Анабарская сказка

Погода не унималась еще два дня. Промышленники мастерили из тальника черканы[58] на горностая, вязали сети, рыбачили небольшими неводками, попытались и мяса добыть вверх по речке, но вернулись пустые. Бивень мамута принесли, их немало валялось по притоку, но этот был больше сажени длиной, а изогнут так, что получался почти полный круг. Растрескавшийся, правда, и ни на что не годный – видно, давно вымыла его река из мерзлоты.

Михайла отточил нож, побрил себе бороду и голову налысо. Казаки неодобрительно посматривали на голые татарские скулы и череп кузнеца, но он только посмеивался. Еще нескольким казакам и промышленникам волосы подстриг ножницами, а кому и обрил, делал это ловко, почти никого не порезал. Череп у Михайлы был ровный и гладкий, в отличие от казачьих. Тут особенно отличался Фома Черкас – живого места не было от рубцов на его бритой башке. Мало что левого глаза не было, еще и пол-уха срезано.

– Ай, Михайла! – притворно верещал казак. – Гляди там! Не деревяшку скребешь!

– Вот уж мне на это дело насрать, я те скажу! – улыбался сосредоточенно кузнец.

– Ай! Порезал, что ль?

– Сиди тихо, Фома! – Михайла балагурил, сам же бережно скоблил намыленную голову старого вояки. – От, я вижу, турки тебя не больно жалели!

– То не турки, то – лях! – Фома потрогал рваный шрам на месте глаза.

– Не верти башкой! – Михайла перестал брить, отстранился. – Надо было оселедец тебе оставить!

– Та не-е, что ты, москаль, в том понимаешь? – Фома сидел не шевелясь и только зыркал черным разбойничьим глазом. – Брей по-татарски!

– А хошь, и с этой стороны пол-уха отрежу? Одинаково будет!

– Не замай! Пусть так, а то иноземки любить не станут! Подумают – черт какой-то безухий!

– Да ты и есть черт!

– Не-е, мы православные!

– Одно другому не мешает… Где же тебе его оттяпали?

– Это когда Азов воевали! – щерился Фома. – Как полбашки не снесли!

Побрил и Фому. Михайла вымыл нож, подвел острое лезвие на ремне.

– Ну, кого еще? О, Савва! Давай-ка твои косы деду Ермолаю подарим, он из них снастей накрутит!

Савва наблюдал за всем действом с особым любопытством. Улыбался своей загадочной, изучающей улыбкой.

– Чего думаешь? Вот. – Михайла провел по своей гладкой голове. – От комарей хорошо, маслицем лампадным помажешь, комар на тебя заходит кровушки испить, а и заскользил, бедолага!

Все засмеялись такому ловкому кузнецу, а Савва решительно сел на бревно перед Михайлой, снял ремешок с волос:

– Давай!

– Как же тебя?

– Налысо!

9

На третью ночь ветер стал стихать. Растянулись по реке, торопясь проскочить узкое место. На кочах поставили все греби, на больших их было где шесть, а где и восемь, ровно поднимались и опускались в воду. Было пасмурно, тихо и по-зимнему холодно. Река стремительно катила к недалекому уже морю. Студеному морю, Святому, Ледовитому или Полунощному – по-разному его называли, а в особых случаях со всем уважением – Море-океан.

Зимовье промышленников, о котором их предупреждали в Жиганском, увидели издали. На высоком берегу что-то вроде острожка было устроено – по осени сторожевые стены делали из бревен и снега и обливали водой, теперь же все растаяло, стены стояли дырявые – уже не нужны были, следующую зиму жить здесь никто не собирался. Внутри изгороди были чумы, в которых и зимовали, и два невысоких бревенчатых амбара, срубленные все из того же собранного по берегу плавника[59]. Рядом над обрывом – кособокая, но веселая часовенка с высоким крестом.

Ранние морозы застали в этом месте два коча с промышленниками, что поднимались в Жиганский. Реку сковало льдом, и полсотни человек остались переждать долгую зиму. С ними было и несколько казаков с государевой пушной казной, что везли с дальних рек.

