Когда сгорает рассвет

Джулия Рейдс

Когда сгорает рассвет

От автора

Здравствуйте, дорогой читатель!

Перед Вами открыт мир «Когда сгорает рассвет» – суровое тёмное фэнтези о любви, искуплении и великой охоте против бессмертной тьмы.

Помните: в этих землях свет не всегда означает спасение, а тьма нередко говорит правду. Здесь каждый неверный шаг стоит жизни, а каждая клятва требует платы.

Готовы ли Вы примерить на себя роль охотника? Сделать выбор между милосердием и долгом, любовью и смертью?

Надеюсь, что да, потому что герои этой истории уже наточили клинки и ждут только Вас.

Чтобы первыми узнавать о самых последних новостях, познакомиться с автором, увидеть облик персонажей книги и прикоснуться к видеохроникам этого мира – подписывайтесь на мой Telegram-канал:

https://t.me/juliareyds

И не забывайте оставлять свои отзывы – мне бесконечно важно ваше мнение.

С любовью,

Джулия Рейдс

Эпиграф

«Я выжёг молитвы на коже, чтобы не забыть, за что живу.

Но с каждым днём чернила блекнут, а память бередит душу.

Говорят, руны защищают от тьмы.

Хотел бы я знать, что делать, когда тьма – это ты сам.»

ПРОЛОГ

Я – мертвец. Тот, кто потерял веру в Бога, но всё ещё носит нательный крест. Я умер, но моё сердце бьётся вопреки.

Я – вероотступник, чья душа брошена в ад, но тело всё ещё скитается по туманной земле в тщетных поисках покаяния. Языки стыдливого огня – мучительные, обличающие – лижут моё окаменевшее сердце каждый раз, когда лучи утреннего солнца прорываются сквозь кромешную тьму.

В моих жилах всё ещё кипит горячая кровь, но она – как расплавленный свинец, как кара, влитая в плоть. Я – не существо, но наваждение. Я – тень, пропитанная запахом смерти и тоски. Я – чудовище, порождённое собственной жизнью.

Скажи: разве можно назвать твою смерть судьбой? Приказом свыше? Судом Божиим, который посмел взвесить наши души и признал твою – достойной света, а мою – пепла?

Моё тело расписано молитвами; я верил, просил, умолял… Я рвал голос и душу, но Бог оставил меня в тот самый час. Он не вернул мне тебя, не сохранил. Он бросил меня в пропасть одиночества и ярости, вырвал тебя у меня так, как рвут живую плоть. Он лишил меня всякого утешения, всякого права на раскаяние и покой.

В моей груди зияет рана, которая не исцелится вовек. Ты говорила: «Нужно искать свет среди мрака». Но куда мне идти, если ты забрала всё с собой? Если мой мир рухнул, обрекая меня на страдания?

Да, я грешен, на моих руках – кровь. Возможно, убивая других, я невольно приближал твой последний вдох, дорогая? Но я защищал свой народ. Это был мой долг. Моё проклятие.

И я защитил. Я защитил всех… кроме тебя.

И в этом – мой приговор. В этом – вся моя вечность.

ГЛАВА 1. НА ДНЕ

Деревня Биертэн в землях Трансильвании

1785 год

Столбы огня сомкнулись на его теле и душе. Жар поглощал всё, чего касалось его дыхание, не оставляя после себя даже тени жизни. Пламя слизывало траву, испаряло влагу и вздымалось к небесам, сгущая над головой тяжелые, багровые тучи.

Пот стекал по лбу, застилая взор едкой солью; темные каштановые пряди прилипли к разгоряченной коже. Грудь рвалась от нехватки воздуха, тело била неукротимая дрожь. И вдруг – её голос. Нежный, мелодичный, зовущий из самого сердца ада.

