Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Стёпа сплюнул.

— Имя — это мишень, командир, — Стёпа вытер губы и посмотрел на наш номер в контракте. — Раньше хоть могли пройти за спиной у кого покрупнее. А теперь тебя у машины узнали, нас пересчитали, Катю вообще по имени назвали. Я бы с огромным удовольствием обратно стал неприметным. Эх, до чего же хорошо было, когда на меня всем плевать. Стоишь себе с термосом, ужасно важный, и весь твой спрос — чай разлить. Хотя вру, пожалуй. Когда всем плевать, тоже до слёз обидно бывает. Уф, сам себя слушаю и аж противно: сейчас ведь позарез хочется именно с вами остаться, хоть с мишенью, хоть с термосом.

— Верно, — сверил время радиокоманды с телефоном и записал возле номера нашего уведомления. — Поэтому мы сделаем так, чтобы эта мишень была до безобразия бронированной. У машины они уже попробовали: документы прочитали и инъекторы убрали. Теперь им придётся искать другой способ. А мы за это время успеем приготовиться. Эй, а чай разливать всё равно тебе. Мне ужасно нравится, когда ты над ним хозяйничаешь. Вечером до безумия хочется слушать именно это: кому сколько налить, а кому сперва чашку найти.

На главной улице я перестал прислушиваться к каждому встречному. Автобусы стоят в пробке, реклама мигает на фасадах; люди выбирают, где перейти дорогу. От этого до смешного сильно захотелось свернуть с командой в первый тёплый магазин и объявить день обычным. Господи, хоть на полчаса. До одури захотелось выбирать какую-нибудь чепуху у кассы, спорить со Стёпой о сдаче, слушать, как Катя торопит нас к выходу. Сейчас даже пробка казалась до зависти уютной: люди сидят и ругаются, потому что опаздывают. Пошёл дальше, с сохранённым временем радиокоманды в телефоне. Покупатели у витрин ещё выбирали скидки, а по радиокоманде «Авроры» над кварталом уже отсчитывали двое суток до зачистки.

На углу я нашёл старый почтовый терминал и задержался у пластиковых ячеек. Обычно студенты отправляли через него книги; сейчас пустой, слегка качается от ветра. За такой дверцей лист дождётся кода. Память хранителя здесь заменена замком; этому хотя бы можно доверить копию. Проверил свободную ячейку.

— Дима, зачем нам железный ящик, если есть мы? — Катя остановилась за плечом и постучала ногтем по пластику. — Правда спрашиваю. Мы же сами всё помним. Ну, ты помнишь, я записываю. Какой смысл прятать бумагу в трухлявый терминал? Ух, как же мало я ему доверяю. Тетрадь хоть чувствую под курткой, а копию здесь оставим и уйдём? От такой замены мне совсем тоскливо становится.

— В том и смысл, что не мы, — коснулся дверцы ячейки и повернулся к Кате. — Если нас прижмут, у нас отберут сначала тетради, потом телефоны, потом головы. А здесь — отдельная копия.

— А если терминал снесут? — Петя присел на корточки и заглянул под днище. — Машина сдуру — и нет ящика.

— Тогда потеряем копию, останемся при живой памяти, — повернулся к Пете и кивнул на ячейку. — Это лучше, чем наоборот. Понимаешь разницу? Мы строим не от лучшего случая, а от худшего. Всё утро так и живём.

Попросил у Кати на минуту её тетрадь. Она убрала разгрузку обратно под куртку, а я открыл «шумовые». На этих листах хранились данные, которые вчера отделили от моей памяти. Расписание рейдов «Авроры» на ближайшие три недели. Сличил расписание ещё раз с записью из шума. За десятой строкой предстояло идти в «Горячий лог».

— Вот эта, десятая, — Катя наклонилась и задержала страницу пальцем. — Её ведь никто не подтверждал, да? Девять подтверждены, а это — пока вопрос. И мы прячем их вместе?

