Анабарская сказка

– Сколько же лет тебе?

– Шестнадцать.

– Тунгусский знаешь?

– И якутский. Я второй год в службе. – Толмач спокойно согнал комаров с лица, в нем не было никакой гордости за два языка сразу, что было редкостью.

– Где же служил?

– В Тобольске. Чертежи переводил[27] для Сибирского приказа…

Парень не пытался ни понравиться, ни выглядеть старше. Высокий, немногим ниже Данилы, но совсем еще не заматеревший. Глаза большие и ясные, не замутненные жизнью, нежные девичьи щеки не знали бритвы, только темные жиденькие усишки обозначились над губой.

– Подьячий[28], что ли?

– Чертежник и изограф[29], в казаки записан, – поправил Данилу парень с едва заметной усмешкой.

Данила ее увидел.

– Лесных-то иноземцев в лицо видел? Может, и в драках бывал?

– Случалось. – Толмач не изменил спокойного тона, словно о чем-то обыденном говорил. – С Курбатом Ивановым в прошлом году в верховьях Лены толмачил.

Имя Курбата Иванова было хорошо известно на Лене, не один острог поставил казачий пятидесятник в братских[30] землях.

– Чего без пищали?

– Пистоль есть короткая. – Толмач кивнул на суму.

Пятидесятник еще постоял, недовольно разглядывая не шибко складного казака. Одно в нем было хорошо, видел Данила, – не соврет. Нет ничего хуже, чем толмач себе на уме, немалая беда от их воровских переводов бывала.

– Ну иди, Василий покажет место в казенке.

Данила пошел в кузню, что дымила на отшибе у небольшого озерка. В полутемном помещении гудел горн, двое мальчишек качали мехи, сам же кузнец Михайла Переяславец курил резную трубочку с коротким мундштуком и что-то сосредоточенно разглядывал на наковальне. Он был единственный во всем Якутском, кто, почти не таясь, курил у себя в кузне. Михайла довольно качнул головой на свои мысли по поводу раскаленной сложно выгнутой железки, ухватил ее клещами и бережно погрузил в бочонок с водой. Железка бешено, с тонким воем и всхлипами, закипела и затихла.

– Здорово, Данила-разбойник! – обернулся кузнец на вошедшего пятидесятника.

– Почему разбойник? – Данила подал руку.

– А вы все разбойники! – благодушно улыбался чем-то довольный Михайла. – Опять побежите людей обирать?

В кузне у Михайлы было чисто, нигде ничего не валялось, земляной пол выметен лучше, чем в иной избе. Сам кузнец работал в ладных сапогах и кожаном фартуке, обтягивающем его невысокую коренастую фигуру. Михайла вынул остывшее изделие и со звоном бросил на верстак. Данила рассматривал инструмент, развешанный на стене:

– Для чего же такие?

– Хе, это, брат, тисочки для ружейной работы. Вишь, как ловко… – Михайла прикурил погасшую трубочку.

– Сам сработал?

– А то кто же! Ну, забирай свой якорь, трехпудовый сделал, на пять пудов дьяк железа не дал.

– А это зачем? – удивился Данила.

Якорь был необычной формы.

– Как зачем?! Гнездо вам устроил, надо будет, всегда камень сюда навяжете… он и сделается пяти пудов! Хорош, что ли? А то переделаю.

– Пойдет. – Данила приподнял якорь, пробуя на вес.

– Не вешай, говорю, три пуда! Вы когда же назад думаете?

– Да кто знает? – Данила прислонил якорь к стене.

– Сходить с вами на низá, второй год здесь, а никуда еще не был. Казаки брешут, Лена больно уж хороша река, нигде, мол, таких берегов нет.

– Так и есть, не брешут.

– Ну-ну. – Кузнец думал о чем-то. – Дьяк говорит, пушки в Жиганах порвало, да оружье ребятам починить…

– Сколь же должны за работу?