Одичавшие от скудной жизни зимовальщики ждали судов с купцами и хлебом. Кто-то из промышленников думал продать соболей, пополнить запасы и вернуться на свою промысловую реку, другие собирались с казаками в Якутский. Все рады были первым людям. Отвешивали на берегу пуды ржи, торговались в чумах о мягкой рухляди. Хлеб здесь стоил дороже, чем в Якутском, соболя – дешевле. Колмогоровские казаки чесали репы – тут выменивать или уж дождаться совсем диких мест.

Среди пестрой толпы вынужденных сидельцев зимовья выделялся нестарый мужичок с жидкой бородкой. В ветхой, дыр на ней было больше, чем целого, монашьей рясе, подпоясанной веревкой. Данила видел, что им помыкали кому не лень, всякую работу давали делать, и он все делал, хотя и не сильно ловок был. Все над ним посмеивались.

Евсей Кокора ничем не торговал и к вечеру собрался выходить. Его люди стояли у кривоватой часовенки с шатровой крышей. Этот непутевый мужичонка-монах за зиму и соорудил ее на высоком месте над рекой. Стены щелястые, из плохо подогнанных бревен, что принесла река в эти безлесые места, но крест над шатром возвышался высоко. Когда подплывали, его первым и увидели.

Мужики крестились у аналоя[60] с иконами, серьезные, без шапок, кланялись низко. Тихон – так звали монаха – читал неторопливо и вдумчиво, в книгу почти не заглядывал. Почти час простояли. Монах не был священником и на церковные таинства права не имел, но до ближайшего священника было две тысячи верст, даже в жиганской церквушке он бывал наездами, а впереди у мужиков был трудный ледовитый путь, и они, строгие и отрешенные, подходили, целовали икону и худую благословляющую руку монаха, оставляли суеверные копеечки. Тихон на деньги внимания не обращал и после службы их не собрал, крестил казаков строго и с душой. И в лице, и в осанке его сейчас не было ничего от того драного мужичка – будто бы и ростом стал выше. Его латаная ряса не мешала важности его дела, а может, и помогала.

Этот Тихон приходил к Даниле, просился с ними, соглашаясь на любую работу только за хлеб. Данила отказал – больно нелепо выглядел монашек, да и не до него было.

Пока плыли, он не стал ни с кем разговаривать, опасался, что дело дойдет до Вятки, теперь же, переговорив с зимовальщиками, понял, что Кокора говорил правду – о большой и богатой Колыме уже знали все. Рассказывали и такое, что кто-то собирается переходить с Индигирки на Колыму сухим путем, а может, и перешел уже.

Данила мрачнее тучи сидел на корме своего судна и глядел на берег, с трудом удерживал себя, чтобы не выпить. Иван с Васькой сторговали у промышленников небольшой карбас, плотник возился с ним на берегу: конопатили, смолили, меняли мачту и веревки.

Наглый, идущий напролом земляк Михайла Стадухин опередил его. «Двух соболей подаришь – десять украдешь!» – беззастенчиво и весело щерился Мишка. Данила так не умел. Подносил воеводе поклонных соболей, как было заведено, но не ради воровства… Да и не в соболях было дело. Он опоздал в эти края лет на десять, и за это время все поменялось, его мечта о нетронутом востоке, о вольном плаванье, как ходили те, кто пришли сюда первыми, перестала существовать. Царский стольник Урасов где силой, где хитростью установил здесь не государевы, а свои порядки. Ему платили все: за отпуск на новые реки, за право торговать запрещенными товарами… Данила глядел на берег, там, каждый со своими заботами, бродили бородатые мужики. Умелые, рукастые мужики, уходящие бог знает как далеко, добывающие по лесам драгоценных зверьков, зимующие, где застал мороз… Данила воображал, скольких трудов стоили эти меха, и понимал, что не только корысть привела их сюда. Корысть была главной для Урасова, для Сибирского приказа, для государя, торгующего на соболей с заграницей. Для мужиков же, которые знают, как добывается мягкое золото, не корысть была главной, но эта вот жизнь. Как и для него, любящего и знающего море, Данилы Колмогора. И вот Урасов ради своего воровства вяжет его по рукам и ногам. Мозг Данилы бурлил, не находя выхода.

