Когда сгорает рассвет

– Один из торговцев клянётся, что знал этого парня. Но тот давно мёртв. Мы раскопали его могилу, вскрыли гроб. И он пуст.

Священник заметно вздрогнул. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

– Как это объяснить, Святой Отец? – настаивал Вальтер, не отводя взгляда. – Как мертвец может быть воскрешён?

Служитель вскочил со стула так резко, что свеча едва не погасла, бросив по келье длинную, пляшущую тень. Он подошёл к стеллажу, бормоча под нос обрывки латинских слов. Его сухие пальцы лихорадочно бежали по корешкам книг, перескакивая с одного забытого названия на другое.

Наконец он замер. Дрожащей рукой священник вытянул тяжелый том в потрескавшемся переплете. На мгновение он прижал книгу к груди, словно собираясь с силами, а затем сдул с обложки серый слой вековой пыли.

Вернувшись к столу, священник с глухим стуком положил фолиант перед собой. Пожелтевшие страницы лихорадочно затрепетали под его сухими пальцами; он листал их с той болезненной быстротой, с какой человек ищет выход из горящего дома. Его губы беззвучно шевелили старинные заголовки, точно заклинания.

И когда взгляд его наконец замер на искомых строках, тяжелый, надломленный выдох сорвался с его губ. Священник обмяк, бессильно роняя плечи, и несколько мгновений просто смотрел на страницу.

– Святой Отец, что там? – голос Вальтера разрезал тишину.

– Это… вампир, – почти шёпотом произнёс старик. – Это не человек.

Он вгляделся в вязь латинских букв и продолжил, будто вторя самому тексту:

– Здесь сказано, что люди, охваченные запредельным ужасом или безумным, алчным желанием выжить, в свой последний час зовут Того, чье имя запретно. И если зов их достаточно силён… Дьявол слышит. Тогда он посылает своего черного посланника – Дракулу, Первого из Вампиров.

Священник медленно, словно боясь обжечься, провел пальцем по странице.

– Дракула – тот, кто заключил с Дьяволом древнейшую сделку и стал проводником его воли. Он приходит к умирающим и предлагает им выбор: вечная жизнь… в обмен на душу.

Он поднял на Вальтера глаза.

– Но это не жизнь, сын мой. Такой человек восстает из гроба как Прародитель Ночи. Его плоть застывает во времени, раны затягиваются на глазах, а само тело способно менять суть, принимая обличья волка, ворона или стаи летучих мышей…

Старик постучал костлявым пальцем по строке:

– Они пьют людскую кровь, ибо в ней заключена жизненная сила, которой они лишились. Без неё они – лишь пустые оболочки. Тот, кто принял этот дар, навеки становится рабом Дракулы. Вампир – не просто несчастная душа. Он – живое оружие тьмы. И если этот юноша восстал… значит, его душа принадлежит тому, кто пришёл за ней.

В келье повисла вязкая тишина. Свечи исходили воском, их слабый свет плясал на суровых лицах. Вальтер молчал, беспристрастно взвешивая услышанное. Для него, видевшего изнанку мира, слова о дьяволе и крови были не легендами, а сухой правдой.

– Значит, он продал душу, – холодно отозвался Хейл.

Священник кивнул.

– Да. И теперь он – лишь палец на руке того, кто даровал ему силу. Его пробуждение – это знак. Знак того, что тьма вновь движется по земле.

Охотник отодвинул стул и медленно поднялся.

– Как мне убить эту тварь? – спросил Вальтер.

– Лишить жизни того, кто уже мертв… – священник опустил глаза, и голос его дрогнул. – Он не боится солнца, не знает страха перед мечом, а его сила превосходит силу любого лесного зверя.

Старик замолчал, будто подбирая слова.

– Но способ есть.