Вальтер бросился в пекло, но пламя, встав живой стеной, ударило его в грудь, отбрасывая назад. Окруженный ревущей пучиной, он обессиленно рухнул на колени, вскинул руки к небу – в последнем жесте раскаяния – и зажмурился. Огонь сжимался, обволакивая его, точно раскаленный саван. Кожа пульсировала болью. Он уже был готов принять последний рывок и шагнуть за черту, как вдруг…

Вальтер распахнул глаза.

Приподнявшись на локтях, он судорожно хватал ртом воздух, словно только что вынырнул из ледяной бездны. Взгляд растерянно метался по комнате, пока из предрассветной мглы не проступили знакомые очертания: серые стены, грубая, потрескавшаяся штукатурка. Тишина.

Вальтер выдохнул и медленно опустился обратно на перьевую подушку. Его взгляд уперся в потолок. Там должна была быть облупившаяся побелка, паутина, тусклое пятно влаги. Но вместо них он увидел глаза. Голубые, светлые, ясные. Они смотрели так, как умела только она – с тихой любовью и той несломленной силой, что когда-то заставляла его сердце жить. Так на него не смотрели уже десять лет.

– Камелия… – сорвался с губ едва слышный шепот. В этом имени больше не было нежности – только запекшаяся боль.

Казалось, стоит лишь протянуть руку, и он коснется её теплой кожи, ощутит знакомый запах, услышит ровное дыхание рядом.

Но морок начал таять. Свет в глазах тускнел, родные черты растворялись в полумраке, и небесная голубизна снова превращалась в серый бесстрастный потолок. Вальтер тяжело вздохнул, закрывая лицо ладонями. Он снова был один среди руин своего так и не обретенного покаяния.

Поднявшись со скрипучей постели, мужчина с силой провел ладонями по лицу, пытаясь содрать с себя остатки сна. Он натянул льняную рубаху – настолько истертую и засаленную, что она больше походила на тряпку, которую топтал табун лошадей. Штанина была разорвана; в прорехе блистало колено, обтянутое загрубевшей, грязной кожей. Спутанные волосы, свисавшие до широких сутулых плеч, слиплись в нечесаные пряди. Его лицо казалось застывшей маской скорби: острый прямой нос, глубоко посаженные глаза, промасленные тоской, и впалые щеки. Над бровью белел неровный шрам, а запущенная борода клочьями обрамляла тяжелый квадратный подбородок. Весь его одичалый облик кричал о безмолвной обреченности, с которой он давно перестал бороться.

Из-под покосившихся половиц тянуло холодом. В щелях между досками густела чернота, откуда время от времени лениво выползали мелкие жуки. В углу ютился низкий очаг, давно забывший вкус огня; лишь седые хлопья золы напоминали о том, что когда-то здесь теплилась жизнь. По стенам ползла копоть, а с потолка свисала рваная паутина.

Воздух в хижине застоялся, пропитавшись запахом гнили, тяжелым перегаром и вонью застарелого пота. По углам валялись пустые стеклянные бутыли, мутные от винного осадка. Мрак царил здесь такой плотный, что даже редкие для Трансильвании солнечные лучи не решались пробиться сквозь вековую пыль занавесок.

Остановившись у стола, Вальтер бросил взгляд на кусок почерневшего хлеба. По нему ползали жирные, ленивые мухи. Мужчина брезгливо скривился, скользнул взглядом по пустой кружке и, не найдя в ней ни капли забытья, двинулся к выходу.

Снаружи царил туман. Он обволакивал дома, превращая их в бесформенных чудовищ. Вдоль дороги замерли искалеченные деревья. Их узловатые ветви, отяжелевшие от вороньих гнезд, тянулись к свинцовым тучам, точно костлявые пальцы. При каждом порыве ветра лес стонал и скрипел, а черные птицы срывались с мест, разрезая мглу зловещим карканьем. Посиневшая от заморозков трава хрустела под ногами, а глинистая тропа казалась мертвой, ибо грязные лужи в колеях затянуло хрупким, как слюда, льдом.

