Когда сгорает рассвет

Чудовище рухнуло с тяжелым, глухим рокотом. Его хриплое, клокочущее дыхание сотрясало воздух, а уцелевший глаз, мерцающий яростью, всё еще сверлил Вальтера ненавистью. Пока Охотник спокойными, выверенными движениями перезаряжал ружье, зверь внезапно взвился на лапы. Его массивное тело рванулось вперед, точно сорвавшаяся пружина. Вздыбленная шерсть, смрадный оскал и глаза, налитые кровью – всё это обрушилось на Вальтера в один миг.

Мужчина вскинул ружье в последний момент. Громовой залп разорвал тишину, и сила удара отбросила монстра назад, и на этот раз он распростерся на земле окончательно.

В очередной раз Вальтер вернулся героем. Его имя передавали из уст в уста, ведь он происходил из древнего рода – клана Хейлов, тех, кто веками хладнокровно выжигал скверну, терзавшую земли Трансильвании. Они называли себя: Охотники на Нечисть. На ветру билось их знамя с изображением меча, и каждый, кто видел этот стяг, знал: пока Хейлы в строю, тьма не переступит порог.

Эта война была у него в крови. Его прапрадед, Северин Хейл, служил полевым егерем при имперских войсках, курсировавших по горным дорогам Карпат. В один из тех дней, когда холодный туман лип к скалам, дорогу обозу преградило двуглавое создание, обтянутое чешуей цвета болотной тины. Его когти вспарывали каменистую почву, раздвоенные языки извивались, а глаза светились хищным разумом.

Лошади встали на дыбы, а солдаты в блестящих доспехах, чья храбрость была хороша лишь на парадах, в ужасе бежали, бросив обоз. Но Северин не отступил.

Вместе с двумя егерями он бросился в атаку. Звон стали тонул в яростном вое бестии, и когда клинок Северина наконец пробил жесткую шкуру, егерь осознал горькую истину: Трансильвания беззащитна перед тем, что таится в тени. Это были времена монстров, когда никто не смел бросить вызов злу. Империя могла вести войны с соседями, строить гарнизоны и собирать дань, но армия была бессильна против первобытной тьмы, веками правившей на этой земле.

Тогда Северин принял решение, ставшее судьбоносным. Он собрал вокруг себя тех, чьи сердца не ведали страха – самых отчаянных егерей. Каждый из них принес клятву: стать щитом между народом Трансильвании и могущественным злом. Поначалу их было лишь шестеро, но вскоре к ним потянулись и другие – те, кто больше не мог молча смотреть, как мрак забирает их жен и детей.

Так зародился клан Охотников на Нечисть, и во главе его неизменно стоял род Хейл. Этот священный и страшный долг переходил от отца к сыну, как родовое проклятие и высшая милость одновременно. Михай, отец Вальтера, принял это бремя с честью. Под его началом клан окреп, превратившись в суровый орден, скрепленный не только клятвой, но и пролитой кровью. Они перестали быть просто людьми – они стали воинами, не знавшими жалости к порождениям бездны. Их жизнь превратилась в бесконечный пост на границе между светом и вечной тьмой.

Когда родился Вальтер, Михай не позволил себе долгой отцовской радости. Он смотрел на младенца в колыбели и видел не просто сына, а будущего воина, которому суждено согнуться под тяжестью их фамилии.

Мальчика воспитывали со всей строгостью. Вместо детских сказок Вальтер засыпал под тихий голос отца, повествующий о предательствах, методах охоты и чудовищах. Его воспитывали в суровом холоде дисциплины и стойкости. Когда же время Михая подошло к концу, он передал сыну полномочия, возложив на его плечи груз ответственности, пропитанный запахом стали и запекшейся крови.

Вальтер быстро заслужил признание: его уважали соратники и до смерти боялись враги. Сильный, точный, пугающе сдержанный – в каждом его движении читалась холодная решимость. Страх не имел над ним власти; Вальтер Хейл приручил его, научившись смотреть злу прямо в глаза.

Шрамы покрывали его тело, словно броня, и каждое новое ранение лишь закаляло дух. Он убивал без колебаний: чудовища, людоеды, бесплотные духи – все они узнавали вкус его стали. И всё же, даже среди крови и разорванной плоти, Вальтер отчаянно пытался не потерять себя.

