Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Сергей Реалов, Арон Родович

Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Глава 1

Древко оставил вдоль бедра и подвинулся к Кате. От первого касания к плечу Катя проснулась и шевельнулась под курткой. В дверной щели пока темно. Кивнул туда и коснулся её локтя; Катя проследила взглядом, потом села, прижимая куртку к себе, чтобы та не зашуршала. Светить телефоном сейчас означало бы позвать тех, кто шёл за стеной.

— Идут, — придержал Катю за локоть и повернул её к дверной щели.

Она кивнула и достала из ножен мой нож, переданный ей после тренировок на стройке.

— Кто там идёт? — она прижала нож обухом к ноге и отодвинулась от дверной щели. — Дим, я спросонья соображаю совсем паршиво. Скажи хоть, с какой стороны ждать. До жути противно сидеть и слушать, как подбираются.

— Не знаю. Но идут чертовски быстро, — придвинул древко к плечу и отступил, освобождая ей проход к лазу. — Двое у двери. Дальше не разобрал. Сюда, Катюх, за мной. Твою мать, как же вовремя я тебя разбудил.

Протянул древко к лазу, проверяя, пройдёт ли длина. Левой удерживал древко без дрожи; правую под фиксатором пришлось крепче прижать к корпусу.

Катя вложила нож в ножны и сняла ведро с кофра. Притянула его проволокой к ремню, повесила груз на плечо; контейнер с дозами забрал Тагир, Василиса подхватила тетради. Тагир проверил задний лаз и подал мне руку. Мы вышли в соседний пустой корпус, пока первые двое вошли с фонарями в котельную. Кто-то закашлялся у остывшей соляной смеси. Свет задержался на нашей жестянке, затем ушёл к кладке тайника.

Ниже выбитого окна устроил древко вдоль тела и отвёл муфту от кладки. За стеной прошли шаги. Ох, близко, до омерзения близко. Вдох задержал, когда Стёпа потянулся к термосу; тот только прижал крышку пальцем и замер так. Молодец, чёрт возьми. Сейчас эта крышка была мне страшно дорога: удержал её — и мы все ещё сидим здесь, слушаем чужие шаги. Дождаться бы ухода чужих фонарей: из нашего лаза каждый шорох отдавался наружу. До рассвета дежурили по двое. Завтра проверим источник шума. Сегодня выход из темноты нашёлся по знакомому мне лазу.

До утра чужие фонари двигались у котельной. Мы сменялись у окна соседнего корпуса, потом разбудили остальных и собрали вещи: теперь требовалось выйти из промзоны.

Утро в промзоне пахло мокрой золой и ржавчиной. Перед выходом переслал утреннее видео Севы, дождался отметки доставки и убрал телефон под куртку. Шёл первым, пика в левой руке — правая оставалась под фиксатором и перевязью. Стабилизатор ослабевал, мелкая дрожь возвращалась вместе с болью; снова теснее притянул локоть к корпусу.

За спиной дышали пятеро. Со стороны, наверное, выглядели похоронной процессией: Стёпа с термосом на перевязи, Петя, у которого глаза бегали из стороны в сторону, будто он искал выход из ночного видения, Катя, сжимающая свою тетрадь так, что побелели костяшки, и двое «мышей», которые вчера были расходниками, а сегодня стали членами полевого исследовательского отряда номер семь-ноль-три.

Нащупал контракт под курткой. Под тканью ныли ожоги. В ворота всё-таки поведу людей с действующим статусом: кое-кто впереди умеет закрыть палату быстрее, чем я найду другую дверь.

— Дима, мы точно туда? — Стёпа задержался у поворота и придержал термос на перевязи. — Там скорая может быть. Реестр ох как любит вылавливать таких, как мы, на выходе. Ядро взяли, ещё держим у себя, но нас могут завернуть под предлогом «профилактики». Слушай, скажи заранее, за кого вставать, если их увижу. Мне до судорог страшно застыть посреди дороги и всех задержать. За твоей спиной я бы куда спокойнее себя чувствовал, даже с этим дурацким термосом.

— Профилактика — это когда тебя колют и не спрашивают, хочешь ли ты жить, — показал Стёпе прежнее направление на обследование и наложил сверху свой контракт. — Им нужна наша изоляция, Стёпа. Медицинская. Под предлогом обследования. Штерной умеет заботиться до тошноты красиво. Он положит нас в закрытую палату и напишет в карте «устойчивое расстройство адаптации». И мы будем там лежать, пока он будет рыться в наших головах.