Холодная изморось стекала по спине Вальтера, липла к ногам и вползала под рубаху живым существом. Его кожа, изрезанная шрамами и испещренная молитвенными символами, покрылась крупной дрожью. Дыхание вырывалось из посиневших губ густыми облаками пара. Переступая босыми ногами по промерзшей ноябрьской земле, он упрямо шел к рынку – туда, где над шаткими прилавками возвышался местный трактир.

Рынок встретил его вонью несвежей рыбы, сырого мяса и засаленной кожи. Этот запах был настолько едким, что казалось, он впитывается прямо под ногти. С крюков свисали тусклые туши животных; на них еще копошились цепкие мухи, а сукровица стекала в темные лужи, смешиваясь с грязью под ногами. Торговцы орали сорванными, надтреснутыми голосами, зазывая покупателей, которые копошились между рядами, точно серые клопы в куче тряпья.

Над рынком стоял гулкий шум – набухший и тяжелый, точно созревший гнойный нарыв.

Переступив порог трактира, Вальтер буквально утонул в волне пьяных воплей. В камине лениво догорали обугленные поленья; их дрожащего света не хватало, чтобы прогнать полумрак, что затаился в каждом углу. Под потолком висел сизый дым, отравляя воздух кислым запахом сажи и прогорклого жира.

Всё здесь – пол, стены, колченогие столы – были выструганы из темного, прожженного десятилетиями дерева. Доски под ногами скрипели, а на их поверхности блестели липкие пятна пролитого пойла и застарелая грязь, которую уже никто и не пытался отскоблить.

Местные жители приходили сюда не только за кислым вином, отдающим бочарной плесенью, но и за зрелищем. Там, за трактиром, в бывшем свинарнике, устраивали бои. Свиней давно продали, но загон оставили: глубокая яма, по стенкам которой тянулись засохшие потеки навоза. Дожди и помои превратили её в черную, вязкую жижу, дышащую тем зловонием, от которого мгновенно першило в горле.

Именно туда выводили двоих безумцев. Толпа выбирала жертв, делала ставки, и мужчины, стоя по колено в ледяной мешанине, сходились грудь в грудь. Они дрались до тех пор, пока один не погружался лицом в холодную бездну, захлебываясь болотным смрадом.

– Как обычно, – отчеканил Вальтер, не глядя бросив на стол две монеты.

– Хейл, за эти гроши я могу тебе только в кружку плюнуть! – рявкнула дородная трактирщица, и зал взорвался издевательским смехом.

Мужчина не ответил. Лишь тяжело отвернулся от неё, будто от надоевшего насекомого и окинул взглядом зал. Сделав шаг вперёд, он поднял голову и выкрикнул низким, хриплым голосом:

– Ну что, псы? Кто сегодня пойдет со мной в грязь?

По толпе пробежал взволнованный ропот. Все знали о боевом прошлом Вальтера, и лишь самоубийцы рисковали выходить против него, когда он был трезв. Мужчина был высок и пугающе могуч. Его широкие плечи, вечно сутулые под невидимой тяжестью вины, выдавали в нем человека, что видал слишком много. Крупная пятерня и суровая сила, скрытая под лохмотьями, напоминали крестьянам: перед ними не просто бродяга, перед ними – воин, которого изломала жизнь.

– Я готов! – выкрикнул коренастый рыжеволосый мужик.

Его грубое, обветренное лицо было густо усыпано веснушками. Жесткие, коротко остриженные волосы топорщились рыжей щетиной, а широкий нос-картошка влажно поблескивал от холода.

На его переносице темнела старая отметина – след удара, которым Вальтер наградил его в прошлом бою. Несмотря на былые поражения, уязвленная гордость гнала его вперед, заставляя снова и снова пытаться одолеть бывшего Охотника.