Борьба с тьмой требовала ответной жестокости, но он берег в сердце память о милосердии. Он учился прощать себе ту необходимую бойню, которую диктовал долг, и каждый день сражался с внутренним холодом, стремившимся выстудить его душу. Единственным якорем, не дававшим ему окончательно сойти с ума, оставалась вера.

Когда кровь на руках еще не успевала остыть, а смерть шла за ним по пятам, точно немая преданная подруга, Вальтер направлялся в храм. Он шел по узким улочкам мимо приземистых домиков, которые будто направляли его туда, где еще теплилась надежда на спасение души.

Храм замер на невысоком холме, точно забытый стражник. Потемневший известняк его стен был изъеден веками дождей и колючих ветров; в глубоких трещинах селились птицы, а между камнями зеленел мох. Узкие стрельчатые окна, были украшены витражами, которые вспыхивали огненными отблесками, когда внутри зажигали свечи.

Массивные дубовые двери, окованные грубым железом, неохотно поддались, впуская Охотника под своды, где царил вечный полумрак. Лики святых на древних фресках, бледные и растрескавшиеся от сырости, взирали вниз с выражением застывшей скорби. Густое облако ладана неподвижно висело в воздухе, смешиваясь с холодом каменных плит, на которых глухим эхом отдавались тяжелые шаги Вальтера.

Мужчина опустился на колени перед алтарем. Его руки – покрытые шрамами, свежими порезами и коркой засохшей крови – бессильно свисали вдоль тела. На груди, поверх грубой ткани рубахи, тускло поблескивал серебряный крест. Он был его единственным якорем, не дававшим Вальтеру окончательно раствориться во мраке.

Руны и слова молитв покрывали грудь, ребра и плечи Охотника. Нанесенные сажей, вбитые под кожу порохом, эти знаки были его обороной. Каждая линия – отчаянная попытка не пустить тьму внутрь собственной души.

– Господи… – Вальтер поднял на алтарь глаза, полные вековой усталости, и прошептал: – Если я ещё жив… значит, Ты позволяешь мне защищать других. Даруй мне силы не дрогнуть. Пусть мой страх падет первым.

Слова его таяли в вышине каменных сводов, теряясь среди холодных росписей потолка. Иногда казалось, что храм чутко слушает, а иногда – что он мертв и пуст, как и всё в этом проклятом крае. Но Вальтер продолжал приходить. Он продолжал верить не ради покоя, которого не знал, а лишь потому, что без этой веры в нем не осталось бы ничего.

И вот в один из таких дней, когда Охотник чувствовал, что Бог действительно слышит его, – он увидел её.

Девушка переступила порог почти бесшумно. Легкий шелест её шагов едва ли мог потревожить тишину собора, но Вальтер поднял голову, будто почуял чье-то присутствие самой кожей.

Она осторожно приблизилась к алтарю. В её руках дрожала тонкая восковая свеча. Девушка поставила её на подсвечник, бережно прикрыв огонек ладонью от сквозняка, и склонила голову в молитве. Пламя качнулось, высветив её точеный профиль. Ткань голубого платья мягко обволакивала её хрупкую фигуру, ложась невесомыми складками, словно боясь причинить боль её тонкокостному телу. Кожа была бледной до прозрачности – на висках отчетливо проступали голубые жилки. Казалось, одно неосторожное движение, один грубый жест оставит на ней след, как на девственном снегу. И всё же в ней не было слабости. В её осанке читалась скрытая, тихая мощь, которую она несла в себе так же естественно, как свеча несет свое пламя.

Вальтер, обычно равнодушный ко всему мирскому, не мог заставить себя отвести взгляд. Он изучал её осторожно, почти благоговейно, ощущая в груди непонятный, непривычный трепет.

Девушка медленно подняла голову, почувствовав его пристальное внимание, и обернулась.

Её глаза были огромными, голубыми и пронзительно ясными. Перед человеком, чьего имени боялись даже исчадия ада, в них не дрогнуло ни тени испуга. Свет редких свечей дробился в её зрачках мягкими бликами. Вальтеру на миг почудилось, что она видит его насквозь: каждый уродливый шрам, каждый слой засохшей на руках крови, всю ту свинцовую тяжесть, что годами выжигала его душу.

Но её взгляд оставался теплым, без тени осуждения, словно она принимала его целиком, со всем его мраком.

Она чуть наклонила голову, и тяжелые белокурые пряди скользнули по плечам, отливая в полумраке храма бледным золотом.