Катя хмыкнула и стёрла с экрана влагу рукавом.

— Ты понимаешь, что он уже увидел? — Катя остановилась у моего плеча и открыла на телефоне утренние сообщения. — После того скачка энергии, когда Хранитель умер? Его помощники третьи сутки рассылают сообщения даже ночью. Господи, им что, отдельную смену на нас завели? Листаю это — и самой себе до омерзения кажусь инструкцией, которую читают перед применением. Вот такой старательности я у них больше всего боюсь.

— На здоровье, пусть работают, хоть треснут, — убрал направление вниз, выдвинул из-под него действующий контракт с номером принятого уведомления. — До одури хочется сунуть им это в нос. У них есть направление на обследование. У нас есть статус. Пусть покажут основание отдельно от моей фамилии. Статус, зарегистрированные показания и свидетели заставят их это сделать. Катя, ты сейчас чертовски нужна мне с записями. Я могу сколько угодно злиться, а предъявлять им будем номер и дату. Слушай, если полезу ругаться — дёргай за рукав. Самому язык прикусить сейчас адски трудно. Буду на тебя смотреть: по тебе куда легче вспомнить, ради чего тащу эти бумаги.

Мы вышли к КПП промзоны. Ворота зияли дырой в бетонном заборе, огороженном колючей проволокой. И прямо перед ними, на грунтовке, стояла машина. Белая «буханка» скорой помощи с синими полосами и погашенной мигалкой на крыше. У капота стояли двое в белой форме. Один курил, второй разговаривал по рации.

У белой машины шаг сам сбился: ужас как знакомо. До капота ещё далеко, а в голове уже их будничное «предъявите пропуск». Белая дверца, ступенька — господи, как же легко человеку туда подняться. И как мучительно потом искать, куда его увезли. Так в первой линии, двенадцать лет назад, начиналось чужое исчезновение: приехали заботиться, посадили в салон, списали как «сбой системы». Тогда об этом узнал, когда искать пропавшего оказалось уже поздно. Теперь за мной шли мои пятеро, и лезть в тот же салон я им не дам. Перехватил ременную петлю древка, оглянулся на ближайшего и сразу подал команду: своих удержу за спиной.

— Стой, — упёр древко поперёк нашего прохода и отступил к стене. Остальные замерли за моей спиной. Стёпа прикусил губу; дыхание стало частым, поверхностным. Откат сидел в нём. Ударная волна прошла, но живот и дыхание отвечали на неё.

— Что делаем? — Катя подалась к краю ангара, но удержала Петю за рукав. — Ой, он туда сам сейчас пойдёт, лишь бы его уложили. Я до дрожи зла на эту скорую, Дим, но Петю сейчас держу. Дай мне порядок, я удержу остальных здесь. И скажи сразу, когда подходить к тебе. Мне же тебя отсюда толком видно будет только сбоку. Эй, и хоть кивни оттуда, когда можно. Мне мучительно будет ждать, глядя на твой бинт из-за стены.

— Меняем порядок входа, — поставил древко между людьми и дорогой, показал Кате место ожидания за стеной. — Свидетели идут первыми. Отдельно. Вы ждёте здесь. Оставайтесь за ангаром, даже если начнётся шум. Перед машиной пусть сперва прочитают документы.

Достал из внутреннего кармана планшет. Экран мигнул, показывая загруженный интерфейс базы Реестра. Добытый у Кима экспертный доступ работал, хотя и с задержками. Сверился со списком. Двух свидетелей из независимых гильдий я вызвал ночью. Они должны были быть здесь три минуты назад. Записал время в телефоне и оставил эту отметку на экране. Три минуты можно переждать в укрытии. Ох, как же мучительно они тянутся. До смешного хотелось увидеть сразу двоих за углом, услышать обычное «заждались?». Вот уж по кому соскучился за эту ночь. Пусть санитары сперва увидят документы при тех, кого я вызвал. Свои пока в безопасности; ещё шаг навстречу сделаю, когда подойдут оба.

Первым вышел курьер скорой. Высокий, в маске, спущенной на подбородок. Лицо бледное, профессионально усталое. Он опустил взгляд в свои бумаги.

— Группа гражданских лиц, — санитар достал направление и перегнул пополам, закрывая фамилию поставившего подпись. — Согласно предписанию отдела кураторства Реестра, вы подлежите обязательному медицинскому обследованию в связи с аномальным энергетическим фоном в секторе...