— Вместе с пометками проверки, — переписал строки дальше, сверяя номера и даты. — Кто-то потом откроет копию, и ему надо сразу увидеть, что проверено. Пусть лежат рядом, чтобы каждый, кто придёт за ними, видел: девять — камень, десятая — догадка.

— А может, десятую вообще не прятать? — Стёпа потёр затылок и покосился на ячейки. — Не хочу показаться трусом, но из-за одного вопросительного значка нам теперь в «Горячий лог»? Оставили бы девять надёжных и жили. Эх, а ведь потом эта десятая нас за собой потащит. Нестерпимо обидно пройти мимо ответа, понимаю. Только мне заранее до колик страшно, сколько за него спросят.

— Оставили бы и потеряли десятую, Стёпа, — дождался, пока Катя сверит номера и даты с оригиналом, оторвал копию и свернул в трубочку. — Подтверждение само не приходит. Её кто-то должен дотащить до проверки. Если сгину — вот эта трубочка скажет следующему, куда идти и что там ещё не доказано. Это просто честная бухгалтерия.

Открыл свободную ячейку. Уложил свёрток внутри, притворил дверцу и нажал кнопку «Запечатать».

Терминал пикнул и мигнул зелёным огоньком: ячейка заблокирована. Открыть её теперь можно одноразовым кодом.

На квитанции напечатались цифры. Переписал код на маленький клочок бумаги, Катя сохранила второй экземпляр в своей тетради. Отыскал Стёпу среди своих.

— На, держи, родной, — вложил клочок в его раскрытую ладонь и удержал сверху одним пальцем, пока он разбирал цифры.

Стёпа уставился на бумажку и сморщился, будто уже виноват передо мной. Ждал, пока он прочитает цифры. Вот-вот отдаст обратно, ещё до последней цифры. Пусть сам закроет ладонь или объяснит, почему хочет вернуть. Совать код ему в карман — верный способ снова решать за него.

— Мне? — Стёпа отдёрнул руку на полладони, перехватив бумажку за угол. — Ой, командир, я не могу. Я... Я вчера боялся пить твоё зелье. Жутко боялся, ты же помнишь. Сегодня боялся идти в город. Я... Ты же видел, какой я у скорой стоял. У меня в голове всё вылетело, пока ты с ними разговаривал. А тут твои записи. Это же нам всем нужно. Мне до ужаса приятно, что ты дал, честно. Только я теперь за этот клочок боюсь сильнее, чем за свой термос. Термос хоть стукнет, если уроню. А этот пропадёт тихонько — ох, вот тогда я бы вовсе взвыл. Хоть бы шуршал погромче, что ли; ужасно хочется, чтобы он сам о себе напоминал.

— Именно поэтому, — отпустил бумажку и вернул руку к древку. — Мне позарез нужен человек, который понимает, что у него в кармане. Ты только что сам сказал: это нам всем нужно. Вот и держи. Здесь код, Стёпа. Всю мою голову на тебя пока никто не вешает.

— Погоди, — Катя подняла ладонь и шагнула между нами. — Дим, объясни. Почему он? Но тетрадь всё время со мной. Дай код мне, а он пусть несёт термос. Ему и так досталось. Эй, Стёп, ты погоди обижаться. Мне до смерти тревожно за тебя, а Дима уже новую заботу вешает. С тетрадью под курткой я хоть сама себе до смешного надёжной кажусь.

— Катюх, и в этом дело, — кивнул ей и повернулся к Стёпе. — Ты и так несёшь половину спасения. Тетрадь, второй код, меня самого за рукав держишь. Если у тебя будет и это, то всё окажется в одном месте. А так — разные руки и разные карманы. Стёпа отдельно, ты отдельно.

— И отдельно от тебя, — прищурилась она и опустила руку. — Хитро. А самого тебя кто-нибудь спрашивал, чего он хочет нести? Или он только раздавать умеет?

— Ага, несу своё, — тронул грудь, где под курткой лежал дневник, и повернулся к Стёпе. — Дневник со мной до конца. Вот и весь расклад: у каждого свой кусок. Мне ужасно важно самому за свой отвечать.

