Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 5

Опустил бинокль на парапет, ладонь ещё держала корпус. Голова закружилась; поднял глаза к редким бледным звёздам, дал зрению перестать искать силуэт машины в каждом тёмном пятне. Два поста ушли. Можно наконец снять пальцы со стекла; для входа всё равно придётся разведать двор и бытовку.

Повернул голову к Севе. Сидит, смотрит на стройку. Он встретил мой взгляд и остался сидеть, спокойно дожидаясь следующего движения. Я встал, а он выпрямился следом. Оставил петлю свободной ещё на секунду, радуясь этому нелепо сильно после двух уехавших машин. Вот ведь, простое движение рядом, а пробирало до слёз, сильнее, чем от удачной закладки.

По пожарной лестнице я спускался медленнее, чем поднимался: после крыши сгибал затёкшие колени с усилием. Слушал шаги Севы за собой, ждал их на каждом повороте. Домой хотелось отчаянно, к своим и карте площадки. Выигранной тишиной воспользуюсь после подготовки.

У подъезда я поднёс руку к двери и остановился: дрожит. От крыши до подъезда успел согреться ходьбой, а пальцы всё равно дрожали. Сейчас войду, поставлю будильник, усну после удачного хода. А Катя даже не знает, какой ценой я снял эти посты. Подождал, пока сумею взяться за ручку здоровым краем ладони.

Солгал профессионально и цинично. Молодец, своих же обвёл с омерзительной ловкостью. Использовал дружбу Кати, рискнул её безопасностью, чтобы получить преимущество. У куратора такие ходы проходили под графой «операторское решение». У меня будет имя человека, которому я это скажу. Катя. Сегодня сама услышит от меня, что сделал.

Но первый ход в партии двух лжецов всё-таки выиграл я.

Достал телефон. Экран светился тускло. Сообщение с неизвестного номера. Освободил два поста для собственного входа. Дневник и опыт остались со мной. Купленная тишина была настоящей.

«Восточный склад сгорел дотла. Хорошая была приманка. Г.»

На «Г.» рот сам растянулся в усмешке. Хорошую приманку он хвалит или показывает, насколько дураком меня считает? Ага, так и подмывало отправить ему фотографию пустого поста. Слишком уж хотелось ткнуть в полученный результат. Перечитал начало, упёр телефон краем в ладонь, уняв дрожь. Ответить захотелось сразу. За этим желанием и придержал палец.

Перечитал подпись «Г.», потом строку про приманку. Значит, ложь заметил, адрес всё равно проверил. Зачем ему понадобилось её принять, мог гадать хоть до рассвета; две ушедшие машины видел сам. Сохранил сообщение и погасил поле ответа. Гоше ещё нужен следующий пакет. Посмотрим, сколько моей правды он за него потребует.

И тут пришло второе сообщение.

«Не ходи на стройку, Дима».

Остановился с телефоном перед лицом, прервав движение к двери.

Слова короткие, имени достаточно, чтобы перестать улыбаться. Предупреждает? Угрожает? Вернул на экран предыдущее сообщение. Если считать их одним разговором, он сначала похвалил мой ход, а теперь запретил пользоваться выигрышем. Не слишком ли удобно ему будет, если я так это и прочту?

Если Гоша знал, что склад сгорел, значит, он контролировал ситуацию. Почему он предупредил меня?

Может, на стройке была реальная опасность, о которой он знал? Может, там сидели те, кто замечал съезд линии? «Кто-то третий»?

Или это был тест? Проверка, послушаюсь ли я его?

Поднял голову к тёмному окну своей комнаты. Ещё постою, выдумаю третий смысл его сообщения и приму его за решение. Хватит мёрзнуть: ответы придётся искать на самой площадке. Эх, явиться бы туда уже сейчас, до чесотки хотелось проверить, чем он так заботливо меня пугает.

Всё это было ценой. Но кое-что я уже получил: канал, чужую настройку, сутки для Севы и свободный подход к К-9.

Вспомнил лицо Виктора, когда он плакал. Перед глазами стояла Севина стойка у оборванного троса. Петю на вокзале, живого, удерживающего обычный поводок. Было ради кого сохранить полученное время.

