может, Трофим, как лесной человек, слово какое знал! – их не трогали. Кобель был некрупный, волчьего окраса и, что встречалось нечасто, охотно разрешал себя гладить, даже и улыбался при этом. Днем Трофим привязывал пса на самом носу коча, и тот всю дорогу сидел остроухим изваянием, изучая просторы реки. Иногда задирал умную морду и напряженно ловил запахи, текущие с высокого берега, порой шерсть на его загривке поднималась дыбом, он вскакивал, перетаптывался и все озирался на людей, не понимая их спокойствия.

Другой промышленник, Григорий Ворона, очень берег свою промысловую собаку, никто и не знал, как ее зовут. Он устроился подальше от всех, внутри грузового отсека, среди бочек. Испуганно поджавшего хвост пса спускал по лестнице на руках, там и привязывал. Пес боялся Григория и был трусливо послушен, но нравом лют – при виде серого кобеля, а особенно Настасьиной кошки устраивал страшный рев на всю реку, и палка не сразу помогала.

Дверцы казенки заскрипели кожаными петлями и распахнулись. Оттуда сначала появился зеленый ящичек-ларец, потом вылез Савва. Кивнул Ивану и Даниле. Разгреб пальцами спутавшиеся темные волосы, привычно закинул их назад и затянул кожаным ремешком в конский хвост. Пояснил, как будто извиняясь за их несуразную длину:

– Хочу померить, на сколько за год вырастут… – В близоруких глазах толмача и правда было малопонятное, но и серьезное любопытство.

– Смотри, кабы пьяные казаки с девкой не попутали… – ухмыльнулся Иван.

– Две недели осталось… – Савва достал очки и стал протирать бархатной тряпицей.

Данила все больше жалел о толмаче. В казаки могли записать и в четырнадцать лет, вместо умершего отца или брата, но они и служили на побегушках, от этого же чуднóго тобольского недоросля немало зависело в их походе. Пока он только спал, лишь поесть поднимался, да с Настасьей разговаривал по-тунгусски и что-то записывал в книжицу.

– Ты про тот дальний кут[41] за Оленьком что-нибудь знаешь?

Савва все тер очки, слеповато разглядывая Данилу, наконец надел их. Взгляд сделался уверенным:

– Про него никто ничего не знает.

– Ты говорил, чертил сибирские реки? – В голосе Данилы открыто сквозило недоверие. Он и спросил, чтобы услышать что-то такое же, как и про длинные волосы.

– Все чертежи, что служилые наглядкой составляют в дальних землях, в Тобольск везут. Мы с отцом снимали с них переводы и в Сибирский приказ отправляли.

Савва достал из ларца пластину высушенной бересты, острое костяное шильце и уверенно провел изогнутую линию:

– Так вот Лена течет, рядом – Оленек, они к якутскому воеводству приписаны, дальше на западе – Хатанга-река в Ледовитое море падает – там уже мангазейские казаки ясак собирают. На эти реки какие-никакие чертежи или словесные росписи есть, а тут – между Оленьком и Хатангой – ничего.

Все молча рассматривали Саввин рисунок.

– Тебе из Тобольска про Анисима Леонтьева чего-нибудь наказывали? – спросил Данила.

– Не знаю такого.

– Десятник. С шестью казаками исчез в тех краях, – пояснил Иван. – Чертежик от них есть, как их морем болтало. Покажи человеку!

Данила сходил в казенку. Развернули столбец с рисунками и записями. Его не раз, видно, мочило и сушило. Савва склонился над хрупкой бумагой. Где-то была явно изображена береговая линия, но сами росписи размыло, какие-то строки отпечатались на обратной стороне.

– Я глядел, там не разобрать ни хрена! – Данила потянулся забрать столбец, но Савва не дал.

– Можно я себе оставлю? – В глазах толмача была такая настойчивость или уверенность, будто он это прочтет, что пятидесятник поморщился, но убрал руку.

– Оставь на время… – Данила повернул к себе бересту с рисунком. – Край-то вы необъятный в Тобольске придумали, тысячи верст во все стороны…

– Почему в Тобольске? Это я сам.

– Как ты можешь такое мыслить, если из тех мест нет ничего?