— А если я потеряю? — Стёпа потянул за край кармана, надорванный на мостке, и показал дыру. — Серьёзно, Дим. До икоты боюсь подвести. Сегодня чуть сам через дыру не высыпался. Я возьму, только скажи, что будет, если бумажка пропадёт. А то я её проверять каждые три шага буду. Чёрт, мне до боли хочется хоть с этим справиться. Ты ведь в самом деле мне доверил.

— Тогда возьмём второй экземпляр у Кати, — показал ему сохранённый код на её странице и подвинул тетрадь к свету. — Но ты свой не теряй, Стёпа, пожалуйста. Дал его лично тебе. И чертовски рад, что ты сразу спросил про запасной. В целый карман убери, застегни и дыши. Мы уже один раз тебя с ремня снимали, за бумажкой под крышу лезть придётся самому. Ох, и счастлив же я буду обойтись сегодня одним твоим застёгнутым карманом.

Стёпа расправил бумажку на ладони. Он смотрел на цифры и держал клочок обеими руками. Давать ему следующую задачу погодил: с этой уже пусть справится до застёгнутого кармана. Стёпа спрятал клочок в целый карман жилета, застегнул молнию до упора и трижды проверил замок. Всё ещё стоял рядом с ним. Наконец он огладил карман и опустил локоть — теперь можно идти. Запасной код остался у Кати. Этот теперь был его ответственностью.

— Зачем это? — Петя положил ладонь на закрытую дверцу ячейки терминала и потянул её за ручку: замок держал. Поймал Петин взгляд, когда он обернулся от дверцы. По тому, как он тянет ручку, здесь осталось слишком ценное. Да, именно ради этого и возились. Только если сейчас снова объясню ему одну выгоду, до цены он дойдёт сам, и она окажется страшнее. Покажу копию прежде, чем скажу о себе.

— Страховка, брат, — показал ему квитанцию и открыл копию расписания в тетради Кати. — Знание должно дублироваться. Пока мы ещё можем проверить копию. Если со мной что-то случится... Если меня сотрут полностью... Если я забуду даже своё имя... Этот код откроет будущее. Или прошлое. Или то, что вместо них осталось.

— То есть ты прячешь туда себя? — Петя обернулся ко мне и отступил от дверцы. — Не расписание. Тебя. Дим, а нас тогда кто поведёт? Мы же только что научились ходить за тобой. Ой. Я не то сказал?

Глава 3

— Сказал то, что все думают, — Катя взяла его за плечо и посмотрела мне в лицо. — Тоже об этом думаю, чего уж. Но слушай, Дим, у меня к тебе вопрос злее. Ты сегодня ведёшь себя как человек, который уже расплатился. Всё это: код туда, копию сюда, Стёпе в карман, мне второй экземпляр. Ты будто попрощаться успеваешь.

— Успеваю подстраховаться, — встретил её взгляд и задержался рядом с ячейкой. — Это разные вещи, Катюх. Человек, который попрощался, перестаёт проверять. Сегодня бумаги до сих пор проверяю.

— Ну хорошо, — она выдохнула и провела рукавом по глазам. — Поверю на слово. Один раз. Но если заметишь, что проверять перестал — скажи мне. Обещай.

— Хорошо, обещаю, — ослабил хват на древке и повернулся к ней. — Ты первая увидишь.

Она кивнула, отступила от ячейки и обхватила мой локоть; после белой машины и Гошиного голоса от этого вдруг стало несказанно легче вдохнуть. Постоял ещё секунду, ослабил хват на древке и дал ей подвинуться ближе. Под ногами был обычный асфальт; впервые за двое суток можно было постоять рядом, не перетягивая чей-нибудь вес на себя.

— Идём, — вернул Кате тетрадь, перехватил древко за петлю и первым двинулся к адресу встречи. — У нас есть квартира. У нас есть карта. У нас есть время.

Адрес встречи лежал в десяти кварталах, и шли мы молча, отмечая по пути каждую витрину, в которой можно отразить погоню.