– Простите… – прошептала она, и голос её прозвучал как тихий звон колокольчика. – Я не хотела мешать вашей беседе с Богом.

Вальтер не нашел слов. Язык будто онемел. Он лишь коротко кивнул, чувствуя, как под ребрами растекается незнакомое теплое чувство. Когда девушка закончила молитву и легкой тенью скользнула к выходу, он, ведомый необъяснимым порывом, последовал за ней.

Снаружи воздух ударил в лицо колючим холодом. Резкий ветер с холма бесстыдно трепал подол её небесно-голубого платья.

– Как вас зовут? – спросил он, нагнав её у кованой ограды. Голос его, привыкший к командам, прозвучал неожиданно хрипло.

Девушка удивленно вскинула брови, но шага не замедлила.

– Камелия, – ответила она кротко, но твердо.

– Камелия… – повторил Вальтер, пробуя имя на вкус. – Позвольте, я провожу вас. Сейчас неспокойное время. И дамам не стоит ходить в одиночку.

Она не ответила, лишь едва заметно улыбнулась краем губ. Они пошли вместе. Камелия ступала по влажной булыжной мостовой почти бесшумно, словно сам туман стелился ей под ноги, приглушая каждый звук. Вальтер шагал рядом, подавляя в себе привычную тревогу Охотника; внутри него что-то властно приказывало не выпускать это светлое создание из виду.

Ветер с гор нес плотную дымку, что медленно стекала в деревню, заполняя щели между домами и превращая улицы в призрачные лабиринты. Сырость пробиралась под одежду, обволакивала кожу, и воздух становился таким густым, что каждый вдох отдавался ледяной дрожью в легких.

Дома стояли тесными, угрюмыми рядами. Их темные окна в глубоких нишах походили на пустые глазницы спящих великанов. Кое-где сквозь щели ставен пробивались слабые, дрожащие огоньки свечей, а факелы у дверей растягивали их тени, превращая случайных прохожих в уродливых, длинноруких призраков.

Сырость смешивалась с запахом горелой смолы, а где-то в глубине тумана сквозил тонкий, едва уловимый аромат бескрайних, хвойных лесов, что сжимали Трансильванию в плотном кольце.

– Никогда не видел вас здесь раньше, – нарушил молчание Вальтер. Его собственный голос показался ему слишком громким и грубым в этой вязкой тишине.

– Я… недавно переехала, – тихо отозвалась девушка. Она не оборачивалась, но в её тоне проскользнула едва заметная осторожность. – Сюда моё семейство привели дела.

Вальтер на мгновение замедлил шаг, вслушиваясь в чистоту её голоса.

– Здесь… – подбирал слова он, – лучше не появляться на улицах в одиночку. Лес кишит чудовищами, и никто не знает, в какой час они решат выйти на охоту.

Мужчина замолчал, внимательно ловя малейшую дрожь в её осанке.

– Я знаю. Но я не боюсь, – ответила она.

Такое спокойствие застало Охотника врасплох. Он не понимал, что за ним кроется: неведение, смирение или сила, которую он пока не мог распознать.

Когда они дошли до её дома – небольшого, аккуратного, с резными ставнями и светлым камнем – Камелия вежливо поблагодарила его. Дверь закрылась, и щелчок замка растаял в тумане. Вальтер еще долго стоял на пороге, глядя в пустоту, и лишь когда холод окончательно пробрал до костей, заставил себя уйти.

Он шел, не разбирая дороги. В груди, там, где годами зияла пустота, разливалось странное, пугающее тепло – настойчивое желание увидеть её снова. Оно росло, как слабое пламя на ветру, которому достаточно одного неловкого вдоха, чтобы либо превратиться в пожар, либо погаснуть навсегда.

И Вальтер выбрал пожар.

На следующий день, едва скудное солнце пробилось сквозь саван серых облаков, он снова был у её двери. В руках он сжимал тяжелую плетеную корзину: свежий хлеб, овощи, кусок отборного мяса.

Для обычного горожанина это была бы простая вежливость, но для Охотника это действие граничило с откровением.

Камелия открыла не сразу. Сначала послышался легкий шорох. Но когда створка всё же отворилась, на её лице отразилось искреннее изумление. Туманная дымка осела на её ресницах и волосах крошечными бисеринками, делая её образ почти призрачным.

– Вы?.. – выдохнула она.

Он опустил корзину чуть ниже, словно щит, прикрывающий его неловкость.

– Думал… вам может пригодиться. Припасы здесь достать непросто.

