Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

— Нам нужно уходить, — повернулся я к Аде, заслонив дверь плечом. Показал древком вверх, на лестницу, затем на её рюкзак.

Ада встала и схватила рюкзак. Тетради. Чистовик. Всё, что осталось. Потянула лямку на плечо, оглянулась на квартиру — и сжала её крепче.

— Через чердак, — написала она на листке бумаги, который вытащила из кармана.

Посмотрел на лестницу через приоткрытую дверь. Дым уже добрался до второго этажа. Если мы спустимся вниз, нас возьмут тепленькими, или мы задохнемся.

— Пятый, — поднял лицо к Аде и показал глазами на потолок. — Пятый сидит сверху.

Она кивнула и показала вверх. Сигнальщика придётся пройти; зато с кровли можно уйти по крышам соседних домов. До них ещё надо дойти, но здесь дым скоро отрежет и этот путь. Показал Аде на рюкзак: держи при себе. Она притянула его к груди, дожидаясь меня у двери.

Подбежал к чистильщикам. Четверо. У того, кому я сломал шею, пульса не было. Остальные дышали. Мы с Адой стянули живым руки старыми спортивными поясами из её шкафа и скотчем, перетащили подальше от кухонного окна. Я передал Киму квартиру и число раненых: пусть ведёт пожарных прямо сюда, пока подъём ещё открыт.

— Связывать долго, — буркнул я, работая зубами и здоровой рукой.

Ада помогла затянуть последний узел. Потянула за пояс, проверяя, крепко ли держит, потом ещё раз обмотала скотчем запястья. Следила за лицом связанного: едва он шевельнул губами, с силой прижала его плечо к полу.

Напоследок я обыскал карманы главного, того, что целился в Аду. Телефон. Брелок с кнопками и маленьким ключом. Баллончик с перцовкой. Пистолет поднял из-под края стола, куда он отлетел при падении.

Пистолет я разрядил левой, зажав рукоять коленями, и оставил отдельно от связанных, на светлом подоконнике. Ким получил ещё одну строку: оружие в кухне. Лучше пусть полиция разбирается с ним сама.

Дым становился гуще. От горелой пластмассы саднило в горле; прижал Адин шарф ко рту, но кашель всё равно сгибал пополам.

— Быстрее! — крикнул я, обернувшись к Аде. Подтолкнул её левым плечом к двери; она подтянула рюкзак и пошла рядом.

Мы выбежали в коридор. Дверь на чердак находилась на последнем этаже, над нашей квартирой. Нужно было подняться еще два пролета.

Подъем был адом. Дым висел слоями, температура росла с каждым шагом. Стены раскалялись. Шёл первым, Ада — за мной, держась за мой пояс. Пику приходилось поднимать вдоль перил, чтобы острие не цепляло поворот; каждый раз, когда Ада задерживалась на ступени, пояс натягивался и останавливал меня.

На площадке последнего этажа я остановился. Дверь на чердак была заперта на висячий замок.

— Открой, — протянул Аде ключ, который нашёл у чистильщика. Пику прислонил к косяку, освободив левую. После передачи ключа снова подхватил древко. Она приняла брелок, кашлянула в рукав и придвинулась к замку; я стоял рядом, заслоняя её от лестницы.

Ключ не подходил. Замок был старый, советский, навесной. Ада вытащила ключ и сунула брелок мне в карман. Я по-прежнему держал пику левой.

У замка дерево потемнело и пошло трещинами под дерматином. Петлю держали два ржавых шурупа. Вот туда и надо бить.

Отступил на шаг. Разбежался. Ударил ногой в замок.

Дерево хрустнуло, петля сорвалась. Дверь распахнулась внутрь.

На чердаке было темно. Воздух свежее, но запах гари все равно проникал через щели. Пол покрыт слоем пыли и птичьего помета. Впереди — люк на кровлю.

И фигура.

