Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Ада вернулась к окну. Написала новое сообщение:

«ЗАПОЗДАЛИ. ИДУТ ПО ВИБРАЦИИ. ВЫ БЫСТРЕЕ?»

Ответ был очевиден. Они шли за мной. Или они уже были здесь. Лёва предупреждал о машине у дома, но я рассчитывал успеть поговорить с Адой. Теперь снизу шли шаги. Разговор придётся отложить.

Я вернулся вдоль пожарной решётки к окну площадки и пролез внутрь. Уже у квартиры услышал щелчок. Замок отскочил.

Ада распахнула дверь и тут же придержала её, оставив мне узкую щель. Выше меня на голову, худая, с острым подбородком и волосами, собранными в тугой, небрежный узел; пришлось повернуться боком, чтобы не задеть её фиксатором. Она смотрела мимо моего плеча на лестницу. Задержись я ещё на шаг — захлопнула бы дверь перед носом, и правильно: торчать на площадке сейчас было самоубийством.

— Быстро, — прошептала она губами, которые едва двигались. Я не услышал ничего, кроме шума крови в ушах, но понял по форме.

Шагнул внутрь и левой закрыл дверь за собой. Засов. Цепочка. Второй замок. От каждого щелчка хотелось оглянуться: после грохота на лестнице даже засов казался слишком громким. Закрывайся уже.

Квартира пахла пылью, старыми книгами и... гарью. Слабым, сладковатым запахом горящей бумаги.

Мы прошли в кухню. Там, на газовой плите, стояла сковорода. На ней лежали страницы. Толстая тетрадь в клетку, исписанная мелким почерком, была разорвана на части. Ада спокойно поднимала лист за листом и бросала их в пламя конфорки.

— Стой! — крикнул я, хоть и знал, что она не слышит слов. Я схватил её за плечо левой рукой.

Она обернулась и сбросила мою ладонь с плеча. Нахмурилась: «не мешай». Пока я пытался повернуть её к себе лицом, снова бросила страницу в огонь.

«Первое правило: бумага — улика», — вспомнил я строчки из её профиля, который собирал Лёва. Она уничтожала доказательства, чтобы они не попали к врагу. Лист с датой она держала над огнём за угол, пока тот не занялся. Следующий уже подцепила пальцами. Сейчас она лучше сожжёт всё сама, чем позволит унести.

Но эти данные были нужны мне. Нужны всей команде. Это была карта съезда. Единственная физическая копия того, что происходило в городе последние полгода.

Пламя лизало край тетради. Обугленная бумага крошилась. На странице ещё можно было разобрать дату и линии схемы; затем угол свернулся, и цифры рассыпались чёрными хлопьями. Я потянулся к тетради раньше, чем Ада успела взять следующий лист.

Беспокойство сменилось яростью. Перехватив край обложки левой, сдёрнул тетрадь со сковороды на столешницу. Огонь побежал по раскрытым листам. Потянул бумагу к себе; она зацепилась за край каркаса. Горящий угол скользнул под рукав, прямо к открытой коже у фиксатора.

Боль была такой, что мир стал белым. Отшатнулся, удерживая обложку левой; связки прострелило до плеча. Оторвавшийся лист остался на правом каркасе, его горящий край забился под рукав. Рука висела на ремнях; опереться на неё было бы последней дуростью.

Положил тетрадь на холодный край столешницы. Стянул левый рукав расстёгнутой куртки и свободной полой накрыл огонь на тетради и каркасе. Прижал ткань здоровой ладонью, не давя на правую. Под тканью ещё хрустела бумага. Держал, пока шипение не стихло: если сейчас отпущу, разгорится снова.

Шипение. Запах палёного мяса и резины.

Ада замерла. Она смотрела на мою руку, которая дымилась, и на её собственную тетрадь, первая треть которой уже стала пеплом.

— Ты дурак, — написала она на салфетке, которую сорвала с полки. Подсунула мне под нос.

Скрипнув зубами, вытащил обожжённую руку из-под бумаги. Фиксатор расплавился в одном месте, оголив красный, опухший кусок кожи. Боль пульсировала в висках.

Левой поднял то, что осталось. Обугленный край хрустнул под пальцами; пришлось подхватить тетрадь снизу, за целый переплёт. Тетрадь была деформирована. Первая треть страниц превратилась в угольки. Но две трети уцелели. И самое важное — на обугленных краях сохранились чернила. У самого чёрного края ещё читались даты и строки записей. Перелистывать было страшно: чуть сильнее нажмёшь — и вместе с пеплом осыплется имя.