Квартира находилась над шиномонтажкой. Пахла резиной, маслом и дешёвым кофе. И до чего же хорошо здесь пахло после котельной и скорой. Ох, я бы сейчас за этот паршивый кофе ещё и спасибо сказал. Окна выходили на внутренний двор, где стояли горы старых покрышек. Снизу нас скрывали эти нагромождения, лестница поднималась из мастерской. А сквозь шинную вонь попробуй ещё улови след магии. Господи, здесь хотя бы можно выдохнуть.

Аким открыл нам изнутри. За ним стояли пустые носилки: Лёву и Тони уложили на раскладушки. Петя подошёл к обоим, назвал по имени, дождался ответа. Я подошёл к Кате, помог ей опустить кофр на стол, снял экран-ведро, притянутое проволокой к его ремню, и ещё раз осадил замок древком. Тагир и Василиса пересчитали девятерых вместе со мной.

Катя раздала троим из второго маршрута по сохранённой половине стабилизатора. Четвёртый остаток закрыла, отметила на крышке и вернула в футляр. Пять флаконов дали девять поддерживающих доз; в футляре осталась одна половина. Сверил остаток с цифрой на крышке.

Мы заварили настоящий листовой чай, и на стол сразу потянулись все чашки из сушилки. Стёпа достал из бокового кармана чехла термоса домашнее печенье, и мы ели это молча, глядя друг на друга. Пересчитал за чаем ещё раз, хотя уже делали это у двери. Девятеро, чёрт побери. Аким здесь, Лёва и Тони на раскладушках ругают подушки. Нестерпимо хотелось сказать им заткнуться и дать остальным поесть в тишине; вместо этого потянулся за печеньем. Господи, как же хорошо они ругаются. Зверски устал, а всё равно слушаю и ловлю каждое слово. Слушать их ругань было неизмеримо приятнее, чем отмечать в дневнике, почему перестали отвечать. Все девятеро отвечали.

— Вот это подушкой называется? — Лёва поддел угол свёртка под головой и ткнул в него пальцем. — На носилках было несравненно мягче. Вот уж нижайшее спасибо за комфорт! Аким, ты специально нас сюда вёз, чтоб мы к следующему выходу сами на ноги вскочили?

— Тебя ещё раз по лестнице тащить? — Аким поднял свою чашку с края стола и сел боком к раскладушке. — Ну-ну, поешь сначала. Я страшно рад, что у тебя на подушку силы нашлись. Появятся силы ругаться громче, тогда решим, куда тебя переселять. Только уж говори сразу этаж, а то мне до одури любопытно, сколько ты за одну подушку готов меня гонять.

— Эй, сюда печенье дайте, — Тони протянул ладонь от раскладушки и откинул с неё одеяло. — Ему подушка мешает, а мне распрекрасно. Лежишь, вокруг бегают. Даже ядро с рейда притащили, пока я отдыхал.

Стёпа подхватил две печенюшки, отнёс к раскладушкам. Одну Тони забрал сразу; Лёва покрутил свою перед глазами.

— О, домашнее? — Лёва поднёс печенье к носу и отломил кусочек над одеялом.

— Ха, проверяешь, сколько просрочено? — Стёпа вытряхнул крошки из чехла на ладонь и ссыпал в рот. — Ешь уже, несусветный привереда. Вон командир съел и даже бегать больше не требует.

— Ох, с беготнёй подождём, — придвинул к себе чашку и освободил Кате место у стола. — Пока все пьём. По раскладушкам вторую ревизию потом проведёте.

Катя опустилась рядом, коснулась своим коленом моего.

— Ох, всё-таки занял, — Катя подвинула чашку к моей и прислонилась ко мне плечом. — Я ужасно хотела именно сюда. У двери всё казалось, что сейчас опять кто-нибудь позовёт. А ты сидишь, и чай тут. Господи, какой же он горячий.

— Ага, обещал же, — сдвинулся на стуле и подал ей печенье из чехла. — Садись, а то они сейчас всю мебель поделят.