Сидящая на корточках у выхода. С арбалетом в руках.

Пятый.

Он обернулся на шум. Его лицо было скрыто маской. Глаза блестели в свете луны, падающем из слухового окна.

— Стой! — гаркнул он, разворачивая арбалет на нас.

От этого окрика хотелось вжать голову в плечи. Приклад уже упирался ему в грудь.

Замер в дверях. Ада вцепилась в мою куртку; её пальцы натянули ткань у здорового плеча.

Арбалетчик повёл стволом между мной и Адой, глянул на дым за нашими спинами. Мы стояли в дверях вдвоём, и перекрыть ему прицел было некому.

Его палец лёг на спуск.

Ада стояла прямо за мной. Один выстрел на такой дистанции — и болт пробьёт обоих. Отступать в дым тоже поздно: он успеет нажать спуск.

Что делать?

В голове мелькнула мысль: огонь перед прицелом.

Огонь на плите уже заставлял меня забыть обо всём вокруг. Сработает ли здесь? В кармане оставались чистые салфетки. И зажигалка Смолина — целое днище с чипом под большим пальцем.

Пику прижал левым локтем к боку и медленно полез в карман. Арбалетчик следил за моей кистью; пальцы приходилось двигать по одному.

Арбалетчик напрягся. Его прицел качнулся.

Я зажал салфетку краем между зубами, чиркнул левой и сразу убрал зажигалку в карман. Красный огонёк пополз по бумаге. Долго держать его во рту я не собирался.

— Не стреляй, — выговорил я сквозь зажатый зубами край салфетки, глядя ему в глаза. Громко, чтобы он услышал.

Он не ответил. Только довернул арбалет, удерживая нас на прицеле.

Пальцами левой я выхватил салфетку из зубов и бросил. Не в него. Под ноги.

Клочок полетел по дуге, оставляя за собой тонкую нить дыма. Приземлился на пыльный пол чердака, в двух метрах от арбалетчика.

Оружие он держал на нас, даже когда бумага упала к его ногам. Только глаза на миг прикрыл от вспышки. Слуховое окно было сбоку от него. Туда — сейчас, пока он щурится. Ещё миг, и снова поймает нас на прицел.

Этой доли секунды хватило.

Рванул к слуховому окну, зажав пику под левым локтем. К выходу на крышу. Ада дёрнулась вслед, куртка натянулась у меня на спине.

Арбалетчик вскинул оружие. Щелчок. Болт сорвался с ложа.

В правое плечо ударило так, что в глазах на миг стало бело. Болт прошёл по касательной и вбился в косяк. Рваный рукав прилип к коже; при следующем движении его дёрнуло, и я едва не ткнулся лицом в подоконник.

До окна оставался шаг. Проскочил его, уже заваливаясь вперёд: остановиться было бы больнее, чем вылететь наружу.

У Ады открылся рот. Она тянулась вслед за мной, а я только мотнул головой к окну: сюда, пока он перезаряжает.

Выскочил в ночной холод. Ветер ударил в лицо. Вдохнул — и снова закашлялся: гарь тянуло за мной из окна, даже запах мокрого асфальта её не перебивал. Крыша круто уходила вниз, местами залатанная рубероидом.

Перевернулся на спину, придерживая пику левым локтем у бока. Мокрая кровля холодила затылок; в окне снова поднялся арбалет.

Арбалетчик остался у окна. Кисть к тетиве, движение вниз, болт на ложе. Без суеты. Я лежал у него под прицелом и ждал сбоя — хоть бы уронил эту проклятую железку.

1,8 секунды.

Считал про себя: кисть вниз, болт на ложе. Уже видел, как он это делает. Сейчас бы хоть пальцем промахнулся мимо тетивы — а он укладывался в свои 1,8 секунды.

Ада высунулась из окна и застыла, глядя на мой рукав. По ткани ползло мокрое пятно. Хотелось закрыть плечо, чтобы она перестала на него смотреть, — чёрт, лучше бы под ноги себе глядела.