Он замолчал, увидев мою пику. Вместо острия из муфты торчало выгнутое крепление. Целое трёхсекционное древко я поставил нижним концом на грунт, удерживая его у плеча за ременную петлю. Курьер посмотрел на стыки, потом на мои бинты: имя ему ещё не предъявили, а боевой выход был виден.

— ...как группа участников рейда класса D, — он прижал направление к капоту и освободил вторую руку. Голос зазвенел, будто санитар снова прочитал приказ и заучил его до последнего слова. — Прошу предъявить пропуска и следовать в салон. Процедура займёт пятнадцать минут. Затем вас отвезут в блок изоляции.

— Блок изоляции, — перевернул к нему свой контракт и указал на пункт самостоятельных выходов. — То есть, вы увезёте нас в место, откуда нельзя выйти без разрешения врача?

— Так написано в направлении, — он постучал по согнутому листу и прижал его к груди. Когда он оторвался от бумаги, попробовал встретиться с ним взглядом. Санитар тут же уткнулся в пропуск. Бумага ему сейчас понятнее лиц. Пусть покажет строку, по которой собирается увезти: про людей за моей спиной лучше говорить с тем, кто уже готов их слушать.

— Имя и должность, — указал на пустую графу возле его подписи и перевернул свой пропуск фотографией к нему. — И кто поставил диагноз для изоляции?

Санитар накрыл графу ладонью.

— В направлении всё есть. Будьте добры, следуйте в машину, — он убрал лист за спину и вытянул свободную руку к моему пропуску. — Молодой человек, вы мешаете оказывать помощь собственным людям. Посмотрите на них. Сейчас сядете в салон, там и объясним, что требуется.

Уже собирался повторить вопрос о диагнозе, когда за ангаром услышал шаги. Держал пропуск перед собой, покосившись на шум. Следил за углом, дожидаясь, кто оттуда выйдет. Из-за угла ангара появились двое мужчин в гражданском. Один — высокий, в потёртой кожаной куртке, с сигаретой, зажатой между пальцами. Второй — ниже, плотный, с планшетом под мышкой. Независимые гильдии. За информацию эти люди брали деньги, за тишину платили сами.

Высокий остановился в паре метров от машины скорой. Перевёл взгляд с курьера на меня и улыбнулся уголком рта.

— Доброе утро, коллеги, — высокий встал между мной и санитаром, вытянул телефон камерой к направлению. — Мы тут проходим мимо. Чистейшая случайность. Видим группу рейдеров. Хотим засвидетельствовать факт их свободного передвижения по территории города. Без принуждения. Без медицинской интервенции.

Курьер дёрнулся.

— Это служебное задание. Настоятельная просьба не мешать, — санитар отступил к капоту и заслонил направление плечом. — Ради бога, камеру уберите. У вас перед объективом пациенты, им помощь нужна. А вы потом разойдётесь, и отвечать за них кто будет?

Подвинулся, освобождая второму свидетелю место у капота. Он сразу открыл запись. Следил за его руками: успеет ли пристроить планшет к направлению, прежде чем санитар снова уберёт его за спину.

— Статья четыреста двадцать три, пункт два, — второй открыл страницу регламента Реестра и положил планшет вплотную к направлению. — Принудительное медицинское вмешательство без согласия субъекта допускается только при наличии угрозы жизни самого субъекта или окружающих. Субъекты находятся в здравом уме, физически активны, не проявляют агрессии. Наличие оружия подтверждает боевой статус, но не медицинский диагноз.

Отступил с контрактом на полшага и дождался, пока санитар дозвонится. Услышав громкий голос в трубке, он напряг плечи и закивал. Серел с каждой паузой. На том конце провода его держали у машины. Следил за второй его рукой: пока бумага у него, напарник ждёт возле кабины.

Почувствовал вибрацию воздуха. После бессонной ночи каждый звук отдавался болью. Скрип шины за воротами. Щелчок зажигалки высокого свидетеля. Чьё-то дыхание за спиной — Стёпа снова начал задыхаться от волнения.

Когда санитар опустил телефон, я перестал ждать от него внятной строки. Взгляд изменился; следующий ответ будет уже чужим приказом сверху. Древко оставил нижним концом на земле, прислонив к плечу. Пусть на камере будет хорошо видно, кто первым решит перейти от бумаги к рукам.