Моя память знала старый график К-9 и место нижнего стока. Сегодня я добавил к нему два ушедших поста. Гоша прислал предупреждение. Буду проверять нынешнюю площадку с преимуществом, которое за двенадцать лет уже однажды оплатил.

Закрыл дверь комнаты. Пика осталась у койки, обрубок в пакете, Сева устроился у двери. Будильник я переставил на четыре часа позже и проверил, включён ли звук. От времени на экране стало немного противно: посплю, пока Катя ещё ничего не знает. Но если сейчас вместо сна полезу к К-9, утром буду объяснять ей уже с чужого поста. Сначала скажу ей. Потом войду на стройку.

До утра хотя бы перестану дрожать от крыши, и тогда скажу ей всё.

Утро пришло вместе с запахом перегара и жареного лука из-под крыши бара. Тронул Севу за загривок: за «Тотемом» и миской следовало навестить человека, умеющего рисовать чужие заборы по памяти.

Севу звали Сева, но в баре «Серых мышей» его называли Тотем. Кличку ему дал Петя, когда впервые увидел, как здоровенный зверь с облезлой шерстью и глазами цвета мутного стекла ложится у моих ног, подставляя пузо для почесушек.

— Ёлки, это не собака, это тотем, — сказал Петя бармену Толе и придержал метлу, уже занесённую над Севой. — Если его прогнать, у нас все ставки на удачу сгорят.

— Ставки твои я и так каждый вечер выметаю, — Толя опустил метлу к ботинку и окинул взглядом пол под столом. — Если этот тотем ещё и мебель сожрёт, с тебя начну.

— Моя ножка тебе зачем, у стола четыре, — Петя поджал колено и освободил Севе место у прохода. — Видишь, воспитанный. Лёг, ждёт. Вот мне до смерти хочется, чтоб ты завтрак с таким уважением подавал.

— Тебе подам, когда так же спокойно ляжешь, — Толя упёрся в метлу и скосил глаза на Петины ботинки. — Без своего утреннего концерта на весь бар.

Видел, как Толя отвёл метлу и всё-таки наклонился к Севе. За две минуты выучил с ним «лежать». С Петей бы на такое два часа потратил, да ещё потом доказывал, зачем понадобилось. Здесь Сева послушно улёгся, и Толя прислонил метлу к стене. Я расстегнул ремни намордника и положил его у ножки своего стула. Сева лежал под столом, жевал сосиску, которую ему тайком сунул один из Гришиных мышат, сидевший ближе к краю стола, и тяжело дышал, выпуская воздух через ноздри. Запах был странный: мокрая шерсть, бетонная пыль и что-то сладковатое, химическое, будто зверя недавно вынули из пробирки.

После четырёх часов сна я привёл Севу в бар. К вчерашней раскладке Гриши добавились миска и Петино прозвище. Сел напротив Пети и крутил бумажный стаканчик, пока он расправлял на столе жирную салфетку. Чернила расползались; уже хотел дать ему другую, когда узнал забор. Рисует уверенно, сразу выводит знакомые повороты. Придвинулся ближе, чтобы увидеть, откуда вошёл. До жадности хотелось разглядеть каждую Петину линию; чай можно пить потом.

— Точно говорю, братан, — он ткнул пальцем в квадратик забора и обвёл путь обратно. — Там есть чем поживиться. Вечером охраны нет. Я сам проверял. Залез через пролом, посмотрел, вышел. Никто не видел.

Уже растягивал рот в улыбке, когда спохватился. Охрану Реестра увёл первым ложным пакетом. Два известных поста уже ушли проверять настоящий пустой склад и выдуманные ядра. Охрана подрядчика внутри оставалась неизвестной. На слове «проверял» захотелось взять его за ворот; прижал ладонь к столешнице. Ах ты ж придурок драгоценный, так и тянет дать затрещину вместо похвалы. От одной мысли, как его могли прижать к забору, бесило до дрожи. Вот сидит передо мной, этот наивный преданный дурак, и ждёт похвалы за то, что один вылез из незнакомой охраны. Сначала дослушать, куда именно совался; ругаться успею, а его дорогу ещё нужно увидеть. Его карандаш показал новое: у пролома за ночь раскопали канаву. В старой линии там был ровный проход. Эту поправку он принёс живым.