Прижал древко коленом и дотянулся левой до пыльного подоконника. Написал пальцем: «Беги!»

Она не двигалась.

Арбалетчик закончил перезарядку. Замок взвода щёлкнул.

Древко по-прежнему держал коленом. Убрал левую с подоконника: на парапете лежал серый кирпичный обломок. Схватил его за острый край; крошка врезалась в пальцы.

Бросил.

Камень полетел в темноту, мимо арбалетчика, ударился о трубу вентиляции. Звон металла разнесся по кварталу.

Арбалетчик вздрогнул.

Его взгляд метнулся в сторону звука.

Подхватил пику и прыгнул обратно в окно, к Аде. Она всё ещё торчала в проёме. К стене её, подальше от болта! Пока этот ублюдок смотрит на трубу, пока ещё можно успеть.

Приземлился на пол чердака. Он оказался так близко, что можно было достать рукой; пришлось сразу податься вперёд, пока между нами ещё не поднялся арбалет.

Он развернулся. Болт уже был в стволе.

Пику бросил вдоль стены и ударил его левым плечом. Прямо в грудь. Правую зажал между фиксатором и собственными рёбрами.

Мы повалились на пол. Арбалет выскользнул из рук, покатился в темноту.

Прижал его к полу. Колени в бока, левое предплечье поперёк горла. Правую я прижимал к себе; давил весом корпуса. Он бился, извивался, пытаясь дотянуться до ножа на поясе.

Навалился сильнее. Под предплечьем дёргался его кадык, а он всё тянул пальцы к ножу. Вот их и надо было удержать, пока Ада рядом.

Ада стояла над нами, глядя на моё предплечье у его горла. Подняла глаза на меня, потом на пальцы стрелка у ножа. Каблук её туфли сдвинулся в пыли ближе к его голове.

Она подняла ногу. И ударила каблуком в висок арбалетчику.

Раз. Два. Три.

Тело подо мной обмякло.

Отпустил его и отполз назад. Дышал ртом, никак не мог набрать воздуха. Чердак качнулся; пришлось упереться левой в пол. Рядом с пальцами расползалось тёмное пятно — кровь всё ещё стекала с моего рукава.

— Ты... ты убила его? — выдохнул я, глядя на неподвижную маску. В пыль под его щекой стекала кровь.

Ада покачала головой. Она показала жестом: «Он спит. Может быть. Не знаю».

Подобрал пику левой, упёр древко в пол и с трудом поднялся. Ада уже держала створку окна. Выбрались на крышу один за другим.

Ветер выл, завихряясь вокруг труб и антенн. Внизу светились окна, по улицам скользили фары машин; сквозь ветер доносился далекий гул трамваев. Но над нашим домом клубилось облако черного дыма, подсвеченное снизу красным заревом пожара.

Сирены уже пели. Три машины, четыре, пять. Полиция, пожарные, скорая.

Ада задержалась у края крыши. Внизу мигали проблесковые маячки; она смотрела туда, а я всё оглядывался на окно, через которое мы только что вылезли.

— Нам нужно идти, — коснулся её локтя и показал вдоль конька, подальше от края.

Она кивнула.

Мы двинулись по коньку крыши. Перед трубами приходилось замедляться, перебираться через крепления антенн; Ада ждала, пока я перенесу пику и освобожу ей проход. Внизу, во дворе, уже столпились люди. Соседи. Любопытные. И те, кто бежал с полотенцами и ведрами, пытаясь спасти свои вещи.

Достал телефон левой, зажав древко пики между коленями. Экран светился красным — батарея на исходе. Написал Лёве Киму: «Вышли. Пожар. Крыша. Терминал?»

Ответ пришел мгновенно: «Жду. Катя встречает у ворот. Не задерживайтесь».