– Да тьфу, выпить пришли с кем жбанчик, и лады. А то и не надо ничего, возьми меня с собой!

Данила смотрел, не понимая, серьезно ли говорит или дури́т. Михайла всегда так, с добродушным смешком разговаривал.

– Айда, чего же…

– Вы вино-то с собой везете? – Кузнец закрыл остывающий горн заслонкой.

В широком проеме двери возникла уверенная фигура Урасова. Воевода постоял, строго вглядываясь в полумрак кузни, шагнул внутрь. Михайла дотянул из трубки и, намочив палец в бочке, осторожно ее загасил.

– Опять куришь, пес! Кнута ждешь?!

– Отпусти в Жиганы, Петр Петрович, – миролюбиво перебил кузнец.

– Кого?

– Меня.

– А тут кто будет? – Урасов, щурясь, все присматривался к темноте.

– Так и Прохор управится.

– Прохору в железах еще месяц сидеть! – Урасов строго зыркнул на кузнеца.

– А ты его прости… Отвали батогов, и пусть работает, чего ему там?

– Надо было и тебя вместе с ним посадить! Вместе гуляли!

– От в тюрьме-то я тебе очень нужен сделаюсь!

– Ты! Михайла! С царским стольником скалишься!

– Да какие уж шутки, человек крест нательный пропил, это мы понимаем…

– Все! Хайло закрой!

Воевода быстро заводился. Михайла бросил овчинку на лавку:

– Присаживайся, Петр Петрович, в ногах правды нет.

– В жопе тоже! – отказался воевода. – Чего тебе в Жиганах?

– Дьяк говорит, там ни одна пушка не стреляет.

– Так и есть. Пишут, совсем, мол, стволы поразорвало, как починишь?

– Глядеть надо, меня за этим сюда и сослали!

– Рухлядишки прикупить думаешь? – Воевода рассматривал фигурки из дерева и кости мамута, расставленные на полочках. – Или ясырочку[31] круглозаду?

– Бог с тобой, Петр Петрович, я мягкого не люблю! Я по железкам больше.

– Всё игрушки свои режешь? – Урасов взял фигурку, выточенную из желтовато-прозрачной кости, и повернул ее к свету. – О, баба голая?! Срамота! Настоятель на тебя жалуется, смущаешь народ православный.

– Да ить Господь нас такими сделал, старался… Гля-кось, какая красота! – Михайла взял с полки изящную женскую головку с раскосыми глазами. – В Москве иностранцы целый рубель за такую подают. Еще и вином поят!

– Дак то лутеранцы, блядьи дети, ум-то у них пустой… – Воевода, однако, пристально разглядывал красивое лицо якутки. – Ладно, пойдем, Данила, ты мне нужен!

Они направились в приказную избу.

– Все у тебя готово?

– Еще день-два… Что за толмача даешь? Или других нет?

– Чем он тебе не люб?

– Молоко на губах не обсохло, а уже казак?! Дай лучше Ваську Никифорова.

– Этого толмача из Тобольска прислали. Воевода пишет, чтоб берегли, он, мол, чертежник, каких мало. Отец у него первый изограф в Тобольске, Иван Рождественец, все росписи в тобольских церквах – его работа.

Данила глядел на Урасова с внутренней усмешкой. Не стал спорить, этого сопливого изографа тоже можно в низовьях высадить.

– Казаки о жалованье спрашивают, у некоторых за два года не плачено.

– Ничего, не помрут, на иноземцах немало взяли. – Урасов был жаден не только до своих, но и до казенных денег. Может быть, потому, что часто их путал.

– Хлеба да зелья купить в дорогу, одежды на зиму. Выдал бы, не обеднеешь, – настаивал пятидесятник.

Воевода вдруг остановился и ехидно прищурился на Данилу:

– У меня в этом году по дальним рекам многие разбрелись, кто на год, кто на два, а иные и того больше. Вон Елисей Буза – четыре года шлялся!