— Начало сгорело, — проговорил я, повернув лицо к Аде. Она следила за губами; приходилось выговаривать слова медленно, удерживая перед ней покоробленную тетрадь. — Вот эти листы ещё можно прочесть. Смотри, чернила остались. А за началом придётся идти к тому, кто всё это заказал. К владельцу карты. Так что больше ничего не жги, ладно? Мне и этой руки хватит.

Ада кивнула. Она смотрела на уцелевшие листы, прикусив губу. Когда я попытался выровнять обложку, придержала её пальцем: хрупкий край сразу затрещал. Отнять тетрадь обратно она уже не пробовала. Затем перевела взгляд на дымящийся край моего фиксатора и стиснула губы.

— Пошли, — написала она.

Она начала собирать вещи. Вторую тетрадь, пустую, в твердом переплете. «Чистовик для тебя», — показала она жестом, намекая, что теперь вся информация должна перейти туда. Сунула в рюкзак карту района с пометками ручкой.

Потом она остановилась. Посмотрела на коврик у входной двери. Под ним лежал маленький приборчик, похожий на датчик дыма, но с проводами, идущими в пол.

— Вибродатчик, — прочитал я по губам.

Она кивнула. Выдернула его. Провода потянулись из-под коврика; Ада убрала прибор в рюкзак. Раньше она сверялась с ним, прежде чем смотреть на дверь. Теперь шаги оставалось ловить подошвами и слухом, без её точного предупреждения.

На миг показалось, что дрожат мои ноги. Но у Ады качнулась застёжка рюкзака, она тоже замерла: толчок пришёл через пол.

Пол под ногами завибрировал. Низкий, гудящий бас. Шаги в подъезде. Много шагов. Синхронных. Тяжелых.

Ада схватила меня за здоровую левую руку и потянула к прихожей. Она включила свет в коридоре, потом резко выключила. Темнота.

— Их четверо, — написала она на том самом листе, который я показал в окно. Поднесла лист к моему лицу, повернув к слабому свету окна. Пришлось наклониться почти вплотную, чтобы разобрать буквы. — Всегда четверо. Пятый сидит сверху.

Пятый. На чердаке или на крыше. Снова глянул на окно: ещё недавно висел снаружи, держась одной рукой за решётку. Там меня и снимать не пришлось бы — хватило бы толкнуть. Теперь назад этим путём нельзя. А на лестнице уже четверо.

Снизу, из-под двери подъезда, донёсся скрежет металла. Кто-то ломал замок.

Вытащил пику. Древко холодило пальцы. Зажал нижнюю секцию между коленями, защёлкнул остальные левой и проверил замки. Правую оставил у груди: ни хватать, ни упираться ею было нельзя. Нехитро. Тяжело. Но левой я это уже делал.

— Оборона, — шепнул я сам себе.

Ада кивнула и подтянула лямку рюкзака. Смотрела прямо на дверь. Ждала их годами — и сейчас стояла здесь, со своей тетрадью за спиной, пока снизу лезли люди, от которых она прятала записи.

Занял позицию у стены, прижимаясь спиной к холодному бетону. Пика направлена вниз, в зону поражения лестничной клетки. Свет в квартире погас. Оглянувшись, различил в темноте силуэт Ады. Она держала перед собой рюкзак; там лежали уцелевшие листы и чистовик. Столько возни с этой тетрадью — теперь бы ещё вынести её отсюда вместе с хозяйкой.

Дверь подъезда внизу хлопнула.

Вжал правый локоть в бок. От этого ожог под фиксатором заныл сильнее, зато рука перестала болтаться при повороте. Снизу скрипнула первая ступень. Пора.

Стоял у двери, прижавшись спиной к холодной кафельной плитке коридора. После погасшего света пришлось слушать, почти не двигаясь: Ада была за спиной, и её шорох легко принять за шаг у порога.

На несколько секунд прикрыл глаза, отсёк блики окна. За дверью шуршала одежда. Выдернутый Адин датчик молчал. Частые толчки доходили через подошвы, а у стояка отдавались ещё резче: кто-то ломал замки этажом ниже. Замки поддавались с треском. Резкие, сухие щелчки металла о металл, глухие удары плечом в полотно. Они шли вверх. Быстро.

Ада сидела на полу кухни, обхватив колени руками. Лунный свет из окна доставал до её лица. Я старался оставаться там, где она сможет разглядеть моё лицо. Ада смотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня. Губы шевельнулись, но звука не было.