Он снял с шеи потертую бечевку с ключом. Наклонившись к столу, священник вставил его в скважину, скрытую под резьбой дубового ящика. Раздался сухой, отчетливый щелчок. Служитель извлек на свет небольшую деревянную шкатулку – старую, с застывшими каплями воска на крышке, похожими на слезы.

Открыв её, он осторожно вынул предмет, завернутый в истлевшую ткань, и вложил его в широкую ладонь Охотника.

– Осиновый кол, – произнес старик, не отрывая взгляда от глаз Вальтера. – Проткни им его сердце… а затем предай это существо огню. Пепел развеет ветер. Только так ты избавишь нас от страданий.

В ту же ночь Вальтер собрал своих людей в тесном доме у сторожевой башни. Под низким потолком плавал едкий табачный дым и запах оружейного масла. Он говорил коротко, отсекая всё лишнее: и о сделке, заключённой умирающим, и о первом вампире – чёрном посланнике дьявола – Дракуле, и о том, что юноша, восставший из могилы, уже не принадлежит миру людей.

Мужчины слушали командира в молчании. Многих передернуло, чьи-то пальцы до белизны сжали рукояти клинков, но ни один не отвел взгляда. Они знали: если Хейл сказал, что перед ними живой мертвец – значит, так оно и есть.

План был прост: они не станут ждать новой смерти. Вооружившись до зубов, Охотники разбились на группы и начали прочесывать улицы, скотные дворы и гниющие заброшенные лачуги на окраинах. На перекрестках и у троп они оставляли куски сырого мяса, надеясь, что жажда крови пересилит хитрость врага.

Но всё тщетно.

– Следов нет. Будто он парит над землей, – прошептал один из Охотников, присаживаясь у тропы.

– Он где-то здесь. Я чувствую, – отозвался Вальтер, сжимая в кармане холодное дерево кола.

Поиски тянулись бесконечно долго. Факелы постепенно захлебывались в собственном дыму и догорали, превращаясь в бесполезные угли. Охотники двигались почти вслепую, ориентируясь по тусклому, мертвенно-серому свету зари, едва пробивающемуся сквозь плотное одеяло тумана. Но ни одна приманка не была тронута. Ни теней, ни металлического запаха крови, ни шороха когтей.

– Он не вышел… – выдохнул один из мужчин, оглядывая нетронутую добычу.

– Значит, он либо слишком сыт, – Вальтер хмуро всмотрелся в серую мглу, – либо знает, что мы пришли за ним.

Мужчины переглянулись. Усталость проступала на их лицах серыми тенями, на плечах тяжелела холодная роса, осевшая за долгие часы бесплодного бдения. Ноги наливались свинцом не только от бессонной ночи, но и от давящего осознания: тварь была где-то рядом. Она, насмехаясь, наблюдала за каждым их движением.

Бледное, выцветшее солнце наконец нехотя оторвалось от горизонта. Охотники замерли у развилки дорог.

– Разойдёмся, – глухо бросил Вальтер. – Всем нужен отдых. На закате соберемся здесь же. Мы выкурим эту мразь, чего бы нам это ни стоило.

Охотники кивнули и растворились в просыпающейся деревне. Где-то лениво зашлась лаем собака, слышались первые шаги по утоптанной пыли. Серое утро не принесло тепла; казалось, туман не тает, а нехотя отползает в сторону леса.

Хейл остался на перекрёстке один. Его взгляд на миг задержался на пустой дороге, уходящей в туманную даль, словно он ждал знака. Но дорога молчала. Тогда он развернулся и побрел туда, где за невысокой дверью теплился единственный смысл его жизни.

Стоило ему переступить порог, как Камелия, сидевшая на краю постели, рванулась ему навстречу. Она бросилась ему на грудь, и мужчина почувствовал, как её лихорадочно бьющееся сердце колотит в его броню.

– Ах, Вальтер! – выдохнула она, и в этом было всё: и бессонные часы ожидания, и выплаканные молитвы. Она обхватила его лицо своими теплыми, чуть дрожащими ладонями, жадно всматриваясь в его черты. – Ты цел… Вы… вы нашли это существо?