Гриша зашёл позже, из своей мастерской. Принёс распечатку Гошиного разрешения на Севу и последний отправленный кадр. Сверил утренние и вечерние отметки: отчёты ушли, пять дней закончились. Нового разрешения не было.

— Держу, как обещал, — Гриша положил лист датой ко мне и задержал ноготь на последней строке. — Только теперь этой бумажкой от них не закроюсь. Очень паршиво дело, чёрт возьми. Я чертовски хорошо знаю, как они на дату смотрят. Сперва в бумажке ногтем ковыряют, потом уже до Севы добираются.

— Увы, знаю, — отправил запрос продления и отметил время на листе.

— Вижу, отправил, — Гриша прижал лист к столу и подвинул его обратно ко мне. — А я не про кнопку спрашиваю. Ты мне скажи прямо: пришло продление?

— Нет, Гриш, — сверил экран с распечаткой и оставил его открытым.

— То есть срок вышел? — Гриша подвинул распечатку к моей чашке и прижал строку с датой. — Пять дней кончились, бумажка мёртвая, а в ответ тишина. И что это по-твоему? Ох, Дима, мне до тошноты надоело перед ними оправдываться. Я ж держу, как договаривались. А они за одну дату ухватятся — и всё остальное коту под хвост. М-да, у меня из масла вылезти времени в обрез, а у них на эту дату сколько сил! Завидую прямо до зубовного скрежета. С такой бы прытью дела делали — я бы им с величайшим удовольствием инструмент подносил.

— Молчание Гоши не считается согласием, — сверил дату на разрешении и вернул лист Грише. — Продление только запросили. На руках у нас истёкшее разрешение.

— Так давай подумаем, чего они этим добиваются, — Гриша прижал лист к столу и задержал ноготь на дате. — Юрист из меня так себе, но схема-то мокрая, как после дождя. Просрочка — это их подарок себе. Им теперь не надо ничего решать: пришёл, показал пальцем на дату — и забирай. Тебе не кажется, что мы сами им эту дырку расписали?

— Кажется. И что ты предлагаешь — выкинуть Севу на улицу из-за даты? — придвинул лист обратно к нему и поднял глаза. — Гриш, у нас нет хода, который закрывает дату. Мы с тобой отвечаем за Севу.

— Предлагал не это, и ты знаешь, — он потёр переносицу и наклонился к листу. — Скажи хоть раз: вот если придут, я делаю так-то. А не «звони, я приду». Ты в рейде, Дима. Город на ушах. Ты можешь просто не доехать. Слушай, я за зверя отвечать готов, мне страшно другое: остаться с твоим молчанием против их направлений. Тут от красивых обещаний до бешенства обидно будет. Лучше уж сейчас скажи как есть, переживу.

— Могу, — повернул распечатку датой к Грише и отодвинул чашку. — Поэтому и говорю: звони сразу. Каждый час ожидания — их час, не наш.

— Вот теперь спасибо, честный ответ, — Гриша потянул лист к себе и разгладил сгиб. — А дальше что? Сидит у меня зверь, стоит за ним реестровский порядочек — и ни бумажки. Придут, Дима. Не «если», а когда. У меня в мастерской руки по локоть в масле — и на пороге люди с направлениями.

— Буду на связи, — вынул телефон и положил рядом с его листом. — Сам берусь за Севу, сам и трубку беру. Ты прав, тут отговоркой про рейд не отделаешься.

Гриша прищурился, взвешивая ответ, и кивнул.

— Ладно. Только уж правда будь, — Гриша отодвинул телефон от чашки и посмотрел мне в лицо. — Я тебе не развлечение среди ночи устроить собираюсь. Мне чертовски важно услышать именно тебя, понял? Когда эти явятся, я с превеликим удовольствием поругаюсь, но решать-то нам с тобой.

— А если потребуют вернуть Севу в клетку? — Гриша посмотрел на распечатку и подтянул её к себе. — Или велят к инъектору лезть?

— К инъектору сам не лезь. Что бы ни говорили, чем бы ни давили, — сверил номер запроса и отложил телефон возле листа. — Вызывай меня. За Севу отвечаю лично — это моё слово, а не формальность.