При каждом толчке пола она поднимала голову, ловила мой взгляд. Если понадобится предупредить её, придётся попасть в поле зрения: крик через квартиру до неё не дойдёт.

— Их четверо, — прошептал я, повернув лицо к свету окна. Ада подалась вперёд, следя за губами. Повторил медленнее: «Четверо. Пятый сверху». Она показала вверх; кивнул, да, помню.

Ада кивнула. Медленно. Расписание она знала лучше меня: пары на лестничных пролётах, пятый — сигнальщик на чердаке или во дворе. Оглянулся на кухонное окно. Пока дошёл сюда, они уже обошли внешнее кольцо; высунуться на решётку сейчас — подставить нас обоих. Ада поджала ноги, освобождая мне место у двери.

Внизу раздался новый звук. Зашипело; поверх пыли потянуло химической вонью. Зажал рот, сдерживая кашель. Дымовая шашка? Если газ, за дверью тоже не отсидеться. Нужно встретить их до того, как станет нечем дышать. По ногам потянуло холодом — тяга с нижних этажей изменилась. Опустил взгляд к порогу: секунду назад воздух там был чистым. Дым поднимался.

Переступил ближе к двери, скрипнув подошвами по линолеуму. Правая рука в фиксаторе ныла. Металлическая пластина давила на запястье, при каждом движении отдавая болью в порванные связки. Правый локоть оставался прижат к боку; вся работа доставалась левой. Трёхсекционная стальная труба лежала в левой руке, собранная до рабочей длины, почти два метра. Сдвинул хват и качнул древко у бедра: для удара оно ложилось как надо, ладонь не пришлось разжимать. Держать почти два метра стали одной рукой долго не выйдет; пока они возятся снизу, упёр конец в пол. Ожог на правой руке под краем фиксатора пульсировал в такт сердцу.

Прислонил пику к стене, прижал бумагу коленом и написал левой, пока Ада стояла рядом.

— Иди в угол за шкаф, — сунул ей клочок под нос. Крупно, жирно. — Сиди там. Не высовывайся. Если увидишь огонь — туши тряпкой.

Ада прочитала. Встала, схватила свой рюкзак с уцелевшими двумя третями журнала и чистовиком и юркнула за массивный советский шкаф в прихожей. Лямка зацепилась за ручку; Ада высвободила её сама, прежде чем я успел протянуть руку. Там была щель между стеной и мебелью. Тесная, пахущая пылью и старыми вещами, но защищенная.

Снова взял пику и повернулся к входной двери. Убрал цепочку и засов, оставил ключ в скважине; дверь держалась на защёлке. Попробовал, достаточно ли места для замаха. Если вынесут дверь внутрь, прижмут меня к стене вчетвером. Если полезут отмычкой или инструментом — пусть первый войдёт сам. Держать острие напротив щели было бы проще, но тогда его увидят ещё с площадки.

Шум внизу стих. Теперь он стал другим. Мягким, но настойчивым. Шаги стали глуше, будто по ковру. Кто-то включил фонари. Свет начал просачиваться сквозь глазок и щели вокруг дверного полотна. В щели у порога свет появился, пропал и появился снова. По этому движению пытался понять, сколько их стоит перед дверью. Держался левее: если засветят в глазок, моего лица там не должно быть.

Они были уже на третьем этаже. Третий. Наш этаж.

Прислонился плечом к стене рядом с дверью, держась в слепой зоне от глазка. Сердце колотилось где-то в горле. Выдохнул через приоткрытый рот, чтобы они не услышали сопения. Край древка касался бедра; по этому касанию держал направление острия, пока смотрел на щель у порога.

За дверью коротко окликнули и ответили. Слов сквозь ветер в вентиляционной шахте не разобрал. Ждал следующего голоса: если перекликаются перед входом, надо дождаться, пока замолчат, и не начать двигаться раньше.

За дверью тонко звякнуло. Стекло? На миг представилось, как кто-то возится с глазком. Потянулся взглядом к светлой точке на двери — и снова замер: звук пришёл сбоку.

Пикнул динамик домофона. Кто-то вызвал квартиру.

Я замер. Ада из-за шкафа посмотрела на меня, широко раскрыв глаза. Она не слышала пиканье, но видела мой жест рукой — «тихо».

Динамик пискнул еще раз. Требовательно. Напористо. Обычный звонок в дверь был бы мягче. После второго сигнала ручка ещё оставалась неподвижной. Они давали мне время подойти — именно туда, где ждут увидеть.