Девушка медлила. Она смотрела на человека, чьего взгляда избегали даже самые закаленные смельчаки, и видела лишь смущенного воина с дарами в руках. В конце концов, она улыбнулась и приняла подношение.

С того дня он стал приходить каждое утро. Вальтер взял на себя всё, что требовало его грубой мужской силы: колол дрова, таскал ледяную воду из глубокого колодца, латал крышу. Он делал любую черную работу, лишь бы иметь право задержаться в её присутствии еще на один лишний час.

А после, когда тени удлинялись, они уходили к реке.

Горный поток был яростным, шумным и беспощадным. Вода с ревом набрасывалась на мертвые валуны, разбиваясь о них в ослепительно белые брызги. Но для Вальтера этот грохот смолкал, стоило ему услышать рядом тихий, размеренный шорох её шагов.

Мужчина ловил каждое её слово, каждый тонкий оттенок голоса – нежного, хрупкого. Иногда ему чудилось, что мир вокруг Камелии подчиняется иному порядку: яростный гул воды становился приглушенным, колючий ветер смягчался, а пронизывающий холод Трансильвании больше не впивался в кожу. Казалось, даже солнце, скованное тяжелыми свинцовыми тучами, из последних сил пробивало этот небесный панцирь, чтобы коснуться её лица.

Дни складывались в недели, и их встречи превратились в привычку. По мере того, как они удалялись от тесных улочек, деревня затихала. Звуки людской суеты растворялись в густом, влажном воздухе, уступая место первозданному журчанию реки и редким, тоскливым крикам горных птиц.

Камелия говорила о простом: о вековых деревьях, вцепившихся корнями в прибрежные склоны; о птицах, чертящих круги в вышине; о том, как несмелые лучи света ласкают серые облака. Её голос, мягкий и приглушенный, будто специально был создан для того, чтобы сглаживать острые углы суровых карпатских гор. И Вальтер, привыкший вслушиваться лишь в шорохи затаившейся нечисти, ловил каждое её дыхание.

Сам Охотник, по привычке запирать всё внутри на тяжелые засовы, говорил мало. Но рядом с ней слова больше не требовали усилий. Он рассказывал о сгоревшем в памяти отчем доме, о детстве, которое теперь казалось чужим сном, и о своей первой охоте – той самой, что оставила на его душе рубцы, которые не в силах стереть даже время.

И она слушала. Всегда спокойно, с тихим пониманием, без тени страха или осуждения.

Так, незаметно для окружающих, их прогулки переросли во что-то большее – в крепкую, глубокую, почти незримую связь, ставшую очевидной им обоим. Они научились понимать друг друга без слов: по случайному взгляду, по легкому движению руки, по едва уловимому вздоху.

Вальтер, всю жизнь проживший в одиночестве и вечной войне с тьмой, впервые захотел быть рядом с кем-то не ради защиты или долга. Ему хотелось просто слышать, как чистое, живое сердце Камелии бьется в унисон с его собственным. Ему была необходима эта близость, в которой он переставал быть карателем и вновь становился человеком. Он жаждал того редкого, почти запретного для него дара – душевного покоя. И Камелия смогла поднести ему этот подарок.

Она стала его светом, смыслом, за который стоило сражаться, и единственным спасением. Всякий раз, когда её ясные глаза встречались с его взглядом, он ощущал странное, почти священное трепетание в груди, словно он, смертный и грешный, внезапно коснулся вечности.

Это была любовь.

В один из серых дней, когда туман опустился на землю плотным саваном, скрывая даль и размывая границы реальности, они остановились на вершине холма. Сквозь млечную дымку пики гор казались зыбкими миражами, а река внизу выглядела тонкой серебристой лентой, затаившей свою мощь под белесой пеленой.

Вальтер медленно повернулся к Камелии. Его широкие, загрубевшие ладони, привыкшие к холодной стали оружия, на этот раз едва заметно дрожали. Он вынул из-под плаща два тонких серебряных кольца и опустился на одно колено. Влажная земля мгновенно пропитала штанину холодом, но Вальтер не почувствовал этого. В этот миг для него существовал лишь тихий, глубокий трепет, заполнивший всё естество.

– Камелия, пред ликом Небес клянусь тебе в своей чистой и нерушимой любви. Пусть океаны уйдут в мрак забвения, пусть погаснет огонь вековой – любовь моя не истлеет и всегда пребудет с тобой. Пусть ветры судьбы толкают к разлуке, пусть дом наш станет зыбок в песках – но союз наш скреплен не словом – любовью. И я клянусь, что так было, так есть и так будет всегда!