На берегу все перестали работать и глядели вверх по широкой Лене. Низкое вечернее солнце высвечивало несколько парусов. Данила бросил свои думы… три, четыре… большие, почти квадратные кочевые паруса медленно выплывали из-за далекого поворота. Мужики на берегу оживились. Гадали, кто это. Данила тоже не знал.

Кочи, их было пять, подходили, разворачивались носом против течения, чалились к берегу выше и ниже судна Данилы, на каждом было полно людей. Все это было непонятно. Данила узнавал многих казачьих начальников, что были на судах, они должны были идти по другим рекам, кто на Вилюй, кто вверх по Алдану.

Люди стали спускаться на берег, и вскоре выяснилось, что все они беглые.

Данила первым ушел из Якутского, а неделю спустя в остроге начались волнения. Служилым, назначенным не на самые дальние реки, Урасов стал выдавать по половине годового хлебного довольствия, денег же не давал совсем. Народ забродил, стали собираться и шуметь, многим воевода был должен еще и за прошлые годы. К служилым присоединились гулящие, при найме им тоже полагался корм. Урасов со своими людьми разогнал одно такое сборище, зачинщиков выпорол батогами, но это только разозлило народ.

Составили общую челобитную, в ней указали на тяжелые казачьи службы зимой и летом, на которые они поднимались «собой», на свои средства покупая у торговых и промышленных людей и у якутов коней, и кочи, и лодки, и нарты, и лыжи, и собак по дорогим якутским ценам. Для того одолжали вконец и стали босы и голы. Особенно настаивали на отдаче хлебных долгов, без которых в походах им приходилось голодать, есть траву, и сосновую кору, и коренья, и всякую скверну.

Принесли челобитную, собрались у приказной избы и стали шуметь большим шумом и невежливо, отказывались идти на службу, пока воевода не даст полного жалованья деньгами и хлебом.

Урасов снова попытался применить силу, но толпа разъярилась так, что воевода едва успел закрыться в своих хоромах. Его людей избили, бороды у них повыдрали и, выпустив из тюрем своих товарищей, замкнули туда воеводских. Снова пошли к Урасову, но тот продолжал грозить расправой. И тогда бунтовщики своей волей сбили замки на хлебных амбарах.

На другой день, силой отняв у торговых людей кочи, загрузились хлебом и оружьем и пустились вниз по Лене. На судах были служилые, гулящие, были и промышленники – все, кто решил уйти на дальние реки, куда они и раньше просились у Урасова, да он не пустил. Больше сотни человек поплыли, по дороге догнали и разграбили несколько судов торговых людей.

Добрых кормчих у них не хватало, стали звать Данилу с собой. На дальние реки.

Вятка со своими сидели на берегу и горячо обсуждали это дело. Заманчиво было, пользуясь этим большим шумом, сбежать туда, откуда пахло богатством. Временами то Вятка, то Ермолай ходили к бунтарям и что-то выспрашивали.

Данила с Иваном курили на корме.

– Они и между собой еще передерутся… – Иван хмуро глядел на берег. – Прут сломя голову сами не знают куда!

– С разбоя начали, им и кончат! – Данила был сильно возбужден происходящим. Будь это как-то по-другому, без грабежа и насилия, он бы ушел с ними, теперь же глядел на весь этот суетливый базар с досадой и ревностью. За его мечтой плыли. Он и сам только что думал о таком же…

– Не дойдут на Колыму, до первых льдов эта веселуха! – Иван нервно потянул из трубки, прищурился и покачал головой: – Вина с собой награбили двадцать бочек.

– Чего же трезвые?

– Договорились до дальних рек все довезти. Держатся, пока от Урасова бегут, а в море что будет? – Иван вытряс прогоревший табак за борт. – А ты чего думаешь? Неужели с ними хочешь?

Данила молчал. Представлял, как плывет на своем коче среди этих воровских. Там было немало его знакомых, обычные мужики, не хуже и не лучше других, да сорвались, вразнос пошли. Даниле никакой грабеж был не по нраву.

