Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

— Читай вслух, — Гриша удерживал лист перед камерой, пока Катя наводила резкость.

Чуть поднял голову. Катя заметила это и приблизила экран, давая мне снова лечь на подушку. Читать пришлось медленно: угловатые буквы расплывались, стоило моргнуть. Добрался до срока, потом до отчётности. На строке об ответственности задержался — вот здесь Гриша вписал меня. За Севу отвечаю я. Прочёл вслух до конца, без пропусков: «Разрешение на пребывание субъекта "Сева" в зоне контроля мастера Гриши сроком на 5 (пять) дней. Начало действия: текущая дата. Отчетность: ежедневная, письменная. Ответственность за сохранность объекта и выполнение условий рейда D лежит на заказчике Диме. Продление возможно только отдельным письменным согласием мастера».

— Вижу, — проследил глазами до подписи и кивнул Кате: снимай.

— Теперь смотри сюда, — Гриша поднес лист ближе к камере и ткнул пальцем под дату. — Считай от сегодняшнего дня. Вечером жду первый отчёт. Катя, если он заснёт, пришли ты. Только подпись за него не ставь.

Он положил лист на стол, рядом с B17. На экране лист белел возле тёмного кофра; задержал взгляд на подписи, пока Гриша не убрал руку. Сева опёрся о верстак рядом. Кофр с B17 Гриша так и не открывал.

— Передай документ Кате, — попросил я, дождавшись, пока она снимет лист целиком. Нужен был отдельный снимок: дата, срок, подпись — чтобы вечером свериться с ними, а не искать нужную секунду в записи звонка.

Гриша кивнул и потянулся к кнопке отключения. Успел проверить, что подпись попала в кадр, — связь оборвалась. Экран погас. Катя держала планшет над кроватью; на погасшем стекле отражалось моё лицо. Подпись я успел разглядеть. Теперь бы к вечеру выполнить всё, что под ней написано. При попытке приподняться бок заныл; фиксатор пришлось устраивать на одеяле левой рукой.

Катя перехватила планшет удобнее, просмотрела присланное фото документа и усмехнулась. — Ты получил то, что хотел. Но посмотри на свои руки, Дима. Одна связана, другой за кровать держишься. А ты пытаешься управлять миром через экран.

— До мира ещё далеко, — сказал я, закрывая глаза. — Начну с вечернего отчёта. Сева остаётся у своих ещё на пять дней. Теперь нужно успеть сделать то, что я обещал.

Боль в боку пульсировала в ритме сердца. Первый день после операции ещё не закончился. До вечера нужно было отправить первый отчёт; до следующего пятидневного срока — получить новое согласие. Рейд я обещал на тридцать пятый день. Попросил Катю оставить срок на экране. Пять дней — мало, но теперь можно считать от этой подписи, а не от Гришиной злости.

Сил хватало только лежать, зато вечерний отчёт я мог продиктовать отсюда. Для этого не требовалось вставать и дёргать шов.

— Операционный счёт закрыт? — спросил я, коснувшись левой края планшета.

— Часть новой выручки караванной смены бригады оплачена «Проходу Пети», — ответила она. — Согласованно зарезервирована на операцию. То есть, на твою руку и на жизнь тех, кто может попасть под раздачу, если ты не будешь здоров. Курс Швец продолжается отдельно. Её караван сейчас прошёл через терминал без тарифа. Приор прислал запись: первый из двух оставшихся льготных проходов списан. Один остаётся.

Кивнув, попросил открыть расчёт новой смены. Приор сохранил его на планшете; Катя приблизила строки, чтобы я мог проверить резерв. За работу бригады было заплачено, согласованный резерв ушёл в госпиталь; никакой залог из моей руки он не делал. Ни семейную долю, ни непроданный C25 мы туда не списывали.

— Костя передал спасателям место гибели сержанта Григория, — продолжила Катя, перелистывая страницу. — Извлечение ещё задача, семье перевод после её реквизитов и будущей продажи C25. Сам трофей у Смолы. Он держит слово.

— Дёма и Кривой? — задержал левую у края экрана: с этой страницы ещё рано уходить.

— Сохраняют снабженческий и товарные долги. — Катя вернула страницу назад. — Василиса сверяет четыре последних маяка и две оставленные отметки. Всё в порядке. Люди работают, Дима. Даже когда один из них лежит в госпитале с разорванными связками.