– Так какую прибыль привез государю!

– И себя не забыл – больше тысячи личных соболей на таможню предъявил! А отписывает такое, что никак раньше и не вернуться было!

Урасов замолчал, думая о чем-то, что сильно его беспокоило, бороду теребил. Заговорил неторопливо:

– Я Михайлу Стадухина с Сёмкой Дежневым отправлял на Оймяконе зимовье ясачное поставить да Дежневу там приказным сесть. Ушли они по осени на конях вверх по Алдану. – Урасов ткнул перстом на восток. – На Оймяконе ясак с тунгусов и якутов сполна собрали да за каким-то бесом дальше пошли, а там хребты высокие, для коней тяжелые, казаки никогда в тех краях не бывали… До верховьев неведомой Ламы-реки[32] добрались! Рассказывают, та Лама-река тоже в море падает, им, мол, три дня ходу до соленой воды оставалось. Да по пути раздрались с ламскими оленными тунгусами, бились с ними огненным боем, ясак, говорят, не взяли, но князца у них главного в колодку замкнули и стали с ним уходить, так тунгусы их много дней преследовали, всех коней у них перебили, людей многих изранили… – Воевода замолчал, соображая. – Тогда Мишка с Семеном, меня не спросясь, ушли на другую неведомую большую реку Мому – якуты им рассказали про нее. Там зимовали, коч построили, а весной вниз поплыли. Оказалось, Мома-река в Индигирку-реку падает! По ней до Студеного моря и доплыли. Это же эвон где! – Урасов ткнул пальцем на север и сурово глянул на Данилу. – Что ты об этом скажешь? Ты ведь тоже вверх по Алдану поднимался?

У Данилы были на этот счет соображения, но, помня обиды воеводы, делиться с ним не хотел. Да и товарищам мог навредить, и вообще не понимал, куда Урасов клонит.

– Мы в тех краях за иноземцами вслед бегали. А на Студеное море ты меня не пускаешь.

– Я тебе про что толкую! Был бы добрый чертеж, ясно было бы – в одном месте они целый год вертелись, на себя корыстуясь, али и вправду землям тем ни конца ни края нет. Встречь солнцу пойдешь – море соленое, и на полночь[33] – опять море! Как так?!

Воевода стал подниматься на высокое крыльцо съезжей избы.

– В наказной памяти все тебе расписали. Привезешь чертеж тем морским берегам и рекам да про Анисима вести – отпущу куда скажешь!

– Так мне реки чертить или Анисима искать?

– Всех так шлю, чего ерепенишься?! Толмач у тебя досужий в этих делах, я с ним говорил.

В избе громко спорили приказной дьяк Ефим Осипов и десятник Семен Вятка. Встали навстречу воеводе. Урасов снял легкую, подбитую соболем шапку, строго оглядел спорящих:

– Чего орем?

– Зря ты, Петр Петрович, этого Семёнку из тюрьмы выпустил… – Дьяк с досадой сел на лавку. – Не нравится ему наказ государев.

– Как же, Петр Петрович! – с перекошенным от злого страданья лицом поклонился Семен Вятка. – Раньше ясак собирали как могли, никаких указов, а сколь приносили государю рухляди! Потом велено было с князца за весь его род собирать. Это нам тоже понятно. А теперь что?! Я должен всех людей у князца описать и с каждого тунгусского мужика поименно ясак брать?! Дьяк врет, что ты так велел?

– И чего тебе тут не любо?

– Да как же я их запишу? Они все на одно лицо, а имя то одно скажет, то иное, потом и третье выдумает. Я его три раза и запишу, а ясак-то один платит! Где же мне остальных соболей брать? У меня на ясашную избу два казака да таможенный целовальник – четыре человека со мной, а грамоте только целовальник разумеет. Раньше я их князца в острожек заманил, вина с ним выпил, да и поладили как-нибудь, а теперь чего, всех, что ли, поить?