– Путь по Лене хорошо известен. – Савва не обращал внимания на издевку пятидесятника, повернул к себе рисунок. – Так вот, путь с Нижней Тунгуски по Вилюю идет, по нему росписи и чертежи есть до самой Лены, и про Хатангу немало известно. Так должно быть! – Толмач уверенно водил шильцем по бересте, видно было, много об этом думал. – Путь по Вилюю тысячи две верст, поэтому и между устьями Хатанги и Оленька должно быть похожее расстояние… Тысячи полторы, может, и две морем идти.

– Как еще там морской берег залег, могут и большие мысы выходить… – Иван управлял судном, время от времени заглядывая в Саввин рисунок. – Что же, никто не ходил теми морями?

– Неизвестно. Ни чертежей, ни росписей. – Савва задумался. – Если бы ходили, то и Таймыр должны были обойти… про него думают, никак его не одолеть. Неизвестно, как далеко на север уходит.

– Не обойти, говоришь? – машинально повторил за Саввой пятидесятник, не отрывая взгляда от чертежа. – Где-то здесь он? – Данила ткнул пальцем в край бересты.

– Кто?

– Таймыр.

– Ну да…

Такие гадания были делом обычным. Земли, куда забрались люди с Руси, были огромны и незнаемы. Все, кто шли первыми, действовали наугад, по наитию, опираясь на рассказы иноземцев да на свой опыт. Некоторые и не возвращались – или выходили совсем другими путями. Общего представления о новых государевых землях не было, и вообразить их было никак невозможно. Путевые записи мало кто вел. Обрывочные сведения, что стекались в Тобольск, не сходились, а часто и противоречили друг другу. Бывало и такое, что, корыстничая, промышленники нарочно путали дело – вдвое и втрое увеличивали расстояния, рассказывали басни о высоте хребтов по пути, а то и вовсе утаивали разведанные собольи реки.

Данила все разглядывал рисунок. Этот Савва был не такой пустой, каким показался поначалу, похоже, что и знающий, Даниле и самому на мгновение зачесалось пройтись тем неведомым морским берегом на запад от Лены, но это длилось недолго. Вспомнился воевода с его распоряженьями о ясаке, Леонтьеве и чертеже. Выполни он этот наказ, в следующий раз опять отправит куда захочет. У Урасова не бывало по-другому… Пятидесятник нервно сдавил челюсти. Как собак на поводке держит, а кто он без нас?!

Данила глядел в бересту, а сам думал, что этого очкастого парнишку – будь он хоть семи пядей во лбу – можно в Жиганском остроге оставить. Напоить и забыть! Нет чертежника – не надо и чертить.

– Немало тебе рисовать! – усмехнулся Данила и отдал бересту.

– Курбат Иванов за полгода все верховья Лены на бумагу нанес. Там мы с ним и пашни, и сенокосы обмеряли, тут этого нет… – спокойно стал рассказывать Савва, убирая бумаги в ларец. – А тебе, Данила, не по нраву это дело?

Данила не знал, что Курбат Иванов еще и чертежи составляет, хотелось расспросить, но что-то мешало. Этот странный мальчонка говорил с ним как с равным. Да еще и угадывал его мысли. Он молча развязал кисет и достал трубку.

– Данила на восток хочет! Дырку найти, откуда солнце нарождается! – улыбнулся Иван, наваливаясь на сопец.

– В Тобольске получили наказ от государя большой чертеж всей Сибири изготовить! – В голосе Саввы была все та же не сильно понятная, раздражающая пятидесятника уверенность. Так говорил, будто сам и собирался все начертать.

– Наказать-то невелик труд, да как такое сладить? – Иван вынул из-за пазухи трубочку и протянул Даниле: – Напихай-ка и мне табачку, друже… Ты из Тобольска сколько сюда добирался? Полгода! А отсюда до Индигирки еще столько же, а когда и год, да за теми реками еще рек – не счесть! Туда и попасть-то непросто, а ты – начертать!

Данила с досадой прищурился на поднимающееся солнце, а может, куда-то еще дальше, куда не пустил его Урасов. Этот чертежник с бабьими волосами все же смутил его своими рассужденьями – не по годам умные были глаза у парнишки. Пошел к очагу за огоньком. Вернулся с дымящимися трубками:

– Сам тобольский воевода наказ тебе давал?

Савва пожал плечами, будто раздумывая, кивнул: так, мол, и было.

– Дело нехудое… – Данила задумчиво тянул в себя табачный дым. – Наш воевода больше о соболях мышкует.

– На то он и воевода, – добродушно ощерился Иван. – Ты где других видывал? И государю угодить надо, и себе, да и нам! Казаки тоже не пальцем деланы!