Первый день ушёл на швы и сон. На пятый Катя связала меня с Гришей до конца нового срока: он сверил вечерние отчёты, потребовал подготовку D и подписал следующие пять дней. На десятый мы получили следующее письменное согласие ещё до истечения предыдущего. Я видел подписи и сроки. Просрочку, оставшуюся в старой записи, никто не стирал.

Перед сменой белья Катя сняла рисунок Пети с сухого края бинта и вложила в сухой чехол. Зажигалку Смолина я держал рядом на тумбочке, целый чип был в днище. Копии записей она не отдала с моей грязной одеждой: они остались у неё.

На одиннадцатый день стрелка настенных часов доползла до трёх. Следил за ней с кровати, уже сидя и упираясь левой пяткой в пол. До ночи было далеко. Слишком далеко.

— Мне нужно тренироваться. — Пятку уже прижал к полу, но вставать без Кати не стал.

Катя закатила глаза.

— Тренироваться? Ты сегодня уже прошёл коридор. Теперь хочешь ещё?

— Я могу ходить. Медленно. Могу делать приседания. Могу учить тело заново чувствовать баланс без опоры на правую сторону. Если я лягу обратно, не проверив движения с этим каркасом, на улице придётся учиться заново. А мне нужно стоять на ногах перед Адой Верейской. Чтобы она видела человека, а не овощ.

Она посмотрела на мою пятку у кровати и встала. У двери задержалась, выглянула в коридор; я ждал, пока вернётся, всё ещё упираясь ногой в пол.

— Хорошо. Но только под моим контролем. И только левая сторона. Никаких упражнений на правый плечевой пояс. Запрещено.

— Договорились.

Держась левой за спинку кровати, поднялся. До шага ещё дело не дошло, а спинку уже стиснул так, что ныли пальцы; шов на боку натянулся, и пришлось замереть, прежде чем отпустить опору. На первом шаге боль прошла от бока к спине; выдохнул и подождал, пока отпустит. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. На левую ногу вес переносил сразу; правую приходилось подводить мелкими движениями, почти скользя подошвой по полу. Стоило перенести вес вправо, и меня тянуло за каркасом. Возвращал левую стопу под себя, проверял, держусь ли, потом пробовал шагнуть снова.

Катя ходила рядом, готовая подхватить, если я упаду. На повороте она подставила мне локоть; я удержался сам и сделал следующий шаг. До следующего поворота добрался без её локтя. Там всё-таки взялся за него: лучше закончить круг на ногах, чем бодро упасть перед кроватью.

Потом, держась левой за поручень, стал приседать неглубоко, осторожно опускаясь и поднимаясь.

Врач остановил меня на первом рывке: медленно, не тянуть бок. Повторил движение так, как он показал, удерживая поручень левой. Десять раз. Пауза. Ещё десять. Пот стекал за ворот, хотя в палате было прохладно; на последнем приседании пришлось выдыхать сквозь зубы.

— Хватит, — сказала Катя, останавливая меня. — Ты перегибаешь.

— Ещё десять, — просипел я, всё ещё держась за поручень.

— Нет, Дима. Двадцать сделал, хватит. До кровати ещё дойти надо. Давай, я помогу.

Она помогла мне лечь, придерживая со здоровой стороны. Пока устраивал голову на подушке, ещё стискивал пальцы, словно держал поручень. Разжал их и вытянул ноги. Бёдра ныли; чуть развёл колени, поискал положение, в котором хотя бы переставало тянуть. Двадцать раз. На последних двух хотелось остаться внизу, но я всё-таки поднялся, и Катя меня не вытаскивала. Завтра попробую пройти дальше — после этих приседаний даже путь обратно до кровати пришлось бы считать отдельно.

— Ты выглядишь лучше, — заметила Катя, прикладывая к моему лбу влажную салфетку.

— Я чувствую себя хуже, — усмехнулся я.

— После упражнений так и бывает. — Катя сменила салфетку прохладной стороной. — Только не вздумай сбежать обратно к поручню. Про твои «ещё десять» я уже всё слышала.

Она села рядом и достала телефон. На экране светился профиль Лёвы Кима.

— Он ждет ответа. Он проверил адрес, но хочет понять, сможешь ли ты выйти. У Ады исчезает начало журнала, она просит независимого свидетеля.

— Скажи ему, что я дойду. Ночью.

Катя набрала сообщение. Отправила. Через минуту телефон завибрировал.

— Он пишет: «Подъездную камеру сняли. Машина без ведомственных знаков стоит у дома. Если отложим визит до утра, можем не застать ни её, ни журнал. Я останусь за кварталом с транспортом.»