Мир вокруг, казалось, затаил дыхание. Даже река внизу приглушила свой яростный бег, вслушиваясь в человеческий обет.

В ясных глазах девушки не было и тени сомнения. Лишь безграничное доверие и любовь, что струилась по бледным щекам тихими слезами счастья. От этого взгляда сердце Вальтера болезненно сжалось. В нем зародилось что-то настолько светлое и хрупкое, что он едва верил, что его израненные, огрубевшие руки достойны прикасаться к такому дару.

С бесконечной осторожностью он взял её прохладную ладонь. Её пальцы казались выточенными из льда, но, когда он надел серебряный ободок на безымянный палец, металл мгновенно налился теплом её живой кожи.

Это был их тайный ритуал. Без золотых алтарей, без свидетелей в тяжелых рясах и без громких церковных хоров. Только робкое прикосновение и безмолвное знание того, что их судьбы теперь сплетены в единый узел, который не разрубить ни мечом, ни временем.

Там, среди глухих трансильванских туманов, в сырости и предчувствии беды, Вальтер Хейл наконец обрел то, ради чего стоило не просто сражаться, а жить.

***

В тот день, когда на площади существо под маской юноши растерзало девушку, Вальтер Хейл и его сослуживцы только выходили из леса. Измотанные, покрытые слоем хвои и дорожной пыли, они несколько суток продирались сквозь непролазные чащи. Они искали «тень» там, где ей полагалось быть – в сырых оврагах и буреломе.

Но лес хранил молчание.

Лишь вернувшись обратно в деревню, они столкнулись с ледяной правдой: враг, заставлявший людей запирать двери, не скрывался в чаще. Он был человеком. Или тем, что от него осталось.

Вальтер, не обращая внимания на суету, шагнул к телу убитой. Лицо девушки, еще хранившее следы утреннего румянца, застыло в неподвижной маске запредельного ужаса. Паника на площади вскипала черной пеной: люди метались, спотыкаясь о собственные тени, и оглядывались так судорожно, будто костлявая рука смерти уже лежала на их плечах. В их глазах разгоралось то самое безумие, которое рождается в миг, когда разум признает свое полное бессилие.

Вальтер понимал: сила, скрытая за человеческим обликом, гораздо изощреннее и ближе, чем они могли представить.

Среди толпы свидетелей выделялся один сухонький старик с пергаментной кожей. Его обычно не замечали, но сейчас его дрожащий голос прорезал шум толпы, точно ржавая игла. Он утверждал, что знал этого юношу еще в пору своей далекой молодости.

Следующие слова старика обрушились на площадь, как погребальный набат:

– Тот парень… он ведь помер. Больше сорока лет назад в землю закопали.

Шум мгновенно оборвался.

Женщины зашлись в беззвучных рыданиях; мужчины побледнели. Над рынком поднялся глухой, нестройный хор отчаянных молитв.

Вальтер, не сводя взгляда со старика, дослушал его до конца. Короткий, отрывистый приказ – и сослуживцы уже тащили снаряжение: двуствольное оружие, факелы, пропитанные смолой, мечи и тяжелые стальные лопаты.

Каждый шаг отдавался в груди Вальтера гулким ударом. Они направлялись туда, где истончается грань между живым и мёртвым. Туда, где властвуют длинные тени, а живым вход заказан.

Они шли на кладбище.

ГЛАВА 3. ПЕПЕЛ

Кладбище раскинулось под неподвижным свинцовым небом, давившим на плечи своей чугунной тяжестью. Кривые, потрескавшиеся надгробия тонули в сырой земле, а ледяной туман, точно живое существо, проползал между могил и впивался в кожу. Перекошенные кресты скрипели на ветру – их жалобный стон отдавался в пустоте глухим, надтреснутым эхом. Вороны, черными кляксами застывшие на ветвях, зловеще перекликались, и каждый этот звук заставлял сердце сбиваться с ритма.

Старые деревья, чьи сухие ветви напоминали извивающихся змей, тянулись к самой земле. Их корни, точно костлявые пальцы, вырывались из почвы, расставляя капканы для незваных гостей. Земля под сапогами хрустела и подозрительно оседала, словно сама Смерть затаилась внизу, выжидая момента, чтобы утянуть живых в свои бездонные владения.