Ада держалась за мой пояс: левая была занята пикой. Иногда её пальцы соскальзывали по ткани, и тогда приходилось останавливаться, пока она снова не ухватится за пояс. Плечо горело огнем, каждый шаг отдавался болью в костях.

— Держись, — повернулся к ней лицом, чтобы видела губы, и дождался кивка.

До стен терминала ещё надо было добраться. Под ногами скользил мокрый рубероид; за спиной трещало дерево. Ада тянула меня за пояс на каждом повороте. Ткань впивалась в бок, зато можно было смотреть под ноги: она рядом, жива, рюкзак с журналом тащит за мной.

У трубы пахло ржавчиной и старой пылью. Ветер швырнул в лицо дым, и во рту опять стало сладко и гадко — так воняла горящая синтетика. От неё хотелось сплюнуть, только слюны уже не было. Из квартиры Ады внизу валил дым; даже здесь от него першило в горле. Мы остановились за кирпичной трубой, переводя дыхание; холодный воздух кусал шею. Правая рука в фиксаторе ныла от каждого шага по мокрой кровле. Ожог на ладони пульсировал в такт сердцу. Стоило забыться и качнуть правой рукой, повязка тянула кожу; приходилось замирать, пока отпустит.

Пока стояли за трубой, положил пику на кровлю, левой пристегнул к нижней секции цепь из больничной укладки, убрал свободные звенья в чехол и снова поднял древко. Мокрая крыша — упустишь древко и останешься с зажигалкой против арбалета.

Ада стояла передо мной. Её силуэт был тёмным пятном на фоне мутного мансардного окна за нами. Она не оборачивалась. Просто подняла руку и указательным пальцем провела линию по воздуху — вверх и вправо. За трубой.

Я кивнул, хотя она не могла видеть этого жеста. Глухая картограф съезда знала своё дело лучше любого разведчика. Пять человек пришли убивать свидетеля. Четыре работали внутри подъезда. Пятого оставили на чердаке без пут. После Адиного каблука он лежал тихо, а я поторопился уйти. Времени я выиграл меньше, чем хотел. Снайпер. Или арбалетчик. В этом городе с их «чистыми» технологиями разница была минимальна.

— Идём тихо, — я написал это на обрывке бумаги, который вырвал из блокнота, и показал ей. Громкость голоса сейчас могла стоить нам обоим жизни.

Ада пробежала глазами строчку и сразу убрала бумажку мне под куртку: ветер рвал её из пальцев. Кивнула. Взглянула на свой рюкзак, где лежали две трети журнала и пустой чистовик. Прижала ладонь к ткани над тетрадями. Я тоже глянул на рюкзак: тащить её из пожара без этих листов было бы только половиной дела.

Мы пошли дальше вдоль кровли. Ветер забрался под разорванный рукав. Плечо сразу заломило сильнее; куртку хотелось придержать, но свободной руки для этого не было. Черепица под подошвой качнулась. Проверил следующую — эта держала.

Ступал первым, пробуя подошвой каждую черепицу перед тем, как перенести на неё вес. Фиксатор тянул вправо, и на каждом шаге приходилось подавать корпус в другую сторону. Пика мешала ещё сильнее. Злился на себя: всего-то пройти по крыше, а возился, как старик на гололёде. До Восьмого я мог бы перекатиться через эту коньковую балку, как через порог. Сегодня мне нужно было думать о том, куда поставить ногу, чтобы не свалиться вниз на головы тем, кто ещё оставался в доме.

Скрип.

Где-то за спиной, в люке чердачной лестницы, что-то жалобно заскрежетало. Металл о металл или дерево о гвоздь — скрежет пробился сквозь вой сирен. По спине прошёл холодок: слишком близко, прямо за нами; до него рукой подать.

«Блядь».