— Какой риск? — Я приподнял голову, чтобы самому прочесть сообщение на её экране.

— Ада параноик. Она не открывает двери никому, кроме тех, кто знает пароль. Или тех, кто выглядит как угроза. — Катя открыла присланный Лёвой профиль. — И она глухая. Говори лицом к ней. Лучше напиши: выкрикивать имя в подъезде бесполезно.

— Выглядеть я буду так себе, — сказал я. — Раненый боец с пустой левой ладонью у двери. Не для того, чтобы её пугать.

Катя посмотрела на меня с тревогой.

— Ты хочешь взять оружие?

— Не хочу. Но оно должно быть при мне. Чтобы было чем держать лестницу, если этот автомобиль приехал не к соседям.

Она встала и подошла к шкафчику, где хранились мои вещи. Открыла дверцу. Внутри лежали три секции пики, рядом — её цепь, два механических цилиндра и станционный ключ. Плюс неактивный браслет идентификатора.

— Сверь номер мешка, — велел я.

Катя взяла бирку с мешка, сравнила с записями в блокноте.

— Номер совпадает. Секции целы. Цепь цела. Оба механических цилиндра на месте. Ключ здесь. Неактивный браслет оставлю отдельно, как упаковали.

Она начала собирать снаряжение. Обмотала секции тканью, закрепила ремнями и подняла чехол. Внутри стукнул металл. Катя снова распустила верхний ремень, проложила ткань между секциями. На этот раз я услышал только шорох.

— Ты идешь один? — спросила она, не поднимая головы.

— Да. Лёва будет ждать транспортом за кварталом. Если что-то пойдет не так, он вызовет помощь. Но сначала я должен увидеть её сам.

Катя закончила сборку. Положила чехол с секциями у кровати. Оба цилиндра и ключ я левой переложил в личную укладку; браслет остался в отдельной упаковке.

— Ты знаешь, что я не смогу тебя защитить, если ты ошибешься?

— Знаю. — Придвинул чехол к кровати и попробовал приподнять его левой. Держу. — У лестницы проверю, как иду. Если не потяну, вернусь к тебе. Но до утра оставлять Аду с этой машиной под окнами не хочу.

Она задержала руку на чехле. Захотелось обнять её — хотя бы притянуть к себе здоровой стороной. Поднял левую. Пальцы дрожали так, что пришлось опустить ладонь на одеяло. Только что обещал дойти до Ады, а теперь даже обнять Катю толком не мог. Она осталась рядом. Я смотрел на её руку на чехле и никак не решался снова потянуться к ней.

— Будь осторожен, Дима.

— Всегда.

К ночи в окне уже отражалась палата, а не двор. За стеклом выли далёкие сирены, на объездной грохотали грузовики. Собачий лай всякий раз мешал разобрать шаги в коридоре. Врач ещё обходил палаты; я ждал его, уложив левую рядом с курткой. До неё можно было дотянуться с кровати. Чехол Катя оставила у себя: пока разрешения нет, с пикой на выход меня не собирают.

Врач зашел в последний раз перед моим уходом. Осмотрел швы. Проверил температуру.

— Разрешаю ограниченный выход, — сказал он сухо. — Но если температура подскочит или появится отек, ты немедленно возвращаешься. Понял?

— Понял.

— И никаких драк. Никакого алкоголя. Никакого героизма.

— Никакого героизма, — повторил я, надевая куртку.

Фиксатор на правой руке был скрыт под объемным рукавом. Секции пики лежали в чехле за спиной, его край впивался в рёбра; терпел, пока устраивал ремень: к Аде нужно было выйти со снаряжением. Станционный ключ звенел в кармане, сталкиваясь с зажигалкой Смолина. При каждом шаге пластик зажигалки стукался о ключ. Чип в днище цел. Петя погиб, чтобы я мог стоять здесь, а его рисунок Катя убрала в сухой чехол. Ещё один стук в кармане — и я поправил ремень: пора идти.

Я вышел из палаты. Коридор был пуст. Под мерцающей лампой замедлил шаг: край ступени за поворотом то пропадал, то снова становился виден. До лестницы хотелось дойти без нового падения. Катя шла рядом, держа сумку с копиями документов.

— Помнишь адрес? — Катя придержала меня у лестницы, прежде чем позволить спуститься.

— Третий этаж, квартира 17. Дом на углу Промышленной и Тупиковой.