– Чем же он нам помешает? – Савва смотрел очень серьезно.

Данила поглаживал рубец на щеке, думал о своем:

– Не стал Урасов про Леонтьева в наказную память писать. Знает что-то про Анисима, да молчит… Тут и чертежа не надо – ясно, что есть там река немалая и соболья, да воровство на ней, потому и неведома! Сколько раз уж такое бывало… – Данила потянул из трубки, но та погасла. Поднял взгляд на толмача. – А ты что же, сам сюда напросился?

– Я с Курбатом хотел остаться, на Байкал-озеро уйти, да… – Савва подумал о чем-то и, нахмурившись, продолжил: – Я скорописью пишу хорошо, вот воевода и не отпустил, обратно в Тобольск затребовал. До Енисейска добрался, а там указ от государя – разведать грань между Мангазейским и Якутским острогами! Кроме меня, некого было послать.

Иван, попыхивая трубочкой, приглядывался к набегавшей мелкой ряби за бортом.

– Эй, братцы, поднимай-ка рею! – крикнул казакам, сидящим у костерка. – Веселей побежим, вишь, торговые уже наш ветер ловят!

Казаки взялись развязывать и расправлять парусину, рея поползла вверх по высокой пятисаженной мачте, и вскоре огромный серый холст закрыл собой всю реку впереди.

– Чего горевать, Данила, воеводское дело – править, мы люди служилые, соболей государю по лесам собираем, себя не забываем. Смотри, как зажурчало! – Иван кивнул на всхлипы воды из-под кормы.

Казаки подтягивали вожжи, наполняя ветрило попутным ветром. От носа коча пошла волна, вода запела громче и душевнее.

На палубе у очага добавилось народу, жена Вятки грела воду в котелке.

– Одна беда, больно некрасивая ты для меня, Настасья, а то б я тебя полюбил! – заговорщицки присев рядом, балагурил кудрявый молодой казак Юшка Пьянов. – Я по-разному это дело умею, бабы-то прямо пищат!

Вроде и шептал ей в ухо, но так, чтоб все слышали. Мужики щерились над затейником. Настасья не реагировала, спокойно помешивала в котле. Лицо смуглое, скуластое, глаза узкие, по-своему красивые и строгие, она была на полголовы выше мужа-десятника, да и выглядела крепче. Настасья была тунгуска, взята в ясырки еще подростком где-то на Енисее и так и выросла толмачкой среди людей с далекой Руси. Сколько ей лет, сам Семен не знал, но с виду не больше тридцати.

– Семен проснется, он те, Юшка, рыло-то начистит! – подначивал кто-то.

– А я что, я руками не трогаю, правда, Настасья? У нас с ней все по любви будет! Ты ведь крещеная? Ну вот, никакого греха!

– Как пустая собака брешешь… – добродушно качнула головой Настасья, сняла закипевший котел и стала спускаться внутрь.

– Ну все, уела! – Юшка довольный сел на чурбачок. – Как про грех услышала, так все и поняла.

– Ее Сенька у попа сторговал, она прежде с попом жила, может, и девчонка-то от него, а ты озоруешь, – разъяснил спокойно Фома Черкас.

Казаков у Данилы Колмогора было четверо. Фома был одноглазый – самый старый, за пятьдесят, погулявший на Дону, на Волге, не один раз и в Туретчине, повидавший многое, как это и положено казакующей разбойничьей душе. За участие в бунтах был сослан в Сибирь и тут записан в цареву службу – якутским казаком. Юшка Пьянов, напротив, самый молодой, пришел на Лену с последней партией служилых, таков же и Маня Кишка – говорливый, всё и всех знающий и любящий поспать. Четвертым казаком в отряде Колмогора состоял Никита Устьянец, этот служил в Якутском со дня основания острога. Пришел он с казачьим сотником Петром Бекетовым, пережил не одно нападение иноземцев и сам во многих походах участвовал. Никита был молчаливый, невероятной силы, бесстрашный и умелый в драке. На левой руке у него были отморожены три пальца, но это ему никак не мешало, и кулак его оттого меньше не казался.