Обернулся на скрип. Дверь толкнули изнутри. В слуховом окне поднялся тот же капюшон: сигнальщик очнулся, на скуле темнела кровь от Адиного каблука. Он подобрал арбалет и полез за нами. Я зря оставил ему это время.

За ближайшей трубой, в нескольких шагах от нас, мелькнуло движение. Из-за трубы выступил чёрный рукав, следом — арбалет. До открытого участка оставалось несколько шагов. Он мог прижать нас к трубе уже здесь.

Толкнул Аду в бок, заставляя упасть за невысокий парапет водостока. Сам упал рядом, прижимаясь к мокрой черепице. Цепь высыпал из чехла на кровлю, свободный конец сразу придавил пяткой. Прижался к кровле ещё теснее. Он видел, куда мы упали; стоило высунуть голову, и осталось бы только нажать спуск.

Выстрел прозвучал тише моего дыхания. Щелчок тетивы и свист болта. Болт ударился в кирпичную кладку трубы прямо над моей головой, выбив крошку. Если бы я стоял чуть выше — он был бы в виске.

— Он целился в тебя, — повернул лицо к Аде и показал глазами на пробоину в кирпиче. Она сидела, сжавшись в комок, но глядела уже поверх парапета, туда, где скрывался стрелок. Пришлось коснуться её колена: пригнись, ещё рано.

— Свидетель важнее бойца? — прошептал себе под нос, пригнувшись ниже. Его прицел снова уходил к Аде; закрыть её собой значило подставить ему обоих.

За трубой заскрипел механизм арбалета. Прижал щёку к мокрой кровле и слушал: так он взводил его ещё на чердаке. Секунды шли. Одна. Две.

Прислушался к скрипу: тетиву он ещё тянул. На чердаке я уже считал эти движения. Полторы секунды до следующего выстрела — больше он мне не даст. Лежать и ждать болта? Спасибо, уже получил один.

Зажав пику под левым локтем, вынул чистую салфетку, сложенную вдвое, и прихватил её край зубами. Спасённые листы оставались в Адином рюкзаке. Левой я достал зажигалку Смолина. Потёртый корпус лёг в пальцы знакомой стороной; большим пальцем нашёл колёсико, не глядя вниз.

Клик. Пламя вспыхнуло, освещая лицо Ады. Ада вздрогнула и отодвинула лицо от пламени. Убрал зажигалку и перехватил салфетку левой: огонь уже полз к зубам.

Швырнул горящую салфетку под ноги стрелку, к трубе. Пламя развернулось на лету; он глянул вниз, туда, куда упала бумага. Ещё мгновение назад в темноте были видны только арбалет и рукав — теперь я мог метить в плечо.

Вспышка выхватила его лицо из темноты. Он зажмурился, поворачивая голову; мне нужен был именно этот миг.

Молодой парень, маска, капюшон. Куртка натянулась на плече, когда он отвёл лицо от огня. Арбалет всё ещё был в руках; если дать ему поднять голову, он снова наведёт его на нас. Смотрел на плечо. Только на плечо, пока оно открыто.

Но он уже опоздал.

Упёр подошвы в черепицу. Пока он моргал, перехватил древко для броска.

Пика в рабочей длине весила немало; знакомая тяжесть тянула ладонь вниз, и хват для броска пришлось сдвинуть ближе к середине. Левой я снял пику из-под локтя; ноги держали корпус, правая оставалась прижатой к груди. Цепь лежала у ног; свободный конец я крепко придавил подошвой. Метнул древко левой, всем корпусом подаваясь вперёд. Звенья потянулись вслед за древком. Древко рассекло воздух со свистом, более громким, чем свист болта.

Удар получился коротким, рубящим. Кончик пики вошёл в плечо стрелка, заставив его вывернуться. Арбалет выскользнул из рук. Парень попытался отпрыгнуть назад, к краю крыши, к водосточной трубе, за которую он пытался зацепиться подошвами.