– Все сказал?

– Да как же… – Семен беспомощно развел руками.

– Ты, Семёнка, в ногах у меня валялся отпустить тебя на дальние реки в ясашную избу… Аль передумал? Хошь, государев ослушник, под кнут положу, прежде чем пустить?!

– Дак по-старому коли б…

– Все, иди с богом, с Данилой говорить буду.

Семен недовольно глянул на Колмогора, открыл было рот возмутиться, но воевода взглядом выгнал его.

– Наказная память тебе, Данила! Читай, Ефим!

Дьяк раскрутил длинный узкий столбец.

«Лета 1642-го году июня в 14 день по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея Руси указу якутский воевода Петр Урасов велел ехать на государеву службу из Якутского острогу пятидесятнику казачью Даниле Колмогору с товарищи. Идти им судном вниз по великой реке Лене, а там плыть Студеным морем за Оленек-реку с великим поспешением, не мешкая нигде, для государева ясашного сбору и прииску новых неясашных людей, для составления доброго чертежа и росписи морским берегам и рекам, в них падающим.

Да с вами ж из Жиганского острожка послан тунгусский аманат именем Инка, отец его, князец Юнога, откочевал от ясашного сбору за Оленек-реку. И того аманата дорогой идучи беречь накрепко, из казенки не выпущать, идти с великим опасением, чтоб те тунгусы, собрався безвесным приходом, какова над вами дурна не учинили и аманата б не отбили. И пришед за Оленек-реку, искать место угожее и ставить там зимовье с доброй казенкой, держать аманата в железах и беречь накрепко, чтоб не ушел и над собою, и над вами служивыми людьми какова дурна не учинил. И пищалей и топоров и ножей и поленных дров близко аманата не класть. И без караулу бы у вас в зимовье ни на малое время не было бы.

И укрепясь в зимовье, посылать каких найдете тунгусов к родникам Инки, и то им сказать, что аманат их привезен живой. И велеть отцу его князцу Юноге, и всем родникам его промышлять государевым ясаком неоплошно по 5-ти соболей с человека.

И в иные неясашные волости к оленным тунгусам посылать для государева ясашного сбору служивых людей и толмачей, по сколько человек мочно ходить. И ясак на государя во всех волостях велеть готовить полный, и с подростков и захребетников. И аманатов у тех новоприисканых людей имать из роду по человеку добрых, чтоб под тех аманатов по вся годы государев ясак был безпереводно.

А служивых людей и толмачей, которые из ясашного сбору придут, встречая от зимовья, обыскивать накрепко. И что у тех служивых людей и у толмачей объявится какой мягкой рухляди, то все писать в книги поименно. И иноземцам накрепко о том заказати, чтоб у служивых людей и у толмачей соболей и никакой мягкой рухляди хоронить не брали, а что служивые люди и толмачи дадут иноземцам схоронить, те иноземцы тое мягкую рухлядь объявливали вам без боязни.

А подарков давать иноземцам по невелику, примерясь к прежним годам. А будет что иноземцы для государского величества тебе Данилке с товарищи дадут в поминки соболей, и те соболи вам не утаить и писать в книги особою статьею поименно и привезти те свои поминочные соболи в Якутский острог вместе с ясашными собольми.

А принимать и печатать государевы соболи и всякую мягкую рухлядь тебе Данилке своею печатью. И во всем бы тебе Данилке с товарищи государевым ясашным сбором и прииском новых землиц радеть и промышлять неоплошно, и про государское величество иноземцам рассказывать, чтоб вам своею службою и радением учинить в государевом ясашном сборе прибыль. И себя б вам за ту службу видеть в государеве жалованье и перед своею братьею быть похвальными.