— Камера снята. Но машина без знаков всё ещё там.

— Лёва проверит ещё раз. — Дождался, пока она отступит, и поставил ногу на ступень.

— Лёва её уже видел. Только чья она, не знает: патруль или конкуренты.

— Может, и те, и другие.

Мы спустились по лестнице. В холле пришлось пропустить женщину, которая поддерживала пациента в халате; он переставлял ноги ещё медленнее меня. Катя придержала дверь, пока они прошли, потом оглянулась на мой бок. Вышел за ней, стараясь не отставать. Отдыхать на ступенях сейчас совершенно не хотелось.

На улице воздух ударил в лицо холодом и запахом бензина. Дождь только закончился, асфальт блестел, отражая огни фонарей. Сделал первый шаг, оттолкнувшись левой. Правую подтянул осторожно, стараясь мягче поставить стопу на мокрый асфальт. Каркас потянул вправо. Переставил левую стопу шире и удержался; следующий шаг сделал уже с поправкой на этот вес. Под ноги смотреть всё равно пришлось: мокрая выбоина могла закончить весь сегодняшний выход.

Катя остановилась у машины скорой помощи, которая всё ещё стояла во дворе.

— Я буду на связи, — сказала она. — Если не ответишь через час, я вызову Лёву.

— Хорошо.

— Дима...

Она замялась, задержавшись рядом с моей здоровой рукой. Я тоже остановился. Катя открыла рот, посмотрела на фиксатор под рукавом и кивнула; договорить ей я не помог. После этого кивка уходить стало труднее.

— Иди.

Повернувшись, пошёл к воротам; ремень чехла пришлось ещё раз поправить левой. Шаги были тяжелыми, но ровными. От ворот уже видел угол, где ждал Лёва. Добраться бы до сиденья: там можно перевести дыхание, прежде чем лезть на третий этаж.

За воротами больницы начинался район старых складов. Шёл вдоль облупившейся стены, держась подальше от мокрого бордюра. Под воротником выступил пот, хотя от ворот тянуло холодом. У угла наконец увидел машину Лёвы. Ещё этот кусок улицы — и можно сесть, не заботясь, как выгляжу со стороны.

Лёва Ким ждал меня у угла квартала. Его машина была старой, серой, с обычными городскими номерами. Он сидел за рулем, курил сигарету, выпуская дым в окно.

— Ты жив, — сказал он, когда я сел на пассажирское сиденье. Голос был хриплым, как всегда.

— Почти. — Я отодвинул чехол от больного бока и устроился на сиденье.

— Ада на третьем этаже. Окна светятся. Значит, дома.

— Машина без знаков? — Я посмотрел через лобовое стекло на угол дома.

— Переставили за угол двадцать минут назад. Чьи они, не знаю. Номера снял.

Лёва завел двигатель. Машина взревела, выплевывая облако выхлопа.

— Куда едем? — Лёва придержал машину у выезда, ожидая моего ответа.

— К дому. Высади за углом, дальше пойду пешком. Потом отъедь за квартал и жди там.

— Ты один? — Он повернул ко мне голову, оставив ладонь на руле.

— Один. Так надо.

Лёва посмотрел на фиксатор, потом на чехол у моего колена. Несколько секунд держал машину на тормозе. Я ждал. Наконец он повернулся к дороге и отпустил педаль; спорить дальше мы оба могли только ценой времени Ады.

Машина подъехала к нужному зданию. Пятиэтажка из кирпича, с облупившейся краской и забитыми досками балконами. Подъезд №2.

Вышел, придерживая дверцу левой, и дождался, пока выровняется дыхание. После тёплой машины холод пробрался под куртку; я передёрнул плечами и тут же пожалел — больной бок отозвался, а под воротником по-прежнему стоял пот. Левая рука придерживала ремень чехла с пикой под курткой. Правая висела бесполезной тяжестью.

В подъезде пришлось толкнуть тяжёлую дверь левым плечом. Запах мочи и сырости. Стены исписаны именами, датами, угрозами. Лифт не работал. После нажатия кнопки за дверцами ничего не загудело, указатель этажа так и не загорелся.

На первой ступени ещё смотрел вверх, на поворот пролёта. К третьей уже пришлось опустить голову и считать, куда ставлю ногу. Дыхание сбилось. Пот выступил на лбу. Останавливался каждые пять ступеней, прислоняясь спиной к стене; пережидал стук сердца, прежде чем снова оттолкнуться здоровой ногой. Пульс бил так часто, что на остановках считал вдохи, а не ступени. Пять шагов ещё выдерживал; на шестом кололо так, что снова прислонялся к стене и пережидал боль.