Когда Вальтер и его люди окружили заброшенную могилу, на которую указал торговец, почва под их ногами едва заметно вздрогнула. Из глубины донесся низкий, утробный стон. Мужчины замерли, переглянувшись, но, подавив дрожь, лишь крепче сжали черенки лопат. Работа началась. Сталь вгрызалась в черные, тяжелые комья, выплескивая наружу запах застарелой гнили, древнего праха и чего-то едкого, металлического, подозрительно похожего на запах свежей крови.

И тогда кладбище ожило. Земля поддалась резким толчком, яма пошла трещинами, а туман взвился бешеным вихрем, стремясь спеленать руки и ноги людей. Раздался сухой, костяной хруст. В тот же миг ослепительная молния распорола небо, а гром обрушился на землю, как яростное проклятие. Казалось, погост смеется над их дерзостью, а вороны, летая над самыми головами, готовы были выклевать глаза любому, кто осмелился нарушить покой этого места.

– Продолжайте копать! – перекрывая раскаты грома, рявкнул Вальтер, по пояс уходя в разверстую пасть могилы. – Не сметь останавливаться!

Земля под ногами превратилась в хлюпающее месиво. Туман лип к лицам ледяными склизкими пальцами, лопаты скользили в потных ладонях – невидимая, тяжелая сила буквально выталкивала мужчин из ямы.

Когда, наконец, последний слой сырой почвы сдался, и гнилая крышка гроба с протяжным визгом отошла в сторону, время остановилось. Охотники замерли. Никто не решался сделать вдох.

Гроб был пуст.

Ни истлевших костей, ни единой горстки праха. Ничего, что могло бы напомнить о человеке, похороненном здесь сорок лет назад.

– Этого… этого не может быть… – старик рухнул на колени, впиваясь пальцами в грязь.

Сослуживцы Вальтера побледнели, их лица осунулись. В глазах закаленных бойцов метался первобытный ужас, который не смел облечься в крик. Всё происходящее казалось лихорадочным сном.

Как мертвец, нашедший покой полвека назад, может снова топтать землю, сохранив юношеский лик? Как земля могла выпустить свою добычу, оставив после себя лишь пустой деревянный ящик? И как лишить жизни того, кто уже однажды перешагнул её порог?

За ответами Вальтер направился в храм.

***

Тяжёлые двери храма распахнулись с мучительным скрипом. Прихожане замерли и обернулись. Тяжелые шаги Вальтера эхом разнеслись под сводами, и по рядам людей поползло липкое напряжение.

Но Охотник не замечал ни испуганных взглядов, ни густого аромата ладана. Его лицо, высеченное из холодного камня, хранило лишь мрачную, тревожную решимость. Увидев священника у алтаря, он прибавил шаг. Служитель едва успел оторвать взгляд от Святого Писания, как воскресная служба оборвалась.

– Святой Отец, нам нужно поговорить! – голос Вальтера прозвучал как удар хлыста.

Священник нахмурил седые, кустистые брови; на его лице отразилось замешательство, быстро сменившееся недобрым предчувствием.

– Сын мой, ты… – начал он, но мужчина грубо пересёк границу алтаря, шагнув вплотную.

Священнослужитель, кутаясь в тяжелую рясу, заглянул в глаза Охотника. Медленно, дрожащей рукой он закрыл книгу и коротким кивком велел следовать за собой.

В крошечную комнату, куда они вошли, свет просачивался лишь от двух огарков. Их пламя билось на сквозняке, отбрасывая на стены и массивный, подпирающий потолок стеллаж ломаные, призрачные тени. Воздух здесь был неподвижным, застоявшимся, пропитанным запахом воска и пыли, спящей на потемневших фолиантах. Посреди комнаты стоял грубо сколоченный дубовый стол, на котором темнел развернутый пергамент с засохшими каплями чернил.

Священник тяжело опустился на скрипучий стул и, проведя ладонью по иссеченному морщинами лицу, жестом пригласил Вальтера сесть. Его взгляд, острый и настороженный, впился в Охотника:

– Что привело тебя сюда, сын мой?

Хейл подался вперед, упираясь ладонями в столешницу. Дерево под его пальцами жалобно скрипнуло.

– На рынке пролилась кровь. Юноша растерзал девушку – вонзил клыки в горло и выпил её досуха.

Он говорил ровно, почти механически, и эта отчужденность пугала.