— Ставка растёт, — санитар прикрыл телефон направлением и подвинулся ко мне. — Мне ответили сверху. Прямиком из отдела кураторства. Инструкция изменена. Вы едете в изолятор. Сейчас. Сопротивление квалифицируется как нападение на должностное лицо при исполнении.

Он сделал шаг ко мне. Напарник, до этого разговаривавший по рации возле кабины, убрал её на пояс и тоже шагнул к нам. В руках у них были инъекторы. Автоматические, с ужасающе толстыми иглами. Для крупных животных. Или для тех, кого нужно быстро обездвижить.

Прислонил древко к стене и вывел левую ладонь из ременной петли: пустая, на виду. В первой жизни они записывали удар раньше, чем рейдер успевал объяснить, за что ударил. До остервенения хотелось выбить эту дрянь из его хватки. Ага, и подарить им запись нападения. Сегодня первый инъектор, первая рука на мне и первое слово поедут в запись вместе.

— Вызовите полицию, — повернулся к камере и показал пустую ладонь на уровне пояса. — Пожалуйста, вызовите участкового. Здесь совершается нарушение: попытка незаконного лишения свободы.

Высокий свидетель усмехнулся и поднял телефон, которым снимал с самого начала. В кадре оказались инъекторы и лицо санитара.

— Пишем, братаны, — высокий приблизил кадр к инъекторам, потом вернул в него наши лица. — Пишем честно. «Сотрудник службы скорой помощи отказывается представляться и пытается применить силу к гражданам, имеющим действующий контракт с Реестром». Про помощь тоже оставим, слово в слово. Ай да иголочка! Иглу только держите так же, в кадре прекрасно видно. За такую помощь я бы тоже сначала попросил фамилию.

Курьер побледнел ещё больше. Он повернулся ко второму свидетелю. Тот открыл на своём планшете справку Реестра и развернул её печатями к камере высокого.

— Полевой исследовательский отряд номер семь-ноль-три, — высокий навёл телефон на нас со справкой и увеличил изображение. — Шестеро здесь, ещё трое отмечены на втором маршруте. Сейчас прочитаю сам статус. Состав: девять человек. Статус: активный. Разрешение на самостоятельные действия в границах сектора. Уведомление принято отделом кадровой безопасности Реестра. Дата выдачи: сегодня.

Это было моё достижение. Ночью, пока остальные спали, я заполнил уведомление о выходе исследовательской группы по действующему допуску. Чёрт возьми, как же приятно было дождаться регистрации. Хотелось до одури спать, глаза слипались на фамилиях, а я сверял девятерых по одному. Сейчас за каждую из этих строчек держался бы зубами. Приложил запись окончания горизонта, список девятерых и координаты троих на втором маршруте. Черновику требовалась регистрация. Дождался дежурного, получил номер принятого уведомления и прислал его обоим свидетелям. В первой жизни нас отправляли назад за таким номером уже из запертой палаты. Сегодня номер был у меня до машины скорой.

Смотрел, как он переводит глаза с бумаги на меня, с меня на камеры. Стоял возле капота и ждал его решения. Теперь всякий его следующий шаг попадёт в кадр вместе с прочитанным разрешением и моими бинтами. Ради этих секунд я и ждал ночью дежурного. Если позвонит наверх снова, на камере всё равно останется этот лист.

В кармане зазвонил мой телефон.

Экран светился неизвестным номером. Ох, знал этот номер. Знал с точностью, которая причиняла физическую боль. Ах ты сука, Гоша Штерной.

Глава 2

Поднял телефон к камере свидетеля и включил громкую связь. Катя встала сбоку от экрана: в запись войдут номер и весь разговор.

— Алло, слушаю, — приподнял телефон и развернул экран к камере: вместе с номером в запись попадёт направление на капоте.

Гоша говорил приторно мягко, будто только что разбудил меня и теперь старался загладить вину. Прибрал звук на одно деление: от его заботы хотелось швырнуть телефон в капот.

— Здравствуй, Димочка. Как спится по ночам? — Гоша коротко хмыкнул в трубку и заговорил тише, вынуждая меня вслушиваться.

Ах ты ж заботливый. От одного «Димочка» передёрнуло до самых плеч. Чертовски хотелось ответить ему так громко, чтобы и в его кабинете кто-нибудь вздрогнул.

После Гошиного вопроса особенно отчётливо стало слышно, как Стёпа перестал шуршать термосом. Ладонь у губ. Все слушают этот голос вместе со мной; очень хотелось отойти с телефоном, отвечать без свидетелей собственной усталости. Остался на месте, держал звук открытым. Катя сделала шаг вперёд, но я качнул головой и дождался, пока она остановится. Отвечать буду при всех: пусть Гоша слышит и моих людей.