Второй этаж. Третий.

Дверь квартиры 17. Металлическая, с кодовым замком. Глазок был затянут пленкой изнутри.

Я остановился перед ней. Вдохнул. Выдохнул.

За дверью лежали замеры, которых не оказалось в городском журнале. Я смотрел на номер квартиры, пока переставало колоть в боку: ещё немного, и смогу говорить без одышки. Аде нужно показать вопрос о съезде. Сначала отдышусь: скрюченному незнакомцу у двери она вряд ли обрадуется. От этих записей зависело, доберёмся ли мы до тех, кто нас предал.

Поднял левую руку. Пальцы дрожали; прижал большой к ладони, но дрожь осталась. За этой дверью мог быть ответ, ради которого я дошёл сюда со свежими швами.

Левую удерживал у двери, ещё не касаясь металла. Глазок оставался тёмным. Повернул пустую ладонь к двери: если Ада уже смотрит, пусть разглядит и её, и фиксатор. Несколько секунд ей на это хватит. Мне — чтобы отдышаться и не начать вопрос о журнале с хрипа.

И вдруг, из-за двери, донесся звук. Щелчок. Как будто кто-то отложил книгу. Или включил запись.

Задержал дыхание. Щелчок пришёл из квартиры, совсем рядом с дверью: на площадке я уже был замечен.

Но я всё ещё не стучал.

Заметила меня, а открыть не спешит. Я бы на её месте тоже сперва смотрел в глазок: кто пришёл, что держит, где вторая рука. Ручку оставил в покое. Дёрнусь к ней — и вместо вопроса о журнале придётся объяснять, зачем ломлюсь в квартиру.

Ждал, удерживая левую руку на весу. Опустить её было проще, чем держать; постучать — ещё проще. Но за дверью уже двигались, и я дал Аде эти несколько секунд, стараясь не выдать боль частыми вдохами.

С улицы доносились сирены, шум машин, крики детей. Прислушивался к ним, но едва за дверью шуршало, снова смотрел на глазок. Ну же, Ада. Я дошёл. Если сейчас отойдёт, придётся стучать, пока не решила, что незнакомец убрался с площадки.

Я был один. Перед закрытой дверью.

Ещё не постучал.

Оставалось постучать так, чтобы Ада захотела хотя бы прочесть, кто пришёл.

Металл двери холодил предплечье через ткань куртки. Хотелось постучать и поскорее попасть внутрь. Третий этаж, квартира семнадцать. Адрес выдал Лёва Ким. Теперь его предупреждение о снятой камере вспоминалось вместе с каждым шорохом снизу; я прислушивался, ожидая шагов на лестнице.

На площадке пахло мокрыми обоями. Стоял боком к двери, не зная, даст ли Ада произнести хоть слово; снизу мог появиться кто угодно, а отступать до пожарного окна пришлось бы спиной.

Правая рука была закована в фиксатор — жёсткий полимерный кокон, обтянутый кожей. Кисть внутри него оставалась неподвижной: ни взять предмет, ни упереться ладонью. Стоило задеть край каркаса, и боль поднималась к локтю; приходилось разворачивать корпус целиком. Три сложенные секции пики лежали в чехле под курткой. Его край впивался в рёбра; так и тянуло сунуть левую под куртку и отодвинуть металл. Уже согнул пальцы, но удержал ладонь перед дверью. Из глазка такое движение выглядело бы скверно. Потерплю: пусть Ада сначала разглядит пустую руку и фиксатор, а не решит, что пришедший полез за оружием.

За дверью жила Ада Верейская. Свидетель. Картограф. Независимые замеры съезда были в её журнале.

Поднял левую руку и постучал. Три удара. Между ними прислушивался: ответа нет, но сквозь дверь слышен шорох.

Постучал снова, громче. Костяшки заныли; оставалось надеяться, что она заметит ещё и движение двери, раз не слышит.

Вдруг глазок потемнел изнутри, словно его закрыли пальцем. Отшатнуться не успел. И в ту же секунду металл двери вздрогнул. Из маленького отверстия вылетела стальная игла. Штырь. Заострённый конец метил прямо в меня. Он вошёл мне в плечо на миллиметр выше ключицы, разорвав ткань рубашки и кожу. Боль была короткой, острой, как удар тока.