Мужчины вышли наружу, и следом за ними, точно сорвавшаяся с цепи стая, хлынула толпа. Люди теснились и толкались, наступая друг другу на пятки. Ставки уже были сделаны, и почти все – на Вальтера Хейла. Никто не сомневался в исходе. Они ждали лишь одного: сладкого мгновения, когда этот самонадеянный рыжий глупец вновь рухнет в ледяную жижу и беспомощно захрипит, глотая навоз.

Вязкая грязь доходила почти до колен. Она жадно цеплялась за одежду, сковывала движения и чавкала, точно живое болото. Противники замерли друг напротив друга, а толпа сомкнулась по краям свинарника плотным, потным кольцом. Сквозь туман доносились свист, ругательства и азартные выкрики ставок.

– Размажь его, Хейл!

– Давай, рыжий, хоть раз не захлебнись!

Вальтер хранил молчание. Его взгляд, тяжелый и безжизненный, был лишен всякой суеты. Он чуть опустил плечи, перенося вес на заднюю ногу, словно зверь, выжидающий мгновение для решающего броска. Рыжий напротив дышал быстро и рвано, его кулаки дрожали то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Внезапно рыжеволосый рванулся вперед. С его плеча сорвался неуклюжий, отчаянный замах, наполненный слепой злобой. Вальтер лишь слегка качнулся в сторону, позволяя кулаку рассечь сырой воздух. Он оставался пугающе спокоен, почти безразличен, и это спокойствие распалило противника ещё сильнее.

С хриплым воплем рыжий пошел на второй заход – и снова мимо. В то же мгновение Хейл нанес встречный удар. Короткий, сухой, выверенный до дюйма. Кулак вошел точно в открытую челюсть. Глухой хруст кости утонул в восторженном реве толпы.

Рыжий попятился, хватая ртом воздух, оступился и навзничь рухнул в грязь. Зловонная жижа разлетелась фонтаном, залепляя лица зевак, сапоги и подолы. Каждый в этом кругу получил то, зачем пришел.

Когда Вальтер вернулся в трактир, двери распахнулись перед ним с протяжным, жалобным скрипом, пропуская внутрь волну едкого уличного смрада. Густая темная жижа, перемешанная с навозом и гнилой соломой, облепила его босые ступни тяжелым панцирем. Грязь тянулась за каждым шагом, отрываясь от пола с липким чавканьем и оставляя на прогнивших досках жирные, маслянистые следы. Между пальцами застряли комья земли и острые обрывки щепы, впивающиеся в кожу.

Запах ударил по залу мгновенно – тяжелый, животный, невыносимый. Смесь экскрементов, застоявшейся влаги и пота обжигала носоглотку, вызывая у посетителей сухой, рвущий кашель. Крестьяне за столами брезгливо отшатнулись, закрывая лица рукавами и осыпая охотника проклятиями.

Вальтер прошел через зал, не глядя по сторонам, и остановился у стойки. Трактирщица, стараясь не вдыхать воздух, дрожащими пальцами разливала дешевое пойло.

– Как обычно, – глухо бросил он и на засаленное дерево стола со звоном упали серебряные монеты.

– Чтоб тебя черти в колодец утянули… – прохрипела она, прикрывая нос краем платка, и с нескрываемым отвращением толкнула к нему бутыль кислого вина.

Именно так проходил каждый день Вальтера Хейла на протяжении последних десяти лет. Без цели, без проблеска света, без самой жизни. Только мутное пойло, тупая ломота в костях, бои ради грошей и бесконечная вонь, которая давно въелась в самую душу.

ГЛАВА 2. НАЧАЛО

Колеблющееся пламя свечи исходило мелкой дрожью от невидимого сквозняка, отбрасывая зыбкие тени её изящных рук на грубо побелённые стены. Тяжёлые капли воска медленно сползали по бронзе старинного подсвечника, а медовый свет наполнял комнату обманчивым теплом.