– Нет, любовь моя, – мягко отозвался он, накрывая её ладони своими, грубыми и пахнущими порохом. Он коснулся губами её пальцев, чувствуя их нежность. – Но сегодня ночью мы не оставим ему шанса.

Девушка отпрянула, и в её ясных глазах на миг вспыхнуло чистое отчаяние.

– Я умираю от страха каждый раз, когда ты закрываешь за собой дверь… – призналась она, с силой сжав его руки. – Вальтер, прошу тебя, давай просто уедем? Скроемся там, где нас никто не найдет. Давай покончим с этой тьмой… Станем нормальными людьми. Без ночных кошмаров, без этого запаха крови…

Охотник отвел взгляд. Он смотрел на пол, чувствуя, как внутри него старая клятва предков входит в противоречие с желанием просто обнять эту женщину и никогда не отпускать. Он медленно провел пальцами по её щеке, стирая непрошеную слезинку.

– Ты же знаешь, что я не могу, – почти шепотом ответил он. – Мой род столетиями защищал жителей Трансильвании от тьмы. Это мой долг, моя кровь… Если я брошу меч и уйду, то кто защитит таких, как ты? Кто остановит мрак?

Камелия закрыла глаза. На её лице отразилась горькая обреченность. Она знала этот тон – тон человека, который уже выбрал свою Голгофу. Она знала это с того самого дня, когда серебряное кольцо скользнуло по её пальцу.

Переубеждать Охотника было всё равно что пытаться остановить горный обвал словами.

Она еще несколько секунд просто держалась за его руки, а затем заставила себя выдохнуть и отступить, надевая привычную маску заботливой жены.

– Ты измотан, – сказала она. – Присядь. Я приготовлю еду.

Камелия развернулась к очагу. Её движения были быстрыми, почти лихорадочными – так человек хватается за привычную работу, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она раздула тлеющие угли, и по кухне поползло живое тепло. Поставив на огонь глиняный горшок, девушка принялась нарезать овощи.

Вальтер наблюдал за ней со скамьи, не в силах отвести взгляд. Ему нравилось, как утренний свет, пробиваясь сквозь узкое оконце, путался в её волосах, превращая их в бледное золота.

В горшок отправилась морковь, ломтики репы и щепотка сушеных трав.

– Ты не спал всю ночь… – произнесла она, не оборачиваясь. – Я узнаю это по твоим шагам. Когда ты измотан, они становятся тяжелее.

Мужчина едва заметно усмехнулся, но ничего не ответил.

Камелия нарезала хлеб, и её пальцы всё еще мелко дрожали, когда она раскладывала ломти на столе.

– Я готовлю тебе завтрак каждое утро, – прошептала она так тихо, что он едва разобрал слова, – но каждый раз в сердце страх… страх, что однажды ты просто не вернешься, чтобы его съесть.

Она поставила перед ним миску с дымящимся рагу и кружку пряного настоя. Запах был простым, до боли домашним – он напоминал о той жизни, которой они могли бы жить: без крови, без тьмы, в мире, где единственной заботой был бы урожай и тепло очага.

Вальтер поймал её руку и сжал в своих ладонях.

– Я вернусь. Я всегда буду рядом, Камелия. Клянусь.

Она попыталась улыбнуться, но эта улыбка была похожа на тонкую корку льда над бездной. Страх никуда не ушел – он просто затаился в глубине её голубых глаз.

– Молоко закончилось, – спохватилась она, убирая прядь волос за ухо. – Я быстро сбегаю к соседке, её корова сегодня отелилась.

– Я пойду с тобой, – мужчина уже начал подниматься со скамьи, но Камелия легонько коснулась его плеча. Она едва слышно, по-доброму усмехнулась и покачала головой.

– Ну куда ты, Охотник? Соседка живет через дом. Ничего не случится. Отдыхай, тебе еще ночью снова выходить.