— Петя, мать твою, ты зачем ходил? — я прижал салфетку у нарисованного пролома и отвёл его карандаш от линии.

Глава 4

Дождался, пока Петя оторвёт глаза от рисунка. Замер; на миг до боли захотелось смягчить вопрос, пожалеть его после вчерашнего. Вместо этого молча смотрел на него. В следующую секунду он уже выпятил грудь — сейчас расскажет, как пригодился. Значит, запрет придётся произнести прямо: он уже ждёт награды за вылазку.

— Ну... хотел убедиться. Ты же знаешь, меня от ожидания наизнанку выворачивает. Безумно обидно всё время ждать, пока другие дело делают. Мне отчаянно нужно быть полезным. — Петя разровнял край под моими пальцами и провёл карандашом по собственному пути обратно.

— Проверять одному полезно до первого, кто тебя заметил, — подвинул салфетку обратно к нему и остановил карандаш у канавы. — Здесь тебя могли прижать к забору. Где бы ты уходил?

— Вдоль канавы обратно. Тут ещё место было. Смотрел, Дим. Понимаю, ты сейчас скажешь, что дурак. Страшно злит, между прочим. Но хоть посмотри сначала, что принёс. Ты ведь отсюда этого раскопа не видел. — Петя подался вперёд и упёрся локтем в стол.

— Потому и смотрю. Канаву теперь обойдём. Но из рисунка тебя потом не вытащить, — проследил его обратную линию и вернул карандаш на исходную точку. — Если бы тебя там заметили, сегодня получил бы твой рисунок без тебя?

— Полезным ты можешь быть и живым, — я перехватил его карандаш и положил поперёк пролома. — Самостоятельных вылазок больше нет. Ты мне живой позарез нужен. Сегодня ты идёшь туда разведчиком по сигналу. Со мной. Назад по той же команде. Понял?

Петя кивнул, засунул салфетку в карман куртки, словно прятал сокровище.

— Ладно, командир. Официально так официально. Ой, суров ты до невозможности. — Петя забрал карандаш и убрал вслед за салфеткой.

— Ты сейчас обиделся на «со мной» или на «назад»? — придвинул ему стакан и отодвинул свой локоть, чтобы мог достать.

— На то, что ты сначала спрашиваешь, где был, а потом смотришь, что сделал. Сразу до зуда хочется тебе ещё что-нибудь доказать. Ладно, вместе так вместе. Только разведчиком я пойду настоящим, а не чтоб ты каждые три шага за воротник дёргал. До одури тошно от такой разведки. — Петя отпил, вытер губы запястьем и посмотрел поверх стакана.

— Настоящим. Увидел — сообщил, дождался ответа, — постучал по его карману с салфеткой и откинулся на спинку стула. — И вернулся сам. Остальное вместе решим.

Дождался, пока он заправит в карман всё принесённое, и освободил край столешницы. Пусть сохранит. Разведка принесла пользу; повторять её будет со мной. Иначе следующим утром сам останется в канаве, а мне придётся искать его по оборванной линии на салфетке.

Дверь бара открылась со скрипом, впустив внутрь сквозняк и запах дождя. Вошла Катя, огляделась у двери и заметила нас. Она шла прямо к нашему столу, держась за спинку стула, как за опору. На щеке у неё красовался свежий след от шапки или капюшона. Волосы торчали над ним, примятые по краю.

Катя села и осталась в застёгнутом плаще. Смотрела так, что от её молчания становилось ужасно тревожно; спросить «что случилось» хотелось ещё до её первого слова. Дал ей начать самой; отодвинул свой стакан, освобождая место между нами.

— Их спрашивали про тебя, в канцелярии. Господи, опять за нас взялись, — она придвинула к себе стакан и стиснула ладонями ободок. — Внутренняя безопасность. Виктор еще под следствием, но они уже роют глубже. Ищут связи. Ищут тех, кто мог подсказать, где искать улики.

Петя перестал жевать. Гриша, который сидел рядом и чинил какой-то датчик, отложил паяльник.