Её белокурые волосы сияли мягко, точно захваченный в плен лунный свет. Деревянный гребень послушно разделял шелковистые пряди, что тихими волнами спадали почти до самых бёдер. Кожа – светлая и полупрозрачная, как крыло бабочки – едва уловимо пахла весенним ландышем.

В её глубоких, влажных глазах отражалась не только любовь, но и далёкое море, которое она знала лишь по его рассказам. А губы, розовые и чуть припухлые, напоминали лепестки розы – без шипов, потому что в её душе не было ни скрытой горечи, ни тёмных углов. Её мысли были прекрасны, а желания чисты.

– Камелия… – почти беззвучно выдохнул Вальтер. Он приближался медленно, затаив дыхание, будто боялся спугнуть хрупкое видение. Мужчина склонился и мягко коснулся губами её обнажённого плеча. Этот поцелуй был похож на прикосновение к святыне – дрожащий от благоговения и немого голода по тому теплу, на которое он давно утратил право.

Её кожа пахла домом. Тем самым забытым чувством покоя. Он закрыл глаза, уткнувшись носом в изгиб её шеи, и вдохнул этот аромат так глубоко, словно пытался заполнить им все пустоты, выжженные в его сердце годами терзаний.

Подняв взгляд, он увидел их отражение в зеркале: себя – усталого, осунувшегося, ставшего чужим самому себе, и её – улыбающуюся, светлую, как первый рассвет после вековой зимы.

– Вальтер! – выдохнула девушка, оборачиваясь. В её голосе прозвучала такая мучительная надежда, что слёзы мгновенно заблестели на ресницах. – Я так долго ждала тебя… мой дорогой муж. Где же ты был?..

Он обнял её резко, почти судорожно.

– Искал тебя… – прошептал он с надрывом, зарываясь пальцами в её волосы.

Камелия отпрянула лишь на шаг, чтобы заглянуть ему в лицо. Она провела тонкими пальцами по его старому шраму над бровью, и её слёзы, теплые и настоящие, покатились по румяным щекам.

– Я всегда буду ждать тебя…

Внезапно пространство разорвал истошный, нечеловеческий крик. Деревянный пол под ногами с оглушительным треском лопнул. Доски выгибались, будто под давлением гигантской руки, и между ними разверзлась зияющая бездна. Черный провал в мгновение разделил Вальтера и его жену.

Из глубины этой тьмы вырвались яростные языки пламени. Они взлетали и изгибались, точно живые, жаждущие плоти существа. Смертоносный жар ударил в лицо, высушивая слёзы и превращая нежный запах ландышей в удушливый аромат гари.

– Камелия! – отчаянно закричал мужчина, бросаясь в самое пекло, но пламя невидимой стеной отшвыривало его назад. Жар лапал кожу, дым вползал в легкие, выжигая кислород, а девушка стояла неподвижно. Лишь её глаза, полные немого ужаса, следили за его бесполезными метаниями. Огонь поднимался выше, хищно слизывая побелку со стен. Воздух стал тяжелым, обугленным, почти осязаемым, превращаясь в плотную раскаленную стену.

– Камелия! – снова заревел он, метаясь вдоль огненной преграды, как загнанный в клетку зверь. Но выхода не было.

Внезапно что-то ледяное вонзилось в тело, вырывая его из кошмара. Вальтер, задыхаясь, распахнул глаза. Одежда была насквозь промокшей, по волосам и лицу стекали струи ледяной воды. Щурясь от резкого света, он пытался разглядеть фигуру перед собой. Худощавый силуэт поначалу казался лишь тенью, но вскоре обрел черты: паренек в рваной рубахе стоял над ним с пустым ведром.

– Мистер Хейл… вы так кричали, – неуверенно пробормотал мальчишка.

Это был соседский сын.

Закашлявшись, Вальтер огляделся. Вокруг не было огня – только вязкий туман, зловонная жижа свинарника и пустая бутылка, откатившаяся к его босой испачканной ступне. Он валялся прямо на промерзшей земле возле трактира. Прохожие равнодушно обходили его стороной, даже не замедляя шага.