– Наедимся с ними говна, попомни мое слово, Данила. Во льды зайдем, то одних, то других спасать придется. Айда лучше, как Урасов наказал, там нет никого, а погоды дадут, так нынче же осенью вернемся в Якутский.

– С ними не пойду, – качнул головой Данила. Распрямился и стал выбивать трубку. – Опять не по-нашему выходит, Ваня.

– Не мучай себя, побежим спокойно, сами себе хозяева! Эти вон, может, здесь сойдут. – Иван кивнул на вяткинских, они все рядились, руками махали. – Нам и лучше, зимовье не надо будет ставить. Урасов и про ясак ничего не наказал, остается Анисим да чертеж – почти вольными плывем!

– Так уж и вольными… – усмехнулся Данила, но Иван говорил дело, про ясак указания были самые общие.

– Ну! А берега-то начертаем. Ты видал, чего Савва наделал?

– Чего?

– Хех, так он для купца… Погоди-ка. – Иван завертел головой. – Савва!

– Я здесь, – раздался голос из казенки.

Данила нахмурился: толмач мог все слышать.

– Ты не отдал еще?

– Нет, заканчиваю.

– Подай-ка Даниле поглядеть.

Савва выбрался наружу, дул на бумагу, суша чернила. На чертеже, размером локоть на два, была прорисована река Лена от Якутского острога и до самых низов. Со всеми притоками и большими островами, названия которых он выспросил у жиганских тунгусов, у опытных казаков и промышленников. Данила, год назад ходивший здесь, имен этим притокам и островам не знал – Лена была для него только дорогой к морю. С недоверием разглядывал работу чертежника. Изображено было не худо. Даже и Оленек, и переходы с Лены на Оленек изобразил.

– Вот, Свешников ему заказал… – улыбался Иван.

– Откуда же перевел? – перебил Ивана пятидесятник.

– Сам начертал. – Савва вытер нос измаранной чернилами рукой.

– Чего? – сморщился Данила на явное вранье. На бумаге была и та часть устья, где они еще не были.

– Я по прежним чертежам и росписям делал. – Савва твердо, даже как на глупого, смотрел на своего начальника. – Людей расспрашивал…

– Когда же успел? – недобро прищурился пятидесятник, раздражаясь от самоуверенного взгляда толмача.

– Такое недолго делается. – Савва забрал чертеж. – Вы сразу скажите, если на восток пойдете, я с купцом на Оленек уйду!

– Чего тебе там? – спросил Иван.

– Придумаю, как на Анабар попасть. Свешников поможет, он понимает, что значит грани начертать! – Савва смотрел спокойно, даже и вежливо, но и настырно, это и злило Данилу.

Толмач спустился на берег и направился к кочу Свешникова.

– Видал?! – еле сдерживаясь, свирепел Данила.

Он готов был выбросить все барахло толмача вслед за ним, и выбросил бы, если бы не чувствовал, что злость эта вызвана не Саввой.

– Ты чего на него так? Парнишка совсем, а ловко сделал, ты где такое видел?!

– Не вылупился еще, а петухом смотрит! – Данила развернулся на толпу мятежников. Все мужики с его коча были там, сидели среди знакомых. – Навязали на мою голову – не утонет, так другую какую дурь учинит!

– Что же, и чертеж плохой? – в сердцах уже спросил Иван.

– Да черт с ним…

– Чего черт с ним? Ты себя молодого вспомни, тоже смеха хватало!

– Я в его годах уже за кормилом стоял.

– Потому что батька тебе доверял! Он в тебе души не чаял, а ты попусту к мальцу приметываешься?!

– Ладно, пойду с купцом поговорю.

– То и скажи, что блажь твоя не складывается, так к мальчишке прикопался!

Данила замер, поднял взгляд на Ивана.

– Ты, Ваня, нашу с тобой волю блажью назвал? А чертежи для воеводы малевать – то доблесть?!

– Да я не об этом, чего ты?

Данила постоял, собираясь с мыслями, и направился к сходням. Навстречу от купеческого коча шел Савва с холщовым мешком и охапкой свечей в руках. Разошлись молча, Данила даже отвернулся. У него была последняя надежда, зыбкая, как утренний туман над морем: они говорили с купцом на одной из стоянок, и тот внимательно расспрашивал о путях на восток, в Теплое море.