Посмотрел на Катю и заставил себя встретить её взгляд. Жалость сейчас прозвучала бы особенно мерзко из моих уст.

— Послушай, есть одна вещь, которую ты должна знать. Очень скверная, — я убрал стакан с её стороны стола и положил ладонь рядом с дневником.

Катя вздрогнула, ожидая худшего.

— Твой волос. Я забрал его перед выходом с платка. На вокзале положил в сухой пакет внутри капсулы. Он уже в игре. — Я выложил на стол свой дневник и показал запись пакета. — Там и сведения о фантомной сети «Авроры». Если Гоша решит проверить и найдёт совпадение с твоим профилем, будет считать тебя частью операции. Осведомительницей.

Слышал, как Петя втянул воздух, собираясь сказать что-то за меня. Поднял руку, дождался, пока закроет рот. Если начнёт оправдывать при Кате, придётся сначала затыкать его, а я уже отнял у неё достаточно. Сейчас мой разговор и её решение. Чур, Петя, со своей помощью повремени. За его болтовню сейчас было бы ужасно удобно спрятаться.

Катя замерла; на побелевшем лице особенно заметен был след капюшона. Три секунды она смотрела мне в глаза. Считал их. Опустил руку с дневника. Теперь удержать её взгляд было труднее, чем разжать пальцы на Гошином поводке. Да уж, до дрожи хотелось опустить глаза и заняться хоть этим дурацким стаканом.

— Ты хочешь выйти? — я открыл банковское уведомление премии и подвинул телефон к ней. — Сейчас. Прямо сейчас скажи «да», и я оплачу дорогу, место, куда уйдёшь, связь отдельно от моей. След уже передан. Стереть переданный след я не могу. Помогу уйти, а риск придётся учитывать и дальше.

— Здрасьте, ты сейчас мне дорогу оплачиваешь, — Катя посмотрела на экран и подвинула его обратно на середину. — А вчера даже спросить успевал? Пока брал платок, пока открывал капсулу. Я в машине сидела, Дима. Рядом, до смешного близко. Ты знал где.

— Знал, — погасил экран и оставил телефон между нами. — Всё это время мог вернуться к машине. Решил сам, чертовски стыдно это признавать. Удобнее было отправить, а тебе рассказать, когда уже поздно.

— Вот это и говори. А то «в игре» звучит, будто он сам туда заполз. До чего удобно. Мне придётся на вопросы отвечать. Про тебя, про Виктора, про то, откуда они вообще меня взяли. До бешенства доводит: я ещё должна угадывать, что у тебя с ними сказано. — Катя провела ногтем по ободку стакана и сдвинула его от себя.

— Мою часть получишь всю. До последнего слова, на записи и по пакету, — раскрыл дневник на переданном адресе и развернул запись к ней. — Что говорил Штерному, что отправил, какой след оставил. Расскажу здесь. Деньги на выход всё равно оставлю, если решишь позже.

Катя молчала. Сева под столом тихо заскулил. Оставил руку на столе: сейчас очень легко заняться зверем, лишь бы Катя перестала смотреть. Пальцами упёрся в собственный дневник, удерживая себя на месте. Пусть видит, что её ответа дождусь, сидя здесь, напротив.

Катя подцепила ногтем корпус телефона и толкнула ко мне.

— Нет, я остаюсь, — произнесла она наконец и отодвинула телефон к моему дневнику.

— Но ещё раз моё имя или моё тело в пакет без вопроса не кладёшь. Следующий пакет сначала покажешь. Я сказала нет — ищешь другой ход. — Она раскрыла записную книжку и провела пальцем по чистому листу.

— Покажу целиком, до отправки, — придвинул дневник ещё ближе и убрал с листа карандаш. — Даже если окно уже закрывается. Твоё «нет» значит, что этот ход отменяется.

— И, пожалуйста, без «я потом тебе всё объясню», — Катя достала ручку и сняла колпачок зубами. — Я умею читать пакет. От твоего спокойствия уже выворачивает наизнанку. Дай прочитать, а не успокаивай.

Петя отвернулся к стойке и потянул к себе остывший чай. Гриша остался смотреть на меня.