— Значит так, — Гриша загнул палец и постучал ногтем по столу. — Звоню сразу, к железке не лезу. Потребуют Севу в клетку — вызываю тебя. Ладно, с этим разобрались. Только ты уж правда бери. Не как некоторые — уйдёт в разлом, а я потом по три круга наматываю, дозваниваясь.

— Угу, буду отвечать, Гриш, — дождался его кивка и забрал телефон. — Мне до боли стыдно было бы потом тебе в глаза смотреть.

Гриша хмыкнул, сложил лист вдвое и сунул во внутренний карман. Левой придвинул ему закрытый кофр с B-ядром. Катя сфотографировала крышку с защёлкнутым замком.

— Стоп, — Гриша наклонился над кофром и придержал ремень. — Уточню, чтоб потом не переобуваться: это мне на хранение или на продажу? Вещь ох какая немаленькая, а люди в мастерской ходят разные.

— А я бы продала, — Катя опустила телефон и глянула на нас обоих. — Честно скажу: одна мысль о том, что оно просто лежит, меня грызёт. Пока лежит — это мёртвый вес, Дим. Может, сперва с продажей разберёмся? Деньги в руки взять чертовски хочется.

— На хранение. В мастерской под экран. Не продаёшь без моего слова, — придержал ремень левой и подставил замок Грише. — Наше ядро у тебя полежит. С продажей и расчётом с Реестром ещё разбираться.

— На хранение, под экран, без твоего слова — ни-ни, — повторил Гриша и поднял кофр за ремень. Трофей оставался нашим; продажа и расчёт с Реестром предстояли.

Расстелил на столе старую бумажную карту сектора, исписанную ручкой, и разложил по обеим сторонам тетради: свою и Катину.

— Смотрим, — разгладил карту предплечьем, подвинул чай к стене, освобождая центр стола.

— Только чашки подальше, ради бога, — Катя подвинула свою к моей и проверила, высохли ли чернила на последней записи. — До ужаса жалко будет всё это залить. Этот лист потом возьмём с собой. Стёпа, тебя с того края видно, подвинь лампу, пожалуйста. А то я до рези в глазах в эти цифры всматриваюсь. Эй, распорядитель света, ты теперь тут нарасхват. Мне до крайности нужен именно этот уголок, где мелко написано. А всем разом, понимаю, ужасно хочется видеть всю карту.

— Подвину. Я теперь могу важные вещи держать, мне доверили, — он отодвинул блюдце от провода и потянул лампу к карте. — За свет отдельного кода пока нет, так что пользуйтесь на здоровье.

Петя коротко фыркнул в чашку. Стёпа посмотрел на него, довольный, и оставил лампу между тетрадями.

Все склонились над столом. Даже Петя перестал дрожать.

— Прежде чем кружки рисовать, давай честно: у нас три дороги, — подвёл карандаш к чистому месту карты и поднял глаза на остальных. — Первая — уходим из сектора сегодня, до зачистки, тьфу, до приказа. Вторая — остаемся и прячемся. Третья — готовимся к тому, что нас всё равно втянут. Своё мнение знаю. Хочу услышать ваше.

— Уйти, — Тагир подался к столу и задержал взгляд на раскладушках. — Без обид, командир, но у нас люди лежат. Что мы тут забыли?

— Вот именно, девятеро, — Василиса положила ладонь поверх Катиной тетради и посмотрела на Тагира. — Девять — это не «мнение Димы», это девять жизней на одну карту. По мне, третий путь. Не потому что храбрая. Потому что от нас тут всё равно не отстанут, так пусть хоть встретим подготовленными. Ох, Тагир, мне тоже зверски хочется уйти и выдохнуть. Только представить, как тащим их вслепую, — ещё страшнее. С планом я бы куда охотнее здесь осталась; вот его и давай сначала составим.

— Спрятаться — это не путь, это отсрочка, — Аким повернулся к карте и придвинул табурет. — Потом всё равно выходить.