— Совсем хреново, — перевёл телефон в сторону санитаров и прибавил громкость. — Снилось, что кто-то копает под фундаментом.

Дослушал его короткий смех. В трубке он звучал особенно близко, будто Гоша стоит прямо у моего уха. Телефон держал на вытянутой руке: пусть здесь слышат все.

— Увы, фундамент трещит, Дима. Ах, трещины — это восхитительно. Через трещины видно наружу. Скажи Кате… — Гоша снова засмеялся и затих на вдохе.

На Катином имени повернулся к ней. Она стояла у экрана свидетеля; услышала, и он всё записал. Гоша выдержал паузу. Невыносимо хотелось крикнуть поперёк его фразы, заставить хоть на секунду заткнуться. Стиснул корпус телефона, дождался продолжения. Ну договаривай, сволочь. Ты же этого и добиваешься, тебе до одури приятно слышать, как я сорвусь. Назвал её при всех — при всех и договоришь. Пусть в записи останется, кого выбрал и чем собирается прижать.

— Будь добр, передай Кате, что ей стоит очень внимательно следить за своими шагами. Особенно вечером. Когда светло уже не спасает, — Гоша выдержал паузу и оборвал звонок.

После щелчка в трубке остался только шум открытой линии.

Опустил телефон. Катя смотрела прямо на меня, ноздри раздувались после короткого вдоха. Потянулся было к её плечу; она указала на телефон свидетеля, и я повернул свой экран между нами. Сначала копия ей. Гоша назвал её имя, и запись прежде всего нужна ей. Катя следила за индикатором до отметки «Отправлено». После этого убрала палец с экрана. Теперь его слова лежали у нас обоих; свидетели у машины тоже слышали угрозу.

— Дима, эй, на меня посмотри, — Катя убрала телефон в карман и встала ближе, закрыв мне вид на машину. — Ты сейчас пойдёшь дальше с нами. Я всё слышала, копия у меня. Меня саму до трясучки злит, что он моё имя так произнёс. Но ты мне нужен здесь, чертовски нужен. За него отвечать будешь потом. Сначала выведи нас, ладно? Ох, мне самой сейчас до слёз хочется сорваться. Так что смотри сюда, помогай мне тоже. Когда ты рядом, вытерпеть его голос куда легче.

— Угу, иду, — отвёл телефон от лица и повернулся к воротам. — Только держись рядом.

— Я и держусь, — Катя потянула меня за рукав и шагнула к воротам. — Ты меня второй раз за минуту глазами ищешь, а я всё здесь. Вот же я, Дим. Мне сейчас ужасно хочется просто уйти отсюда вместе с тобой. Сейчас выйдем из ворот, тогда поговорим. Пусть пока смотрят, как мы уходим. На здоровье.

Она шагнула к моему плечу, пропустив свидетеля к капоту. Убрал телефон в карман, взял прислонённое к стене древко за левую петлю; впервые за разговор с Гошей отчаянно захотелось оставить его здесь, дать предплечью передышку.

Санитар посмотрел на напарника. Тот убрал свой инъектор в футляр на поясе.

— Ладно уж, документы в порядке, — санитар убрал инъектор в футляр и вернул направление на планшет, отведя руку от моего пропуска. — Проходите. Но учтите: ваше состояние требует наблюдения. Если симптомы вернутся...

— Премного благодарны, обойдёмся. Если вернутся, врача позовём при свидетелях, — указал на камеру и развернул контракт пунктом самостоятельных выходов. — Не в ваш закрытый салон. И руки от моих людей держите как можно дальше. Вы сейчас нас пропускаете, значит, проход свободен для всех шестерых. Последнего тоже в камеру проводим.

Мимо салона прошёл прежним шагом, сверяя по отражению в окне руки санитаров. Оба держались у капота. Ещё несколько секунд, и люди за моей спиной выйдут из ворот. Высокий убрал телефон, второй закрыл планшет; молчат. Остановился возле свидетелей, попросил прислать нам обоим снятое и дождался отправки: у меня были весь отказ и Гошина угроза вместе.

Как только мы оказались за пределами видимости КПП, Стёпа схватился за живот.