Девушка накинула на плечи легкий плащ и запахнула его на груди. Перед тем как выйти, она бросила на мужа короткий взгляд и затем захлопнула дверь.

Кухня мгновенно погрузилась в тяжелую, ватную тишину. И в эту тишину, точно гвоздь, вонзилось дурное предчувствие. Липкая тревога холодным комом поднялась к горлу Вальтера.

– Камелия… – выдохнул он в пустоту, сам поражаясь тому, насколько сиплым и чужим стал его голос.

Ему понадобилось всего мгновение – один удар сердца – чтобы решить: ждать или сорваться с места. Мгновение, которое стоило вечности.

У соседского плетня разыгрывался кошмар. Вампир держал на весу мальчишку – худенького, восьмилетнего ребенка. Он бился в железной хватке, отчаянно царапая ногтями мертвенно-бледные руки существа.

Улица была пуста. Вампир склонился к тонкой детской шее. Клыки влажно блеснули, губы раздвинулись в предвкушении первого, самого горячего глотка, когда…

Глухой, тяжелый удар обрушился на его затылок.

Тварь дернулась от неожиданности, зашипела и медленно, с неестественной грацией, повернула голову.

В двух шагах стояла Камелия.

Бледная как полотно, с растрепавшимися золотыми волосами, она обеими руками сжимала увесистую палку. Её грудь ходила ходуном от ужаса и решимости.

Вампир зашипел и одним небрежным движением отшвырнул мальчика в сторону, как надоевшую игрушку. Ребенок с криком ударился о землю и затих.

Камелия, дрожа всем телом, начала пятиться. Она отступала вслепую, не отрывая взгляда от монстра. Споткнувшись о высокий порог соседского дома, она, цепляясь за косяк, ввалилась внутрь и попыталась захлопнуть тяжелую дверь.

Но вампир был быстрее.

Его рука – белая, как обглоданная кость – скользнула в сужающийся проем и намотала на кулак длинные волосы девушки. Камелия отчаянно закричала, когда её рывком дернули назад. Она упала на пол, а тварь уже нависла над ней, заполнив собой всё пространство. Глаза вампира сияли, как две черные бездны, рот был приоткрыт в голодном спазме.

В следующий миг клыки с хрустом вонзились в её нежную шею.

Тело Камелии выгнулось дугой в немой судороге боли, словно пораженное молнией. Руки дрогнули, пытаясь оттолкнуть неизбежное, а затем бессильно упали на холодные доски пола. Вампир пил жадно, глубокими глотками, вжимаясь в свою жертву.

Когда девушка затихла, когда последнее едва слышное дыхание сорвалось с её бледнеющих губ, юноша медленно поднял голову. Его лицо выражало извращенное, пьянящее наслаждение. Он прикрыл глаза и длинным языком слизал тонкую алую струйку, стекающую по подбородку.

Но голод зверя не был утолен.

Он вновь потянулся к ней. Схватив безвольную руку Камелии, он с хищной яростью вонзил клыки в её тонкое запястье. Раздался отвратительный влажный хруст дробимых костей. Не отрываясь от раны, из которой толчками била кровь, он одним резким движением разорвал рукав её небесно-голубого платья и двинулся выше, оставляя на бледной коже дорожку рваных укусов.

Кровь медленно собиралась под телом девушки в темное, густое озеро. Её некогда светлые, волнистые волосы, рассыпавшиеся вокруг головы лёгкой вуалью, напитались багровой влагой и прилипли к полу.

Когда Вальтер добежал до соседского дома, дверь была едва приоткрыта, скрипя на ветру. Он с силой распахнул её – и его мир перестал существовать. Картина, представшая перед ним, выжгла его душу дотла.

– НЕТ!

Крик Охотника, полный нечеловеческой боли, разорвал воздух. Казалось, от этого звука должны были содрогнуться сами Небеса.