Сели на бревнышко в стороне. Свешников только что выстоял против громко шумевших беглых, требовавших от него чего-то, но был почти спокоен, улыбался. Данила достал трубку.

– Морем, говоришь… В Камчатую землю? – Свешников кивнул на воровские кочи.

– Не веришь? – Колмогор замер, удерживая досаду. – Или этих боишься?

– Чего же не верю, дело хорошее. Савва голландские чертежи видел, по ним получается, отсюда и до Китая добраться можно… Но сейчас не до этого, другое тебе предложить хочу.

Данила смотрел внимательно.

– Я нынешний год в Якутском зимовать думаю. Коча три-четыре изготовлю. Добрых, морских… – Свешников помолчал. – Ты-то к весне вернешься?

Данила пожал плечом, не понимая, к чему тот клонит.

– Как бы нам вокруг Таймыра путь проведать?! Никто его не знает, а выгоды большие, если отсюда, с низовьев Лены, прямо в Архангельский город ходить! Савва посчитал, раза в три путь короче выйдет, чем реками да волоками.

– Он морские льды видывал, Савва этот? Это тебе Кокора про Таймыр напел?

– Многие про тот путь думают. Воевода Якутский будет против, ему надо, чтобы все меха через его таможню шли, но я за зиму добьюсь у него разрешения.

Пятидесятник смотрел с большим недоверием.

– У меня в Сибирском приказе есть люди, – пояснил Алексей. – Если к зиме вернешься, сам кочи будешь строить. Денег не пожалею, все, что надо для хода во льдах, изготовим!

Данила молчал. В их последнюю зимовку в Мангазее отец не раз говорил с кормчими, такими же опытными, как он, про короткую дорогу из Архангельска к ленским устьям. О большой реке Елюене на востоке уже тогда было известно от тунгусов. Весь путь был не таким уж и далеким, при добрых ветрах можно было в одно лето поспеть, Таймырский нос выступал на нем главным препятствием. Тех, кто совались туда с Енисея, не пускали льды – может быть, поэтому многие считали, что это не льды и не мыс, а матерая земля, уходящая неведомо куда на север, на тысячи верст.

Колмогор часто вспоминал те разговоры, когда ходил по Енисею. Казенные суда в те ненадежные края не посылались, кочи же торговых людей или промышленников даже если и пробирались тяжелыми льдами, то вести о разведанных дорогах держали при себе. Разные разговоры ходили о таинственном Таймыре.

– Ну, по рукам, что ли?! – Купец глядел очень серьезно, протянул руку. – Если осилим это дело, я других торговых людей подтяну, поставим по морскому берегу зимовальные избы… Чего ты?

Данила все молчал, поднял глаза на Алексея, в них бродила какая-то новая мысль:

– А чего сейчас не попробовать? В ту сторону идем!

Купец покачал головой:

– Дело непростое, не мне тебе говорить… Я и сюда поплыл, чтобы самому эти льды рассмотреть. Получу отпускную грамоту, суда надежные подготовим, людей подберешь… Давай, возвращайся, дел много!

Данила кивнул, подал руку, но сам все еще думал.

– Я знал, что мы поладим. – Купец крепко сжал ладонь Данилы. – Савву берегите! Ты путь проложишь, Савва берега на бумагу нанесет, я их в Сибирский приказ подам! Может, и вместе поедем! Был в Москве-то?!

Данила все смотрел напряженно.

– Посмотрим, как Савва с этим гнилым углом управится. Языком болтать – не кули тягать!

– Это точно! – Свешников поднялся. – Не станешь меня ждать?

– Не взыщи, Алексей, тебе тут рядом, а нам еще искать ту реку. На море один день может всего лета стоить!

– Ну, Бога тебе в помощь, Данила!

– И тебе, Алексей!