До домофона пришлось бы пройти перед дверью. Остался у стены. Пусть думают, что в квартире пусто, хотя верилось в это плохо: после шагов на лестнице они остановились именно у нашей двери и теперь вызывали квартиру.

Медленно перевёл взгляд на ручку двери. Она дернулась. Сначала легко, проверяя, заперта ли. Потом сильнее. Щелчок язычка замка прозвучал оглушительно в тишине квартиры. Замок открылся.

Не взломали. Открыли ключом.

У них был мастер-ключ. Или украденный. Или сделанный по образцу. Ни возни с отмычкой, ни удара плечом, по которому можно выбрать момент. Держал древко у бедра, надеясь успеть, пока створка отходит от косяка.

Дверь начала распахиваться. Медленно, со скрипом старых петель. Три дня назад я ещё лежал под надзором врача, а этот звук уже обещал лишнюю перевязку. Петли скрипнули ещё раз. Смотрел на край двери: хватит ли мне места для древка, прежде чем он войдёт целиком?

Из приоткрытой двери фонарём ударили прямо в лицо. Зажмурился и отвернулся, закрывая глаза левым предплечьем. У стены ещё секунду назад был виден косяк — теперь белое пятно. С этим пятном и придётся бить. Пика осталась в той же ладони, опущенная к бедру. Пока закрывался от света, оставил острие внизу. Если он сейчас ударит, поднимать древко уже поздно. Опустил предплечье, стараясь разглядеть хотя бы его колени.

Удара не последовало. У самого лица пахнуло резиной и потом; человек стоял рядом и всё ещё слепил меня фонарём. Чего ждёшь, сука? Хотели взять живым? Или боялись шума выстрела в жилом доме? Пришлось слушать, не щёлкнет ли затвор. И помнить про другую руку: ножом или дубинкой он мог ударить без всякого щелчка. Газом внизу уже воняло.

Перед глазами расплылось белое пятно. Вокруг него темнел силуэт; где у него вторая рука, приходилось угадывать. Моргнул, попытался разглядеть плечи — пятно осталось.

— Выключи, — хрипло сказал голос за дверью. Мужской, низкий, с хрипотцой курящего.

Шагнул навстречу свету. Под подошвой хрустнул мусор у порога. Человек с фонарём подался назад, но луч удержал на моём лице; до него оставался один замах.

Фонарь качнулся, следя за мной. Луч скользнул по стене, по моему плечу, возвращаясь к лицу. От света резало глаза, слёзы текли по щекам. Продолжал идти вперёд, держась на светящемся круге. За ним могло быть что угодно; до самого фонаря я ещё доставал. Выбить его к чёрту, пока мне не сунули нож под рёбра.

Повёл пику левой по широкой дуге. Остриём вслепую не достать; зато светящийся фонарь видел даже сквозь слёзы. Целил древком в него и чуть перенёс вес на левую ногу, чтобы каркас не увёл замах вправо.

Удар получился глухим. Древко пики встретилось с пластиком и стеклом. Фонарь треснул, и луч мигнул, дрогнул, погас. Перед глазами ещё висело белое пятно, но его владелец зашуршал совсем рядом, у порога. Место я помнил. Главное — не дать ему отойти, пока он тоже привыкает к темноте.

— Блядь! — выругался тот же голос. Ближе. Гораздо ближе.

Справа качнулся воздух. Удар. Кулак или рукоять пистолета летел в мою голову. Отклонился влево; удар просвистел над виском. Реакция была заточена годами тренировок, но тело сопротивлялось. Правая рука, закованная в фиксатор, не могла принять участие в блоке. Она была балластом, тяжелым и неудобным.

Ответил разворотом пики в горизонтальной плоскости, удерживая древко левой. Тупой конец древка попал в солнечное сплетение человека напротив. Он захрипел, звук вышел сдавленным, булькающим. Тело сложилось пополам, упало на колени.

Это был первый. Один из пары.

В темноте раздались шаги. Быстрые, нервные. Второй из пары шагнул следом. Снизу ему коротко ответила рация; ещё двое бросили периметр и взбежали к двери. Теперь все четверо были здесь. Они не видели, где я, но слышали падение товарища.

— Рано! — крикнул кто-то.

Раздался щелчок зажигалки. Маленький огонек вспыхнул в глубине коридора, у дальней стены. Свет от него был тусклым, красноватым, отбрасывал длинные, искаженные тени. Я увидел ноги. Двое стояли у порога кухни, держа в руках какие-то короткие предметы. Ножи? Пистолеты с глушителями?