— Слышали, — он отодвинул датчик и освободил Кате место на столе. — Лист здесь положи. Будь добр, подпиши так, чтобы завтра свою закорючку узнал.

Она вырвала чистый лист из своей записной книжки, записала условие и повернула ко мне. Взял ручку левой и подвинул лист под себя. Легче всего было бы сослаться на устную договорённость и забрать ручку. Вывел подпись до конца, вернул ручку. Ф-фух, корявая до безобразия получилась; зато моё имя, которое теперь можно ткнуть мне в нос. Петя смотрел на лист между нами, Гриша выключил паяльник. Условие слышали оба. Если захочу забыть про него на следующем окне, будет кому напомнить помимо Кати.

Катя сложила подписанный лист и убрала к своему пропуску. Она отодвинула стул от моего. Потянул дневник между нами, как раньше, и остановился. После «остаюсь» ножки всё равно скрипнули по полу; от этого расстояния было невыносимо паршиво, и его придётся принять. Подпись моя там, со свидетелями. Вынет этот лист при следующем пакете, придётся отложить отправку до её ответа, сколько бы ни торопился. Смотрел, как она вытягивает прижатую стулом полу плаща. Отвёл руку от спинки к себе. Отказ от выхода она сказала сама; расстояние между нами оставила тоже сама. На следующем пакете сперва выложу ей всё на стол. Теперь придётся выполнять это условие, пакет за пакетом.

Гриша вернулся к работе, бурча себе под нос что-то о сложности механических замков. Достал вторую салфетку, чистую, сухую. Попробовал провести линию и надавил чуть сильнее: ручка текла плохо, бумага мялась под кончиком. Поэтому написал крупнее. Гриша должен прочитать порядок с первого взгляда, по этим чернильным разводам. Жирную салфетку сожжём, инструкция останется на чистой.

— Система простая, — сказал я, рисуя схему. — Две правды на одну ложь. Гоша до безумия любит структуру. Ему нужно показать, что он видит целое. Поэтому мы кормим его реальными, но бесполезными данными. Пустые гнезда. Маршруты патрулей, которые уже прошли. Но раз в три дня — порция лжи. Ложь должна быть такой вкусной, чтобы у него слюнки потекли. Подтверждать его самые мрачные подозрения.

Приостановил ручку, когда Петя наклонился над листком. Кончик его карандаша замер над Гошиным окном. По взгляду понял: заговорит о том, что будет после отправки. Повернул салфетку так, чтобы видел время, и дождался.

— Дим, погоди, а если он поймёт? — Петя поднял карандаш над схемой и задержал кончик у нарисованного окна.

— Два раза съест, третий раскусит. Ты ему всё время одно и то же блюдо обещаешь, — Петя зачеркнул свою пометку и отложил карандаш от чистой схемы. — Он же тоже считает, Дим. Жутко тревожит твой третий раз. В какой-то момент пойдёт проверять именно то, на что ты надеешься его отвлечь.

Отвёл ручку от нарисованной схемы. Петя смотрел прямо мне в лицо: отвечать придётся о плохом варианте, со всеми его последствиями. Дал увидеть весь лист, подделку вместе с двумя правдами.

— Тогда он получит то, что искал, — ответил я и повернул к нему схему целиком. — Подделку. Мы станем зеркалом, в котором он будет рассматривать свой страх. Люди верят тому, что хотят видеть. Гоша страшно хочет видеть врага внутри системы. Мы дадим ему врага. Фантомного. Бумажного.

Гриша забрал чистую схему, свернул её в трубочку и положил в карман жилета. Петя вынул свой жирный черновик и передал ему следом.

— Я сожгу это сегодня ночью. Вместе с чертежами ящика, — Гриша показал на жирный черновик и поддел угол ногтем. — А чистый лист сохраним, он мне страсть как нужен. Я капсулу второй раз по памяти твоей строить не стану.

Катя переписала порядок, проверила время окна по моему дневнику и сохранила у себя. Исходные координаты C-гнезда оставались в моей тетради, копия — в её. К Гоше ушёл один адрес для проверки; остальные двенадцать лет знаний остались у нас.