И всем ясашным людям учинить заказ крепкий под смертною казнью, чтоб иноземцы никто никоими мерами государевых людей торговых и промышленных не грабили и не побивали и кулемников не пустошили. А кто из них учнут торговым и промышленным людям какую тесноту и обиды, и грабеж чинить, и тем иноземцам по государеву суду быть в смертной казни[34].

А самому тебе Данилке и служилым людям к ясашным иноземцам держать ласку и привет и ничем их не изобижать. И торговых и промышленных людей по тому ж беречь. И самим к торговым и промышленным людям для своей бездельной корысти ничем не приметываться и тесноты и налоги и никакой обиды не делать.

И не взяв государева полного ясаку, самому с служивыми людьми у иноземцев свои товары на мягкую рухлядь не менять. И торговым и промышленным людям заказ о том учинить крепкой, чтоб у иноземцев до ясашного сбору ни соболей и никакой мягкой рухляди не покупали. А буде которые торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцами на мягкую рухлядь торговать, и зернью[35] и в карты играть, и вино, и пиво, и мед, и брагу и табак держать – тех торговых и промышленных людей и купленную их мягкую рухлядь присылать в Якутский острог за поруками.

А собрав государев ясак, на весну, как даст бог, быть в Якутский острог с казной по самой полой воде за льдом.

А буде вы с товарищи не учнете по сей наказной памяти всего исполняти и вашим нерадением и оплошкою в государеве ясашном сборе не учините прибыли, или учнете в ясак худые и голые и вешние соболишка и недособолишка имати, или государевых добрых соболей и лисиц и бобров учнете переменять на свои худые соболишка, или государевою соболиною казною учнете корыстоватца, или ясашным иноземцам обиду и тесноту и насильство учнете чинити или аманатов своим небрежением упустите, или торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцы торговать или каким воровством воровать, пьяное вино и пиво и мед и брагу и табак держать, и с иноземными жонками блядничать, а вы их не учнете от того унимать, или посулы[36] и поминки себе у них от того учнете имать, или к торговым и к промышленным людям для своей бездельной корысти учнете не по делу приметоватца, или сами в зимовье вино пиво и мед и брагу и табак и зерновые кости и карты по тому ж учнете держать, или нерадением своим и оплошкою до тех мест не дойдете и зимовья не поставите, и тебе Данилке с товарищи за то по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича указу быть в жестоком наказанье.

А для чертежа и толмачества послан с вами служилой человек Савка Рождественец. А как он в какой государев острожек придет, и кому эту государеву память покажет, давать ему место, где ему чертеж делать, и свеч, и чернил, и бумаги, коли у него нужда будет. И указывать без утайки про все, о чем он пытать будет. Про реки и рыбные ловли, и про иноземцев жилища и занятия, и про пути их летние и зимние и волоки с реки на реку, чтоб никакой остановки в том деле не учинилось.

Ему же с великим радением, добрым мастерством и не мешкая, составить чертеж морских берегов со всеми падающими в них реками, и сами те реки. Сколько теми реками ходу парусом или греблею, или бечевою до их вершин и где какие пороги, и расспрашивать про те реки подлинно, как те реки зовутся и отколева вершинами выпали, и можно ль какими судами по ним ходить и суда на ней делать. И какие люди по тем рекам есть и чем кормятся, и скотные ли люди и пашни у них есть ли, и хлеб родится ли. Составить тот чертеж с росписью рыбных ловель и оленных переходов, а тако ж рек, пригожих для волоков и переходов через хребты каменные на другие великие реки и в другие новые земли.

А коли сыщется река великая, гожая для грани между Якутскими и Мангазейскими землями, учинить ее гранью и начертать подлинно».

Так выглядела борьба за мягкую рухлядь между государем, воеводами, служилыми, промысловиками и торговыми людьми и, наконец, иноземцами, насильно втянутыми в этот оборот. Для последних до прихода бородатых людей с Руси соболя были не самым нужным мехом.