Для них он был лишь очередной пьяной скотиной, не сумевшей дотащить себя до конуры.

– Мистер Хейл, вам плохо? Я… я позову отца, – юноша с тревогой заглянул ему в лицо и, увидев, как Вальтер пытается подняться, тут же подхватил его под локоть. Тощие пальцы паренька дрожали, но держали на удивление крепко.

Мужчина кое-как выровнялся и резким движением стряхнул его руку, молча давая понять: помощь ему не нужна. Шатаясь, Вальтер двинулся к дверям трактира. Мокрый воздух лип к коже мерзким саваном, голова гудела так, будто внутри методично бил раскаленный кузнечный молот.

Но фраза, брошенная ему в спину, заставила его замереть, словно по ногам хлестнули цепью:

– Меня… тогда спасли от вампира. Вы не помните?

Слова рассекли грудную клетку, как тонкий нож. Кулак Вальтера сам собой сжался до побеления костяшек, но он не обернулся. Глотая подступившую к горлу горечь, он тяжело побрел дальше, к трактиру, однако воспоминания уже поднялись, как рой жалящих диких пчел.

Десять лет назад жизнь в Биертэне была настоящим адом. Сырой карпатский ветер безжалостно резал кожу, а дома жались друг к другу в вечном тумане, который не рассеивался ни днем, ни ночью. Даже солнце казалось лишь тусклой, бледной монетой, затерянной в тяжелых складках облаков.

Впрочем, с тех пор мало что изменилось. Но тогда страх был острее: люди выходили на улицу лишь по крайней необходимости, а с закатом запирали двери так поспешно, будто сам воздух за порогом становился ядовитым.

Когда чёрная мгла опускалась на неспокойные земли, из подворотен выползали бесноватые тени. Они бесшумно скользили меж домов и убивали скот. Твари не терзали плоть, не уродовали туши – им не нужно было мясо. Им нужна была только кровь. Стирая дыхание жизни, они выпивали её до последней капли.

Наутро крестьяне замирали на порогах своих дворов: ужас поднимался медленно, ледяной волной от пяток к горлу. В воздухе висел густой, металлический запах. Коровы с проваленными боками и овцы с стеклянными глазами лежали на сырой земле, точно пустые мешки. Лишь две крошечные ранки, похожие на след змеиного укуса, чернели на их шкурах.

Так в деревню пришли голод и липкий страх. Почти всё поголовье было убито. Обезумев от отчаяния, люди обвешивали проемы тяжелыми дубовыми крестами и засыпали пороги солью, надеясь отгородиться от нечистого духа. Некоторые, окончательно лишившись рассудка, оставляли скотину на улице, принося её в жертву, лишь бы невидимая тварь насытилась и не постучала в их собственные двери.

Но тьма редко довольствуется малым.

Всё изменилось, когда хищник впервые осмелился показаться при свете дня. Существо, вселявшее первобытный ужас в сердца людей, оказалось юношей – на вид ему было не больше двадцати. Закутанный в тяжелый черный плащ, с глубоким капюшоном, он медленно двигался меж рыночных рядов. Он не шел – он плыл, и в каждом его движении сквозила смертоносная, хищная точность зверя, затаившегося в высокой траве.

Люди, ослепленные заботами о куске хлеба, поначалу не замечали его. Они толкались, кричали, задевали его плечами и наступали на подол плаща, но путник оставался непоколебим, точно высеченный из холодного камня. Любой живой человек давно бы подчинился ритму толпы, но этот юноша был, словно вне времени.