Из-за шкафа донёсся низкий, вибрирующий гул Ады. Она пела? Считала? Разобрать слова было невозможно. Звук тянулся на одном дыхании, перекрывая шорох подошв. Пришлось повернуть голову, чтобы снова отделить шаги чистильщика от её голоса.

— Заткнись! — рявкнул один из чистильщиков, двигаясь к кухне.

Он шел на звук голоса Ады. На ошибку.

Ждал у края стены. Слушал дыхание. Оно было частым, поверхностным. Он нервничал. Шагнул, остановился, снова шагнул. Дыхание слышал всё ближе; старался не ответить ему собственным хрипом. В темноте я уже дрался, а он пока искал, куда поставить ногу. Пусть ещё шагнёт.

Когда он поравнялся со столом, шагнул из тени. Подошва мягко перекатилась с пятки на носок, чтобы скрип линолеума не выдал удар заранее. Пика в левой руке поднялась вертикально, острие вниз. Нанёс удар сверху вниз, в основание черепа. Короткий, точный.

Хруст позвонков прозвучал отчетливо, даже сквозь шум крови в ушах. Тело рухнуло у стола. Отступил, чтобы падающий не увлёк древко за собой; острие освободилось, а под подошвой уже лежала его нога.

Двое. Осталось двое.

Из гостиной ударили вторым фонарём. Прищурился, убирая голову из луча; острие осталось внизу, над упавшим. Если сейчас бросятся оба, поднять его навстречу нужно одним движением.

— Ты! — крикнул третий.

Он бросился вперёд, перешагнув через упавшего товарища. В руке блеснул короткий тактический нож. Убрал живот за древко: таким ему хватит одного тычка, широкий замах он мне не подарит.

Отступил, увлекая его за собой в коридор. Узкое пространство было на моей стороне. В тесноте ножу как раз хорошо: ему не нужен широкий замах. Поэтому я не отдавал ему последние полшага. Укороченный хват пики оставлял между нами сталь, и эту дистанцию требовалось удержать.

Нож сверкнул перед моими глазами. Я подставил древко под его предплечье и шагнул сбоку, придавив руку сталью к стене. Клинок скользнул мимо манжеты. Правую зацепило его плечом — боль прострелила до шеи, но держал его не фиксатор: я навалился корпусом на пику.

Чистильщик попытался выдернуть нож, потянул на себя. Использовал эту инерцию. Шагнул вперед, прижимая его к стене, и ударил коленом в пах. Он согнулся, выпуская оружие.

Последний, четвертый, стоял в дверях кухни. Он видел все. Его фонарь качался: при каждом движении моего пленника свет пропадал за плечом и снова бил мне в глаза. Пытался следить за кистью, которая держала оружие, а не за лучом. Лица не было видно, только белый круг света и тень за ним.

— Сдавайся, — он остановил фонарь на моём лице. Голос спокойный, дыхание ровное; дуло пистолета держал ниже луча.

В его руке был пистолет.

Я замер. Левая рука с пикой была занята, правая — бесполезна, под фиксатором жгло; чужое тело было прижато древком к стене. Шансов на быстрый бросок пики в цель с расстояния трех метров у меня не было. Слишком далеко. Слишком много времени на прицеливание.

— Тетрадь, — он чуть качнул стволом в сторону шкафа. — Отдай тетрадь, и выйдешь живым.

Назвал именно тетрадь. Теперь понятно, почему не стрелял сразу; только верить обещанию мне от этого ничуть не хотелось.

Из-за шкафа вышла Ада. Она шла медленно, держа руки перед собой, пустые, показывая, что нет оружия. На свету лицо у неё казалось серым. Она смотрела на пистолет; пытался поймать её взгляд, остановить, но она шагнула ещё ближе к лучу.

— Уходи, — сказала она. Громко. Четко. Я слышал каждое слово.

Четвертый усмехнулся. Свет фонаря дрогнул.

— Не сегодня, девочка.

Он поднял пистолет от моей груди к её голове. Ада ещё держала пустые руки перед собой; за светом фонаря, похоже, не разглядела ствол. Ждать, пока заметит, я уже не мог.

Рванул вперёд, отталкивая тело чистильщика в стену: ещё секунда, и он выстрелит в Аду. Пика в левой руке пошла снизу вверх. Древко ударило по кисти с фонарём. Луч рванулся вверх; пластик хрустнул, но лампа не погасла.