Отказываться от своих душевных замыслов всегда непросто, но тут уж, видно, где-то на небе вмешались. Начиная с Жиганского Данила пребывал в больших сомнениях, и вот все разрешилось. Все еще было вилами по воде писано, но трезвый деловой настрой Свешникова, да и само это непростое дело взбодрили. Торговым людям тот короткий путь был нужен, ему тоже. Данила рад был, что у него появился сильный сообщник против Урасова. Дело, что затевал Свешников, было не просто большое…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Ярыга, ярыжка, ярыжный – неимущий человек, наемный чернорабочий, грузчик, гребец на судах. В обиходе – беспутный человек, голь кабацкая.

2

Ясак – натуральная подать, налог, платился пушниной, реже скотом.

3

Поминки – подарки, дары.

4

Четь, или четверть, – мера сыпучих тел, примерно четыре-пять пудов. Осьмина – 2,5 пуда. То есть пятидесятнику, кроме денег, было назначено 440 кг годового хлебного довольствия, главным образом ржаной мукой, но и пшеничной, и крупами.

5

Аманат – заложник. Их держали в специальной тюрьме-казенке для гарантированного сбора дани. Раз в год родственники аманата приходили и приносили соболей со всего рода. В аманаты брали «лучших мужиков», самих князцов или их родственников.

6

Новый год в то время начинался на Семенов день – 1 сентября.

7

Пансырь, или куяк, – железная пластина, закрывающая грудь, иногда и спину.

8

Пальма – холодное оружие сибирских народов, копье с длинным ножевидным наконечником.

9

Вож – проводник.

10

Шерть – присяга на принятие подданства, на данничество, «на вечное холопство».

11

Хлебное вино (горячее, куреное, зелено-вино) – самогон. Гнали из ржи, овса, ячменя.

12

Одекуй – стеклянные бусины, то же, что и бисер, но крупнее. Использовались для подарков и меновой торговли с иноземцами.

13

Коч – однопарусное мореходное судно, до двадцати и больше метров длиной. Принимало на борт многие тонны грузов.

14

На соболиный промысел обычно шли не в одиночку, но группами-ватагами от 5 до 20 человек. Ватага создавалась в складчину или финансировалась состоятельными людьми.

15

Воровской – употреблялось в значении «нечестный, лживый, корыстный».

16

Со́рок – единица счета пушнины. Соболя связывались по четыре десятка шкурок одного качества и цвета. Столько шло на шубу. Например, 10 сорокóв и 5 соболей значило 405 соболей.

17

Пятно – печать, подпись-рисунок местных народов в виде изображения какого-то животного или лука со стрелой. Запятнать – заверить печатями.

18

Лучшие соболя всегда считались отдельно. Один такой соболь мог цениться дороже сорока или даже двух сороков соболей невысокого качества.

19

Кулемка, кулема – давящая ловушка на соболя. Делается из нетолстых ровных стволов.

20

Зелье – порох.

21

Уставщик – плотник, руководящий постройкой коча.

22

Плотбище – место постройки судов.

23

Юкола – высушенная рыба.

24

Саадак – специальный кожаный чехол с луком и стрелами.

25

Срочить – привезти срочно.

26

В данном случае может быть и позапрошлый год, и позапозапрошлый, и так далее.

27

Переводить чертежи или снимать переводы – копировать карты. Буквально – переводить с одного листа на другой.

28

Подьячий – низший административный чин, обычно писец и делопроизводитель.

29

Изограф – живописец, иконописец.

30

Братский – бурятский.

31

Ясырь, ясырка (тюркск.) – пленник, пленница.

32

Лама-река – река Охота.

33

На полночь – на север, полунощный – северный. Полдень – юг, полуденный – южный.

34

В то время в Якутском у воеводы не было права самому предавать смертной казни иноземцев. Даже в случае убийства казака или промышленника на иноземца заводилось дело, производился сыск и дело отправлялось в Москву. Оттуда через два года приходил ответ, обычно – «смотреть по обстоятельствам». Служилого же или промысловика воевода имел право казнить своей властью.

35

Зернь, зерновые кости – азартная игра. Играли, бросая костяной кубик, размеченный от 1 до 6.

36

Посул – взятка.

37

Гулящие люди – вольные, не имеющие своего хозяйства. Не приписанные ни к служилым, ни к посадским, ни к крестьянам и, соответственно, не платящие обычных налогов. В понятиях того времени – люди ущербные.