Нестерпимая, разрывающая боль пронзила грудь Вальтера, словно невидимые железные когти вырвали из него всё живое, оставив лишь кровоточащую пустоту. Он рухнул на колени. Пальцы бессильно впились в половые доски, а легкие сдавило так, что каждый вдох обжигал гортань, точно раскаленный свинец. В глазах закипали слепящие, горькие слезы – последние слезы человека, которым он был минуту назад.

Перед ним, в расширяющемся озере багровой крови, лежала Камелия. Растерзанная, неестественно бледная, она казалась сломанной куклой, брошенной в грязь. А над ней возвышалось само порождение бездны. Вампир замер, его подбородок и руки были залиты еще теплым алым глянцем. Заметив Вальтера, тварь медленно выпрямилась. На её лице, запятнанном кровью невинной жертвы, расплылась плотоядная, торжествующая улыбка.

И в этот миг внутри Хейла что-то окончательно перегорело.

Ярость, черная и первобытная, взорвалась в его груди. Издав протяжный, рвущий душу вой – смесь звериного рыка и человеческого вопля – Вальтер вскочил и обрушил сокрушительный удар кулаком прямо в оскаленную челюсть врага. Раздался сухой, мерзкий хруст. Это ломались не зубы вампира, а кости на пальцах самого Охотника.

Тварь даже не шелохнулась. Она стояла неподвижно, точно изваяние из могильного камня, и этот бессильный человеческий гнев лишь рассмешил её. Сжав зубы до скрежета, Вальтер, не чувствуя боли в раздробленной кисти, продолжал наносить удары один за другим. Но его кулаки лишь бесполезно бились о непробиваемую стену мертвой плоти.

Только когда рука Вальтера скользнула под ремень и выхватила осиновый кол, тварь резко изменилась в лице. Вампир зашипел, точно придавленная гадюка, и молниеносно отпрянул. Его движения стали нечеловечески быстрыми, превратившись в смазанные тени. Он закружил вокруг Вальтера, извиваясь, совершая резкие выпады когтями, стремясь впиться в горло тому, кто посмел достать оружие против хозяев ночи.

Мужчина чувствовал, как адреналин жгучей волной мешается с болью. Каждая рана на его теле горела, легкие свистели от нехватки воздуха, но ярость вела его руку.

В отчаянном замахе Вальтер попытался достать сердце врага, но вампир с нечеловеческой силой отшвырнул его. Охотник пролетел через комнату и с грохотом врезался в стену. Удар вышиб из него дух, перед глазами поплыли черные пятна. В этот момент задетые ими свечи на полках опрокинулись прямо на пуховое одеяло.

Перья вспыхнули мгновенно. Комната за секунды наполнилась едким, удушливым дымом и зловещим треском.

Вальтер, шатаясь и отплевываясь от сажи, поднялся на ноги. Его сердце колотило в ребра, как пойманная птица, глаза слезились от гари, а огонь уже вовсю лизал деревянные балки, превращая дом в преддверие ада. Вампир, почуяв скорую победу, медленно шагнул вперед, готовясь к последнему прыжку.

Но Вальтер не отступил. Когда тварь оказалась на расстоянии удара, он резким движением смахнул со стола горсть горячего пепла и углей прямо в глаза чудовищу. Ослепленный вампир взвыл и в это мгновение Вальтер, вложив в удар весь свой вес и всю свою ненависть, вогнал осиновый кол глубоко в его грудную клетку.

Истошный, нечеловеческий крик разорвал гул пожара. Тварь задергалась в конвульсиях, и тогда Охотник последним рывком толкнул её прямо в центр ревущего пламени. Шипение плоти, треск костей и затихающие вопли утонули в гуле огня. Бледная фигура вампира скрылась в багровом хаосе костра.