Мне хватило этого рывка.

Фонарь четвертого чистильщика все еще горел, но теперь он бил прямо в потолок, ослепляя самого владельца, пока луч не стабилизировался. В этой вспышке я увидел его силуэт. Он стоял у входа в кухню, чуть боком, прицеливаясь.

Бросился вбок, за край луча. Прислушался: шагов больше не было. Четвёртый удерживал место у кухни. Теперь он мог стрелять, как только поймает меня светом.

Упал на живот, скользнув по линолеуму. Пуля прошла надо мной, за спиной что-то щёлкнуло о стену. Грохот выстрела ударил по ушам, заложило обе перепонки; сквозь звон пришлось ловить шорох его подошв.

— Ада! — крикнул я и приподнял лицо к ней. Кивнул вниз, насколько позволяла боль, простреливавшая от правой руки до шеи: ложись. Только бы она успела увидеть.

Луч метнулся к ножке стола, прошёл по краю ковра. Там, где он только что был, я мог сдвинуться, пока чистильщик искал дальше. По полу пришлось двигаться медленнее, чем хотелось: каркас царапал линолеум, и каждый такой звук заставлял замирать.

Он был слишком занят поиском меня, чтобы следить за ней.

Пополз к кухне на локте и коленях, низко, чтобы не попасть в зону поражения луча. Правую держал у груди; край фиксатора цеплял линолеум, когда я переваливался на бок. Левая сжимала пику, готовую к удару.

Чистильщик повернулся, заслышав шорох. Луч фонаря скользнул по полу, наткнулся на мои ноги.

Глава 4

Ударил древком по голеням. Подсекал низко, почти над самым линолеумом, чтобы сталь прошла под пистолетом, пока он опускал руку вслед за лучом.

Он потерял равновесие. Фонарь вылетел из рук, покатился по полу, продолжая светить куда попало. Свет бил в лицо мне, слепил, но я уже был внутри его радиуса действия.

Вскочил, оттолкнувшись ногами. Пика ушла вверх, острием в грудь.

Он перехватил древко рукой. Ткань куртки зашуршала по стали; пальцы сомкнулись рядом с моей ладонью. Дёрнул на себя, пытаясь вырвать оружие.

Сцепились в полосе света упавшего фонаря. Вплотную пахло потом, кожей и порохом; он бил коленом в пах, и приходилось сдвигать таз, напирая на него корпусом. У стены стало тесно обоим. Его кисть с пистолетом оказалась между нами — вот её бы и удержать. Прижал бедром к стене, вдавил сильнее, пока он пытался повернуть оружие; вывести ствол на меня он уже не мог.

Прижал его к стене древком, упёр нижний конец в пол и на миг отпустил хват. Мой левый кулак попал ему в челюсть. Хруст. Он застонал, ослабил хватку на пике.

Снова схватил древко и вырвал оружие. Развернулся. Ударил тупым концом древка в затылок.

Тело обмякло. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и скользнул к ножке стола. Отметил его взглядом, не выпуская пику.

Подождал ещё удара, держа пику перед собой. С кухни никто не поднялся. Зато снизу тянулись голоса и прерывистый вой. Сквозь звон в ушах не разобрать: сигнализация машин или рация.

Стоял посреди кухни, тяжело дыша. Пот тек по спине. Руки дрожали. Правая рука в фиксаторе онемела от боли и холода.

— Дима... — голос Ады был слабым.

Повернулся к Аде. Она сидела на полу, прижимая руки к ушам. Кровь сочилась из носа. У самого в ушах ещё звенело. Не понимал, что выстрел сделал с ней: глухая, а ладони держит у ушей. Приблизил лицо, чтобы увидеть, отвечает ли она мне.

— Ты целая? — присел перед ней, чтобы она видела губы. Пику положил рядом, на расстоянии вытянутой левой; на мокром от пота древке остался след ладони.

Она кивнула, потом отрицательно покачала головой. Она указала на окно.

За стеклом клубился дым. Черный, едкий, поднимающийся снизу вверх. Ещё на подходе пахло дымом. Пока дрались, огонь успел подняться. Проверять лестницу нужно было сейчас.

Подобрал пику и вернулся к входной двери. Приоткрыл её на ладонь, придерживая плечом. В подъезде было темно, но снизу, с первого этажа, пробивался оранжевый отсвет. Пламя пожирало мусор, старые ковры, бумагу. Дым заполнял лестницу, становясь непроглядным.