— Значит, готовимся, — подвёл черту карандашом и поднял глаза на остальных. — Кто против — говори сейчас, потом поздно.

Молчали. Петя разглаживал сгиб карты, остальные смотрели на карандаш.

— Вот здесь «Аврора» выставит первый эшелон. Блокировка выхода, — обвёл карандашом район промышленных складов и проставил сбоку единицу.

— А вот здесь вторые силы. Аресты, обыски. Поиск неугодных элементов, — перенёс карандаш к жилому кварталу и нарисовал второй кружок.

— А вот здесь третий эшелон. Зачистка. Самая весёлая часть, — обвёл наш сектор К-девять и поставил тройку.

— Почему третий? — Стёпа подвинул лампу к самому дальнему кружку и обвёл световой круг на карте ногтем. — Мы же мелюзга. Нас не заметят. То есть тебя заметят, это понятно. Но чтобы сюда отдельный эшелон гнать… Ну надо же. Их же у складов полно будет, зачем ещё за нами? Мне жутко хочется поверить, что ты тут лишний кружок нарисовал. Вот прямо стереть бы его и вздохнуть.

— Хочется поверить или стоит проверить? — Катя постучала ручкой по краю карты и повернулась к Стёпе. — Стёпа, а если он прав? Мы же тогда посреди ночи узнаем, как обычно. По стуку в дверь.

— Нас заметили, — придвинул ему телефон с записью угрозы Кате и расправил загнувшуюся карту рядом с экраном. — Штерной дал сигнал. Мы теперь не просто отряд. Мы до неприличия здоровенная проблема. И к складам нас можно вовсе не подпустить, а потом прийти сюда, когда остальные будут заняты. Поэтому на ближайший заслон смотрим первыми, а радоваться чужой занятости погоди.

Навёл ручку на свободное место между кружками. Впишу даты, ниже время, сбоку имена и расположение сил. Дико тянуло дорисовать всё сразу, пока помню; заставил себя закончить одну строку, чтобы Катя успела её перенести. Внесу то, что различил в белом шуме, что подтвердил Реестр и что помнил сам, отделяя двенадцать лет моего опыта от новых, ещё не проверенных строк.

— Отсчёт уже идёт с утренней радиокоманды, — поставил время в углу карты и подчеркнул его. — Завтрашний чёртов приказ часы заново не запустит. За остаток времени надо собрать союзников и проверить, куда бежать, если нас выбьют с позиции.

— Ты вот тут ведёшь вдоль их кружка, — Петя подвинул карту к себе, прижал пальцем складку. — А если они раньше встанут? Мы тогда опять к тебе прижмёмся намертво, и всё. Между нами и ними только ты.

— Поэтому сначала проход проверим, — отвёл карандаш от его пальца и развернул карту складкой к свету. — Молодец, чертовски вовремя ты это заметил, Петя: вот с этой стороны нас могут прижать. Запомним место, завтра туда вслепую не полезем.

— Я просто ужасно не хочу опять туда, — Петя подтянул чашку к себе и обхватил её обеими кистями. — Чтобы темно и все зовут сразу. Ох, как же они зовут. Я сейчас на эту складку глянул — и уже в животе скрутило. Дима, я до дрожи рад, что тут можно ещё карандашом поправить.

— Никому из нас этого до боли не хочется, родной, — Василиса подвинула его чашку от края и придвинула карту обратно под лампу. — Покажи ещё раз, где тебе тесно. Ты же сейчас увидел, пока мы на кружки смотрели.

Петя провёл по складке ногтем, задержался у границы заслона. На этот раз остальные наклонились вместе с ним.

— Вот здесь, — Петя поставил чашку и провёл ногтем по узкому проходу. — Если зажмут — обратно через всех пятиться. Страшно до тошноты.

— Ага, отметим, — подвёл карандаш к его пальцу и оставил короткий штрих. — Для этого и сидим вместе. Я могу дорогу помнить, а ты на ней увидишь, куда мы всем скопом не пролезем. Сейчас сказать куда дешевле, чем потом друг через друга лезть.