Стирая с лица едкий пот и копоть, застилавшие глаза, Вальтер бросился к Камелии. Её платье уже пожирали жадные языки пламени, превращая небесно-голубую ткань в черные ошметки. Мужчина попытался подхватить её, вытянуть из этого ада, но огонь кусал кожу, жар плавил сам воздух, обжигая руки и лицо. Каждое движение превращалось в невыносимую пытку, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как кричала его душа.

Внезапно тяжелые двери рухнули, и в дом ворвались его сослуживцы. Они набросились на Вальтера, перехватывая его за плечи и пояс, и силой поволокли к выходу. Мужчина рвался назад, хрипел, пытался выкрикнуть её имя, но из горла вырывался лишь натужный, надорванный звук, больше похожий на стон раненого зверя.

Он почти перестал осознавать реальность. Пламя с ревом поднималось над крышей, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Обжигающий, плотный воздух заполнил всё пространство, вытесняя жизнь. Сердце Охотника разлеталось на осколки: ярость, удушающая вина, безысходность и боль – всё это сплавилось в один неподъемный груз, под которым медленно угасал его разум.

Перед глазами стоял единственный образ. Камелия.

Безжизненная. Растерзанная. Сгоревшая в огне.

В ту минуту, глядя на рушащийся дом, Вальтер понял: если Бог – это любовь, то он только что обратился в пепел. И этот пепел медленно оседал на его руках.

ГЛАВА 4. СТАРЫЙ ЩИТ

– Повтори! – отчеканил Вальтер, и тяжелая деревянная кружка с грохотом припечатала липкую поверхность стола.

Женщина за стойкой лишь презрительно цокнула языком.

– Деньги вперед, – бросила она, не глядя на него.

Порывшись в глубоком кармане засаленных штанов, Хейл выудил две потускневшие монеты. Он молча толкнул их в сторону трактирщицы. Та, ловко смахнув деньги в передник, наполнила кружку дешевым, кислым вином.

Вальтер прижал край к губам и жадно выпил всё до капли, едва не захлебываясь. Бурда обжигала горло, стекала по всклокоченной бороде темными струйками, но он не вытирал их. Мужчина давно перестал замечать собственный облик, как человек, решивший, что его тело – это лишь гниющая клетка, не достойная заботы.

После смерти Камелии жизнь Вальтера Хейла рухнула в пропасть. Он потерял не только женщину – он утратил Божий взор. Тот свет, которым Господь, как твердили в храмах, ведет праведников сквозь туман, обошел его стороной. Сердце Вальтера огрубело, покрывшись толстой коркой из ярости и пепла, а душевные раны, напитавшиеся тьмой, кровоточили ежедневно, не давая надежды на искупление.

В тот страшный день, когда Камелии больше всего нужна была защита, Бог молчал.

Он не сошел с Небес, не вложил предостережение в уста священника, не послал ангела, чтобы преградить ей путь. Он остался глух, когда Вальтер, захлебываясь криком, умолял забрать его жизнь – грешную, привыкшую к насилию – взамен её чистой души. Бог не был рядом. Он не ответил.

И тогда Вальтер отказался от веры.

Он больше не находил в себе сил поднимать меч. Как он мог защищать жителей Трансильвании от ночных кошмаров, если сам был оставлен Творцом? Какое право он имел хранить чужие души, если собственная была признана недостойной спасения? Сражение с тьмой утратило смысл в ту секунду, когда он не сумел уберечь единственную искру света, ради которой жил.

И тогда Вальтер отказался от клана.

Он сошел с пути Охотника, не желая возвращаться. Теперь его существование превратилось в затянувшуюся казнь. Он знал: если ад существует, то он не под землей, а здесь, в его груди, среди вечной геенны памяти. Он сумел защитить сотни чужих людей… но оказался бессилен перед собственной женой.

Каждый день Вальтер винил себя. За то, что отпустил её руку. За те мгновения тишины. За то, что не успел. Если бы тогда он просто встал и пошел за ней – она бы сейчас напевала что-то у очага, а не была бы горстью пепла.