Подошва сорвалась с мокрой черепицы. Он поехал по скользкой черепице, крича что-то неразборчивое, и исчез в темноте. Через секунду донёсся глухой стук о землю где-то далеко внизу. Может быть, он упал на навес. Может быть, прямо в мусор. Жив ли он, отсюда я не видел. Арбалет остался у трубы. Я прижал цепь подошвой и левой выбрал её звенья, пока пика не скользнула обратно на кровлю. Наконечник освободился рывком; от натяжения цепи меня качнуло, фиксатор ударил в рёбра. Закусил губу и упёрся пяткой крепче. Путь свободен. Оружие снова здесь. Я отцепил цепь от нижней секции, освободил конец из-под пятки и смотал левой в чехол.

Болт, торчавший в кладке над нами, я вытащил левой; на втулке стояло «П‑4». Рация выпала из кармана стрелка и застряла за водосточным желобом. Я сгрёб её вместе с болтом в карман. Киму ушло место, где упал сигнальщик: пусть передаст спасателям.

— Вставай! — прижал пику локтем, схватил Аду левой за лямку рюкзака и помог подняться. Она сразу вцепилась в мой пояс; подхватил древко и потянул её за собой.

Она послушалась. Мы побежали вдоль конька крыши, оставляя позади дым и пепел. На бегу воздух застревал в горле. Хотелось выругаться, но на это не хватало дыхания. Оглянулся: Ада держала мой пояс, рюкзак бил её по спине. Снова повернулся вперёд. Лишь бы здесь не сорваться, после всего, что уже прошли.

Сзади, со стороны подъезда, послышался треск. Огонь добрался до перекрытий. Оранжевый отсвет сменился красным; он резал глаза даже сквозь дым. Всё больше окон напротив загоралось, мелькали люди. Сирены стали ближе: сперва одна перекрыла треск, потом к ней добавились вторая и третья.

Мы достигли края здания. Перед нами развернулся лабиринт пожарных лестниц и соседних крыш.

Ада показала вниз, на узкий переулок между домами, затем нарисовала пальцем в воздухе перекладины. Лестница.

Выглянул из-за края. Пожарная лестница старая, ржавая, но крепкая. Под ней, в переулке, уже собиралась толпа. Люди в ночных рубашках, с детьми на руках, с пакетами мусора, которые не успели вынести. Они смотрели вверх, на горящее окно третьего этажа.

— Нам туда нельзя, — сказал я, показывая жестом: «толпа, полиция, камеры».

Глава 5

Ада покачала головой. Она написала пальцем на запотевшем стекле мансардного окна у лестницы: «Через двор. Быстро».

На первой перекладине Ада перехватила мою пику и пошла ниже. Левой держался за поручень, переставляя ноги по одной; правую прижал к груди ещё теснее. На земле она вернула древко. Ржавчина скрежетала под подошвами, оставляя рыжие пятна на джинсах. Когда мы коснулись асфальта, жар от пожара ударил в лицо. Пахло паленой пластмассой и человеческим потом.

Из-за мусорных баков окликнули так пронзительно, что я остановился раньше, чем разобрал слова. Ада по инерции потянула меня за пояс; повернулся, заслоняя её от прохода.

— Стоять! Никуда не ходите!

Из темноты вышла фигура. Маленькая, сухая, в платке. Тётя Сима. Соседка Ады — Ада узнала её раньше, чем я разглядел лицо. Она держала в руках огромный узловатый мешок с вещами и палку, которую использовала как трость.

— Я видела, — тётя Сима ткнула палкой в сторону подъезда; мешок волочился за её пятками. — Я видела, как эти люди зашли. Как они били в дверь. Как они жгли. Я видела твою мать, Верейская. Ты жива?

Ада остановилась. Глядя на старуху, плотно сжала губы; я замер рядом, пока она молчала.

— Тёть Сим, уходи, — Ада написала это пальцем на пыли, лежащей на крышке мусорного бака. Крупные, угловатые буквы.