— Блядь, — Стёпа опёрся локтем о моё древко, второй рукой придавил живот. — Я сейчас облююсь. До одури мутит. Ох, командир, да как же ты перед ними стоял? Я перед этой иглой думал: только бы живот не заурчал, а то решат, что у меня тоже аномальный фон. Даже думать про это стыдно, а ведь думал. Страшно до икоты, а сам за живот переживаю. Вот ведь дурная башка. И ты, главное, с ними говоришь, будто каждое утро так начинаешь. М-да, я бы с превеликой радостью хоть одному твоему слову научился. Уф, только попозже, сейчас мне и одного слова произнести немыслимо трудно.

— Эх, потерпи, — подвёл его к бетонному укрытию у ближайшего поворота и остановился, заслоняя от машины. — До ближайшего сортира. От души смеяться потом буду, сейчас мне тоже ужас как хочется зайти за угол. Вот об этом санитару рассказывать точно не станем. За древко держись, коли помогает. Между прочим, ты у машины до удивления тихо стоял. Ага, и термос свой удержал; мне эта крышка за ночь дороже всяких красивых речей стала.

Мы шли по промышленной зоне. Трубы над головой гудели. Где-то далеко стучал молот. Сквозь общий гул пробились человеческие голоса. При каждом громком слове звенело в висках; после отката любой звук приходилось разбирать заново. Голоса доносились из динамика старой переговорной колонны на водонапорной башне слева. Она молчала годами; подрядчик подключил старую линию к новой связи, и она ожила. Помнил, как она вываливала переговоры на улицу после очередной настройки. Сегодня тоже трещала на общих гильдейских частотах; большинство проходило мимо этого мусора.

Поднял руку. Все замерли.

— Слушайте, — указал Кате на переговорную колонну и задержал группу за опорой башни.

Слушал треск, оставаясь со всеми в укрытии. Цены на зелья, ругань о погоде, ещё обрывок чужого спора. Стёпе сейчас явно не до него, я тоже переминался, готовый двинуться дальше. Но прежнюю настройку этой линии помнил; дослушаю, пока можно различить слова.

В чужой спор врезался командный голос; я обернулся к проходившему патрульному. У него на поясе трещала рация. Две передачи накладывались друг на друга; одну разобрал бы лучше. Остался за опорой; эту фразу поймаю отсюда, остальные останутся за укрытием.

«...сектор К-девять объявлен зоной повышенной нестабильности. Зачистка начинается через сорок восемь часов. Все гражданские объекты эвакуировать. Рейдеры первого эшелона...»

Следил за удалявшимся патрульным, поймал только конец треска. Он уходил вместе с рацией. Записанного обрывка хватит для первой сверки; вслед за патрульным пришлось бы выводить всех на открытую дорогу. Катя держала тетрадь наготове.

Зачистка через сорок восемь часов в К-девять. Повторил про себя, удерживая каждое слово радиокоманды. Так обозначен сектор нашего рейда; семь-ноль-три на справке обозначает группу. В этом секторе был выход из горизонта и маршрут к дому.

Катя стиснула мой рукав; опустил глаза к её кисти. Дал ей удержать рукав. Слышали оба; теперь запишем время раньше, чем начнём объяснять друг другу, как рано это пришло. В телефоне продолжалась непрерывная запись.

— Боже мой, ты слышал? — Катя стиснула мой рукав и посмотрела на часы, пока ещё слышался треск рации. — Сорок восемь. Я же правильно услышала? До жути хочется, чтобы это был другой сектор. Ох, так и тянет попросить тебя соврать мне. Даже стыдно до жжения: сама слышала, а всё жду, что ты поправишь.

— Угу, слышал, — отметил время в телефоне, сохранил обрывок своей непрерывной записи.

— «Аврора»? — она вернула мне телефон и ткнула пальцем в название сектора. — Я услышала первый эшелон, дальше треск. Ты остальное удержал? Жутко боюсь напутать. Запишу сейчас, потом каждый из нас начнёт вспоминать своё.

— Да, — кивнул вслед патрульному и вписал название гильдии под номером сектора. — Эмблему на рукаве видел.

— Да чтоб его, почему так рано? Мы только стабилизировались. Мы только вышли из горизонта, — Катя перелистнула свою тетрадь и показала отметку выхода позавчера.

— Потому что Штерной не любит пауз, — подставил ей строку свежего уведомления, которое ещё утром не дало запереть нас, и повернул контракт к Стёпе. — Он любит движение. И он знает, что мы не можем уйти. У нас контракты. У нас долг перед городом. У нас теперь есть имя.