Каждую ночь он звал её. Он шептал в темноту, кусая губы:

«Болезнь вины пожирает меня изнутри, и ранам моим нет числа. Приди, Камелия… Приди и утоли эту боль, ведь никто не касался моей души так, как ты».

И она приходила.

Всегда тихая, прозрачная, с теми же бездонными голубыми глазами, в которых не было упрека – только печаль. Сердце Вальтера рвалось на части при виде этого призрака. Он не смел протянуть к ней руку, не смел даже дышать в её сторону, боясь, что его оскверненное касание развеет её светлую тень.

Каждое такое сновидение было для него судом. Каждая ночь – напоминанием о том, что искупление невозможно. Его жизнь стала тяжелым, грубо сколоченным крестом, который он был обязан нести до последнего хрипа.

Шмыгнув носом и вытерев рот рукавом грязной рубахи, Хейл с силой поставил пустую кружку на стол.

– Повтори, – хрипло бросил он. – И не жалей этого кислого пойла.

Трактирщица, завидев пустые ладони Охотника, вспыхнула:

– Деньги, Хейл! Я тебе не боярыня, чтоб в долг наливать. Нет монет – проваливай!

Снова пошарившись в дырявых карманах и нащупав лишь пустоту, Вальтер тяжело, со свистом вздохнул. Покачнувшись, он поднялся на ноги; гнилые доски пола под ним словно ожили, пытаясь сбросить его массивное, отяжелевшее тело.

Шатаясь, он вышел в центр зала и запрокинув голову, выкрикнул в потолок:

– Кто пойдет со мной в грязь?!

Зал взорвался хохотом. Крестьяне переглядывались, толкали друг друга локтями, кто-то брезгливо сплюнул. Язык Хейла заплетался, в глазах блуждал сумрак, а ноги, когда-то крепко стоявшие на земле Трансильвании, теперь едва держали его.

Но Вальтер не унимался:

– Эй вы, свиньи! Трусливые крысы! Оглохли?! Кто здесь еще мужчина?!

– Да врежьте ему уже кто-нибудь, чтоб заткнулся! – выкрикнул кто-то из угла, и новый приступ смеха прокатился по рядам.

Один из мужиков с руками, поросшими густыми черными волосами, лениво поднялся из-за стола. На его лице играла жестокая, сытая усмешка.

– Ну что ж… Пойдем в грязь, Охотник. Раз уж ты так соскучился по родному хлеву.

Вальтер моргнул, будто смысл слов доходил до него сквозь толщу воды, неловко развернулся и направился к выходу. Толпа, почуяв кровь и зрелище, гудящим потоком хлынула следом. Всем не терпелось увидеть, как великий Хейл захлебнется в жиже.

Зловоние ударило в лицо у самого порога. Грязь, перемешанная с навозом и гнилой соломой, жадно чмокнула под ногами. В воздухе висела тягучая, удушливая вонь скотного двора. Крестьяне растянулись полукольцом вокруг свинарника, как на ярмарочном представлении.

Когда Вальтер уверенно стоял на своих двоих, драться с ним выходили лишь смельчаки, ибо все помнили его былую мощь. Но в дни, когда легенда пахла перегаром, избивать его было для толпы извращенной забавой. Ставки сделали быстро – и в этот раз никто не поставил на Хейла.

Противник шагнул вперед. Короткий, тяжелый удар в челюсть – и Вальтер мгновенно потерял опору. Мир перевернулся. С громким хлюпаньем он рухнул в черную жижу. Навоз и склизкая трава облепили его лицо, забиваясь в рот и нос.

Толпа зашлась в ликующем хохоте.

Охотник дернулся, пытаясь подняться. Раз – ладони скользнули по слизи. Два – колени подогнулись, возвращая его в грязь. Он замер, тяжело и хрипло дыша. Оставив тщетные попытки, он просто остался лежать в нечистотах, глядя в равнодушное, мутное небо.