Наказная память была обычная, похожую только что дали и приказчику будущего острожка Семену Вятке. За нее он и лаялся.

– Аманата почему мне поручаешь? Он же у Семена останется? – спросил Данила воеводу.

– Построите зимовье, отпишешь его на Семена, а пока ты, пятидесятник, всему голова! Чтобы меж вами с Семеном ни склоки, ни драки не было.

– Откуда знаете, что родники аманата за Оленек ушли?

– Нижнеленские тунгусы челобитную подали. Жалуются, многие, мол, их роды туда сошли от дурного казачьего насильства. Там их ищите.

Данила молча скручивал грамоту.

– Сколько с тобой казаков? – спросил Урасов.

– Четыре, да мы с Иваном, да вяткинских четверо, гулящий[37] один попросился… Ну и уставщик Васята Рыжий.

– Зачем плотника берешь? Тут ему дел мало?!

– Острожек надо будет ставить, карбаса им поделать. Васята не первый раз со мной, он и кормщик добрый… Совсем ведь людей нет.

– Ну да, дюжина всего получается, – хмуро согласился воевода.

– Дал бы еще пяток казаков, про те места плохо говорят.

– Бабьи глупости! До моря с другими кочами дойдете, а там Бог поможет! Сторожá пусть спят поменьше!

Воевода выпроводил дьяка, и они остались вдвоем с Данилой. Урасов прошелся, царапая подковками деревянные половицы, заговорил доверительно:

– Я в наказ про Анисима Леонтьева с его казаками не стал писать, на словах тебе скажу: если найдешь живым-здоровым да с рухлядью доброй, внуши ему, дураку, чтобы, не мешкая, в Якутский собрался. Придет с повинной – прощу! Так и скажи ему! А воспротивится – в колодку его и сюда доставишь! – Урасов задумался надолго. – Коли нет их уже в тех местах, сыщи тех, кто о нем знает, и расспроси доподлинно. Хошь лаской, а хошь под батогами – чем Анисим промышлял три года и куда делся?! И сколько рухляди собрал? Мне о нем верные сведения нужны.

Урасов опять замер, нахмурив лоб.

– Толмач для меня пусть тоже чертеж составит, да глядите не споите малого!

Странным получался поход – дел воевода написал невпроворот, а людей не дает и промышленников с собой брать не велит. Данила молча смотрел на Урасова, еле держался, чтобы не улыбнуться. Все это для него уже было не важно, пятидесятник твердо решил не ходить туда, не знаю куда, и не искать то, не знаю что. На него уже пахнуло волей с низовьев великой реки Лены. Оттого и на душе было спокойно.

– Ладно! – Воевода стал застегивать кафтан. – В три коча поплывете. Твой, торговый коч купца Свешникова, да государево судно с вами отправляю.

Дьяк выдавал бумагу Савве. С недоверием смотрел на безусого толмача в круглых очках. Пытался объегорить, да не очень выходило.

– Еще давай, – упорствовал Савва, – указали тебе выдать пять дестей[38] бумаги чистой и десть вчерне составлять – с одной стороны чтоб чисто было!

– Пять дестей?! – негодовал дьяк. – Ты знаешь ей цену-то?

– Не твое дело, давай!

– А вчерне можно и на бересте чертить, умеешь? – Дьяк считал, слюнявя палец, сбивался со счета и начинал заново.

– Умею, давай, что велели. И три склянки чернил добрых. – Савва все за ним пересчитывал.

– Что же ты, и чернил намешать не умеешь?

– Умею, давай, что написано!

Дьячок долго рылся в своих загашниках, пробовал чернила и наконец все выдал.

– Ты мне скажи, служилый… – Дьяк следил за тонкими, как будто и детскими еще пальцами чертежника, уверенно перебиравшими листы. – Тебе сколько же годов?

– Все мои! – Голос у Саввы был басистый, но иногда срывался на тонкий ребячий.