Рванулся назад и перекатился по плитке лестничной площадки, подальше от торчащего из двери штыря. Только на плитке успел сообразить, что произошло. Дверь не открылась. Она осталась намертво запертой, а штырь торчал из неё, вибрируя от силы удара.

— Не аудит! — прокричал я в замочную скважину, хотя знал, что она глухая. Или делает вид.

Никто не ответил. Только слышался шорох. Кто-то двигал мебель. Баррикадировал вход.

Прижался спиной к стене, дыша часто, и левой вытащил телефон из кармана. Экран светился красным: «Вызов». Лёва. Но я не взял трубку. Пальцем погасил вызов. Ещё один крик — и она запустит следующий штырь, прежде чем объясню ошибку. Если считает меня наводчиком спецслужб или конкурентов, кричать своё имя бессмысленно. Лицо моё ей видно плохо. Нужно показать имя на бумаге, поближе к стеклу.

Из кармана брюк я вытащил сложенный листок из блокнота. Ручки при себе не было. Левой достал из-за уха карандаш, которым делал заметки на карте района. Писал быстро, крупно, дрожащей рукой:

«НЕ АУДИТ. ДИМА. ПЫРЬЕВ. ОТКРОЙТЕ. У ВАС ТЕТРАДЬ ГОРИТ».

Последнюю фразу добавил наугад. Из прошлого вспоминалось, как картографы берегли свои записи; на это и поставил. Отложит засов, бросится проверять тетрадь — лишь бы прочла и перестала считать меня тем, кто пришёл за её листами. Ещё раз провёл карандашом по слову «ГОРИТ»: пусть сразу заметит.

У окна лестничной площадки была дверца на пожарную лестницу. Я отжал заедающий язычок, вышел на узкую ржавую решётку и вдоль стены добрался до кухонного окна Ады. За стеклом мелькнула высокая сутулая женщина в сером свитере с растянутыми манжетами. Она держала в руках что-то толстое, похожее на книгу или папку.

Ада посмотрела на меня, почти не моргая. Проверяла фиксатор, задержалась на шрамах у запястий. Поднял лист повыше и замер, чтобы успела прочесть; от решётки тянуло холодом через подошвы.

Она отвернулась. Через приоткрытую форточку донёсся щелчок газовой конфорки; я подался к стеклу, пытаясь разглядеть, что она положила на плиту.

Чёрт.

Глава 3

Из пачки в кармане куртки достал салфетку для второй записки — запас всегда носил при себе. Написал на ней:

«СВИДЕТЕЛЬ В ОПАСНОСТИ. МЫ ЗНАЕМ ПРО СЪЕЗД. Я НЕ ПРИШЁЛ ВАС УБИВАТЬ. ХОЧУ СОХРАНИТЬ ВАШ ЖУРНАЛ».

Прижал лист к стеклу. Внутри кухни женщина замерла. Она медленно подошла к окну и чуть приоткрыла форточку. Я просунул ей салфетку, удерживая карандаш между пальцами той же левой руки. Она взяла маркер с подоконника, написала на обороте и вернула мне лист через щель.

Написано было аккуратно, без наклона, печатными буквами:

«КВАДРАТ».

Конторский штамп. Агенты ставили этот знак, показывая принадлежность к системе. Задержал карандаш над салфеткой: вот что она хочет выяснить. Свой ли я для них? Согласиться — и она примет меня за их человека. Молчать — оставить ей ту же догадку.

Прижав салфетку к подоконнику левым предплечьем, зачеркнул слово карандашом. Написал поверх:

«Я НЕ ИХ. Я ИЗ ГАРАЖЕЙ. ИЗ ВОСЬМОГО».

Это было опасно. Я назвал место, откуда меня совсем недавно вывезли на носилках; эфир она могла видеть, но имя в записке ещё не делало меня своим. Ада знала город лучше, чем я. Пусть проверяет лицо, шрамы, всё, что отличало меня от человека с удобной легендой.

Она прочитала и посмотрела на меня. Потом наклонилась к стеклу, разглядывая фиксатор. Край госпитального шва ещё виднелся у него, поверх держалась сухая повязка. Я оставил руку как есть: пусть смотрит. Такую подпись госпиталь поставил на мне без моего согласия.

Ада повернула голову, замерла, будто проверяя толчки под ногами. Смотрела уже мимо меня, вниз.

Я тоже замер. Где-то внизу, в глубине подъезда, послышался тяжёлый гул. Вибрация стен. Шаги? Нет, слишком ритмичные. Слишком синхронные.