— Я не уйду! — Тётя Сима топнула ногой. — Я свидетель! Я всё запомнила! Куртки одинаковые, ботинки одинаковые! Они не простые воры! Они... они военные какие-то!

Шум нарастал. Сирены были уже близко. Фары патрульных машин начали выхватывать из темноты лица зевак. Если нас увидят вместе с этой женщиной, если она начнёт орать про «военных» и «одинаковые куртки», нас заблокируют. Полиция среди пожара не станет сразу слушать сбивчивые показания соседки, она станет искать подозреваемых. А мы были именно теми, кого искали.

Поймал Адин взгляд и кивнул в сторону двора: надо уходить. Она поджала губы. Посмотрела на старуху, на её мешок, потом снова на меня — и шагнула к ней, прежде чем я успел потянуть за лямку.

Ада подошла к тёте Симе. Старуха испуганно отступила, выставив палку вперёд. Ада отвела палку от своего плеча и достала из рюкзака чистый запасной лист и маркер. Прижала бумагу к крышке бака рядом с первой надписью, чтобы её не унесло ветром. Написала крупно, жирными буквами:

«ИДИ К ГРИШЕ. КАНАЛ „ПРОВОД“. СКАЖИ: ОТ ВЕРЕЙСКОЙ.»

Тётя Сима прищурилась, пытаясь прочитать написанное. Её губы беззвучно двинулись. — Гриша? Какого Гришу? Какой провод? Я знаю только провод электрический!

Ада нетерпеливо махнула рукой, указывая направление: не сюда, а вглубь дворов, подальше от суеты. И снова написала, добавив снизу мелким почерком: «ОН ПОНИМАЕТ. ИДИ. СЕЙЧАС.»

Старуха посмотрела на Аду, потом на горящее окно, потом на меня. На мне старуха задержала взгляд дольше, чем на Аде. Подтянул фиксатор ближе к груди: рукав был весь в крови, и спрашивать, откуда она, тёте Симе сейчас совсем не стоило. Она ещё раз прочитала имя Гриши, шевеля губами, и забрала листок. Ада придержала край, пока старуха складывала его вчетверо и прятала за отворот платка. Потом обе посмотрели на проход между домами.

— Ладно, — пробормотала она, хватая свой узел. — Ладно, девочка. Но я помню. Я всё запишу. У меня тетрадка есть. Красивая, с цветочками.

Она развернулась и засеменила в служебный проход соседнего двора, бормоча что-то про «парней в сером» и «скоро всех перевешают». Я успел передать Киму и её маршрут. Он ответил: у Гриши с «Провода» будет машина, подберут; он сам забирает нас за оцеплением. Так она уходила не под второй нож, а навстречу своим.

— Зачем ты её отправила к нему? — остановил Аду у угла, повернувшись к ней лицом. В окне напротив мелькнул чей-то телефон. — Она же по дороге весь двор поднимет.

Ада пожала плечами. Она написала: «Она говорит громче, чем ты думаешь. И Гриша любит истории.»

Прочитал и фыркнул, тут же закашлявшись от гари. Ада спрятала маркер и потянула меня прочь от бака: посмеялся — теперь иди.

— Идём, — я схватил её за локоть. — Терминал.

Двинулись к оцеплению. Пика в руке сейчас скорее мешала: офицер уже смотрел на наконечник. Пришлось опустить его к асфальту и выйти под свет фар лицом.

Полицейский кордон растянули быстро. Жёлтая лента, несколько экипажей, толпа любопытных. Офицер с рацией перегораживал проход, отгоняя зевак.

— Назад! Всех на задний план! Не снимать!

Вышел вперёд, подняв открытую левую ладонь; пику прислонил к ограде у ноги. Правая оставалась в фиксаторе у груди. Металл блеснул в свете фар, и офицер перевёл взгляд с него на моё лицо.