– Ты что же за птица такая, что тебе велели столько бумаги отсчитать? Никому еще так не давали!

– Я – важная птица! – плутовато прищурился Савва, заканчивая счет.

– Вижу-вижу, эвон как с тобой Петр Петрович разговаривает! Говорят, самого тобольского воеводы парнишка?!

– Бери выше – царский опричник! – Савва замотал каждую десть в отдельную холстинку, бережно сложил все в сундучок. – Ну, бывай, жадина, не хватит бумаги – в Москве в Сибирском приказе скажу на тебя, что обсчитал! Вот выдерут тебя!

К вечеру коч был полностью загружен немалыми казацкими припасами. Воевода денежного содержанья так и не дал, но, уступая Даниле, велел отпустить всем полное годовое жалованье мукой, крупами, толокном и солью. Запас харчей был важнее денег, а кроме того, по Лене ниже Жиганского начинались совсем дикие места, самому нерасторопному можно было выменять у иноземцев или оголодавших промышленников соболька или добрую лисицу на хлеб. Служивые кто одекуя и бисера набрал для мены, кто котел медный, ножей и топоров. Запретного табаку, ясное дело, многие потихоньку принесли на коч. И крепкого хмельного.

В корме судна была устроена казенка. С узкими оконцами и приподнята над палубой, внутри широкие лавки. Там просторно поселились Данила, Иван, Васята Рыжий и толмач Савва Рождественец. В грузовом отсеке ближе к носу колмогоровские казаки и служилые Семена Вятки настелили сплошных полатей. Сам Семен плыл с женой – крещеной тунгуской Настасьей – и маленькой дочкой. Два промысловика с собаками пока ночевали на берегу. Они попросились вчера вечером, и Данила, в нарушение запрета воеводы, решил взять их с собой.

На судне все уже спали. Данила с Иваном и Васятой о чем-то негромко разговаривали у костерка возле самой воды. Покуривали трубочки. Из-за горы бочек, разгруженных с соседнего дощаника, сначала раздалось громкое сопенье, а потом возник кузнец Михайла Переяславец. С огромной сумой и деревянным бочонком на плече.

– Вот он я, Данила! Отпустил воевода-кровопивец в Жиганский. Возьмешь?!

– Пойдем. – Данила выбил трубку и поднялся от костра.

– Ты меня где теплее помести, я мерзлявый! – Видно было, что кузнец весел от недавно выпитого вина.

Михайла, несмотря на свою крепость, бросавшуюся в глаза, пошатываясь поднялся по сходням – сума за спиной была неподъемно тяжела, да еще бочонок.

– Тут у меня железки да харч на дорогу, – широко улыбался кузнец. – Вино опять же…

– Дак ты пьяница? – почти в шутку спросил Колмогор.

– Я – нет! Что ты! Выпить люблю, а пьяница – нет! Спаси бог, мы дело знаем! – Михайла сунулся в узкую дверцу. – Здорово, ребята! Где мне тут? Во, у двери с краю…

– Сюда можно… – раздался голос Саввы.

– Не-е, у двери в самый раз будет! Эвон сколь места! А ты кто?

– Савва, толмач. А ты?

– Михайла, кузнец. Ты, Савва, прости меня, я маленько выпил, придавлю тут угол слегка, а то поплывем по красоте, а я глаза залил… – бормотал, засыпая, хмельной кузнец. – Люди добрые угостили на дорожку… о-ох… хр-р-р… – раздалось на всю казенку.

5

Шел только второй час ночи, а неугомонное северное солнце уже показалось над хребтами правого берега, золотцем потекло по зябкой ряби воды. Вся палуба, карбас, багры и греби искрились ночной росой. Казаки разводили костер в коробе с песком, варить собирались, разговаривали негромко и хрипло спросонья. Ветра не было совсем, дым окутал палубу и мужиков и плыл вместе с судном.