На первый взгляд его можно было принять за изнуренного странника или послушника из далекого монастыря, но это сходство рассыпалось, стоило подойти ближе. На его кистях ветвились вздувшиеся фиолетовые вены. Кожа – гипсово-белая, с тем пугающим синюшным отливом, какой бывает у утопленника, только что поднятого из ледяной полыньи. На его губах застыло странное, кроткое спокойствие, а глаза – мутные и безжизненные, казались стеклянными шариками, вставленными в пустые глазницы. Впалые щеки обтягивали его череп так плотно, что лицо превращалось в посмертную маску.

Он выглядел как оживший труп, по ошибке затесавшийся в мире живых.

И вдруг, среди этой оглушительной рыночной суеты, случилось невозможное. Юноша, до того растворенный в толпе, словно зыбкая тень, внезапно метнулся вперед. Хищная ладонь вцепилась в волосы молодой девушки, рывком притягивая её к себе. Бедняжка не успела даже вскрикнуть как из-под капюшона блеснули острые, звериные клыки и с противным хрустом вонзились в тонкую, беззащитную шею. Хрип её дыхания слился с рыночным гомоном, который в тот же миг захлебнулся собственным ужасом. Он пил жадно, неумолимо, и чудовищу этого показалось мало. Отпрянув на мгновение, тварь вновь вгрызлась в горло с новой, остервенелой силой, разрывая плоть на куски и издавая мокрое чавканье. Алая кровь хлынула по бездыханному телу, стекала по рукам и подбородку чудовища, капала на землю, расплываясь темным, почти черным озером. Только когда тварь насытилась, хватка ослабла, и девушка рухнула на землю, словно сломанная, изуродованная кукла.

Рынок, еще минуту назад бурлящий и живой, в тот же миг превратился в разбегающийся рой, охваченный первобытным страхом. Торговцы опрокидывали прилавки, корзины, полные плодов, рассыпались по грязной земле; женщины роняли детей из рук, мужчины бежали, спотыкаясь о собственные ноги – каждый спасал только себя.

Юноша, наблюдая за этим хаотичным бегством, лишь медленно провел тыльной стороной окровавленной ладони по темно-красным, почти черным губам. Его мутные глаза сверкнули холодным, нечеловеческим торжеством. Он надменно улыбнулся, наслаждаясь тем, что сумел заявить о себе, а затем безмолвно растворился в вязком тумане.

Годами ранее крестьяне уже сталкивались с нечистой силой. В глубине леса, среди вечной тени, скрывались невиданные твари, и никто из смертных не смел сунуться в их владения. Среди них обитал зверь, напоминающий волка, но гораздо более свирепый. Его густая, спутанная шерсть клочьями покрывала могучее, мускулистое тело, а слюнявая пасть была полна острых, как бритвы, зубов, выстроенных в два ряда. Глаза его светились в темноте красным, голодным огнем, а дыхание сопровождалось хриплым рыком, от которого кровь стыла в жилах. Когда зверь поднимался на задние лапы, его рост превышал девять футов, и казалось, что сама тьма сгущается вокруг него. Даже самые отчаянные охотники обходили эти чащи стороной, не желая испытывать судьбу и сталкиваться с воплощением своего кошмара.

Перебив почти всё живое в лесу, чудовище вышло к людям и начало охотиться на детей и женщин. В мгновение ока оно валило жертву на землю, перегрызало горло и лишь затем, медленно и с наслаждением, предавалось своей кровавой трапезе. Жителей деревни тогда охватил дикий страх: ужас за собственные жизни и за жизни своих детей.

Но Вальтер Хейл – или, как его ещё называли, Охотник на Нечисть – сумел остановить этот кровавый пир. Вместе со своими сослуживцами он выманил тварь из чащи на запах сырого мяса. Когда зверь, ведомый голодом, вынырнул из тумана, Вальтер не дрогнул. Первый выстрел раздробил чудовищу переднюю лапу. Лес содрогнулся от пронзительного вопля, и тварь попыталась скрыться в зарослях, но второй свинец настиг её, пробив правый глаз и вонзившись глубоко в череп.