Два промысловика, Григорий Ворона, пятидесяти лет, и Трофим Малек, этому и тридцати не исполнилось, собирались сесть вместе на соболевой речке, какая глянется. Общего меж ними мало чего было, даже и разговаривали редко, но Ворона, от жадности захватить на двоих нетронутые угодья, уговорил молодого Трофима ехать вдвоем. Был еще Устин Петров, крепкий умелый мужик пятидесяти пяти лет. Гулящий человек, ребенком без родителей попавший в Сибирь и проживший здесь всю жизнь, никогда не служа. С Данилой он пошел без найма, то есть на своих харчах, держался независимо, и, хоть согласился быть в отряде весь поход и вместе вернуться в Якутский, Данила опасался, что Устин может отпасть раньше. С торговыми уйти, куда ему больше понравится, или сесть где-то на промысел. Темная лошадь был этот Устин.

Юшка Пьянов, поев каши, подсел к дремавшему Устьянцу.

– Ну что, брат Никита… Спишь, что ли? Я про иноземцев хотел спросить…

Никита открыл глаза, сел, позевывая, и стал развязывать кисет. После Якутского народ перестал таиться. Курили в свое удовольствие, свободно.

– Я лесных, диких-то людей еще ни разу не встречал. Все думал, иноземцы, мол, и ростом, и умом, как дети, а по дороге с Руси на них насмотрелся – здоровы, и скота у них много, только по-нашему плохо калякают. Казаки в Илимском баяли, если, мол, совсем в дикие места заберешься – котел медный ставь, иноземцы его полный соболями набьют! Котел – им, соболей – тебе! Не брехали?

– Не знаю такого.

– Я два котла взял, еще одекуя разного фунт.

– Ну взял и взял… – Никита сходил к очагу, достал уголек и раскурил трубочку.

– Как же мы у них соболей-то наменяем? Верст уж двести проплыли, а ни единой души по берегу – такого я еще не видывал. Чего они прячутся?

Никита равнодушно слушал пустые расспросы Юшки. Все новоприбранные про то же спрашивали.

– Ты мне добром разъясни, вот придем к иноземцам, а я и не знаю ничего. Объегорят меня тунгусы?

– Не объегорят, – подумав, ответил Никита.

– Чего это?

– У них врать не водится. Простые!

– Вот те на! А как же… А хитро торгуются?

– Теперь уж стали понимать, что к чему, но по-нашему не плутуют, у них это грех большой. – Никита задумчиво покуривал. – Сначала ясак собираешь, поминки на воеводу, потом… Если десятник жадный, прежде сам все у них перетрясет, а тогда уж ты… Чего-то, да урвешь!

– А если совсем без начальства? Идем мы с тобой лесом, а там иноземцы сидят… Ни десятника, никого?

Никита глядел, не понимая.

– К примеру, если нож ему подать, он сколько соболей достанет?

– Какой нож. За плохой ничего не даст, а если глянется, то и соболя, и двух можно взять.

– У меня ножи добрые, по семи копеек брал. Если два соболя дадут, то это рубля три-четыре. Так?

– Какие соболя, может, и так.

– Хорошо. – По лицу Юшки, однако, видно было, что он ждал больших барышей. Задумался, лоб наморщил. – Как же иные с полной мошной возвращаются? Ты вот на Юдому ходил с Данилой, много привез? – Он перешел на шепот: – Я никому не скажу!

Никита молчал – то ли вспоминал, то ли не хотел говорить. Наконец взгляд его просветлел какой-то приятной мыслью:

– Хорошо вышло, врать не буду, но и подраться пришлось. Кабы не Колмогор, много могли бы взять, якуты наших людей переранили, ну и разбежались от такой вины, одни бабы остались – бери не хочу.

– Чего же вы?

– Говорю тебе, Данила бесчестного грабежа не любит.

– Так сам сказал, переранили вас много?

– А как же, якуты, они в драке тоже не ребята малые. Да в своих еще местах! Сначала подрались, потом помирились. Данила с ними три дня калякал – они снова под ясак подошли. Под государеву руку, получается, – тут уж их не тронь! Государевы подданные!

– Где же вы соболей-то взяли?

– Так помирились же, меняться стали, они и отступных принесли за раны наши, все по совести вышло.

– Тунгусы, говорят, хуже. Злые?

– Да нет, тунгусы помягче будут… – Никита задумался, дернул плечом. – Да все такие же мужики, как мы с тобой. Только у нас ружья да куяки на груди… Ну и хитрее мы в драке, оно ясно.

– Рублей хоть на пятьдесят привез?

– Ну их считать, бабе дал, ну и вина вволю попили, чего об этом?