После Катиной записи сверил C-гнездо в дневнике. Помню координаты, но всё равно прочёл каждую цифру: это оставляю нам. С пакетами так же придётся сидеть за столом и проверять, куда ведёт каждая правда, прежде чем отдать её Гоше. До передачи каждый адрес ещё раз пройдёт проверку. Гоша получил одну проверенную пустоту. А у меня остались рабочий канал, снятые посты и время на стройке. Следующий пакет сначала увидит Катя. Моя подпись под её условием оказалась дороже чужой ставки оператора.

Поднял бумажный стаканчик, дождался, пока поднимет свой Катя, и только тогда поднёс к нему. Прикоснулись краями стаканчиков посередине стола. Чай давно остыл, горчил; всё равно выпил до дна, чтобы занять рот вместо благодарностей. Петя коротко хохотнул. Выдохнул вслед за ним и остался на своей стороне стола. Сева поднял голову и лизнул мне колени. Тьфу ты, слюнявый какой. От мокрого касания стало так нелепо хорошо, что захотелось погладить его немедленно.

После утреннего разговора, когда в баре остались только дежурные, вышел во двор. Шагнул под мелкий дождь и остановился возле стены, дожидаясь Севы. Лапы шаркали по мокрому бетону. В серый двор он выходил осторожно; оставил ремень свободным и дал самому сократить расстояние. После подвала ему ещё приходилось привыкать даже к свету утра. От этой осторожности делалось невыносимо жалко его.

У стены я прикрыл сигарету от дождя. Одолжил у Гриши, затягивался редко и глубоко, давая табаку тлеть под прикрытием ладони. Сева сел рядом, смотрел в одну точку на земле; под фонарём хорошо видны шрамы на морде. Передвинул сигарету от него подальше, наклонился посмотреть ближе. От ладони на шерсти он может опять ждать удара. Присел на корточки, потянул вверх шерсть на передних лапах. Под ней кожа огрубела, стёрлась до рубцов; ремни годами ходили по одним и тем же местам.

— Резерв, — произнёс я название и придержал шерсть над рубцом.

Сева дернулся всем телом. Взгляд остекленел, зрачки сузились. Тело напряглось, готовясь к удару или команде. Прикусил язык: одним словом заставил его ждать удара. Ай, тупее трудно было сделать: только устроился возле меня, а я опять с их названием. Убрал ладонь от рубца и опустил глаза. Остался на корточках, ждал, пока его взгляд вернётся ко мне. Через минуту Сева снова сел, тяжело дыша.

Достал дневник с котом на обложке и раскрыл на чистой странице.

«Резерв. Штат 4 единицы. Сева — 1. Двое погибли в бою, третья живая у стойки; потребовал снять до слива. Имена всех четырёх установить. Полное Севино — первым».

Почерк был неровным, рваным. Левой ещё непривычно вести весь журнал вместо правой; перевязанная ладонь тянула при каждом повороте ручки. Повернул тетрадь чуть боком, написал медленнее. Адски злило, что даже почерк приходится исправлять. Слова ложились чётко. При новом нажиме пришлось ослабить хватку: ожог сразу отозвался болью.

Перечитал четыре номера и под каждым оставил место для имени; пустые строки придётся заполнить. Сева пока здесь. К исходу суточного срока за ним придут, если не выторгую продление. Узнать его имя надо, пока могу смотреть на живого и спрашивать у тех, кто знает. Потом они очень ловко объявят, что номер больше не числится. От одной такой мысли становилось невыносимо гадко.

Сева положил тяжелую голову мне на колено. Гладил его по шерсти, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь. Двор отделяла от улицы глухая стена, из бара доносился звон посуды. Под дождём можно было спокойно сидеть рядом с Севой, пока остальные завтракали. Подвинул колено под его тяжёлую голову удобнее; в мокрых штанах домой всё равно идти. Ладно уж, подушкой так подушкой. Прижимался Сева с таким доверием, что подниматься стало до одури жалко. Пусть пока лежит; дождусь, когда сам захочет подняться.

Чувствовал дыхание зверя под ладонью и понемногу дышал вместе с ним. На выдохе я провёл пальцами за его ухом и задержался там. Сева прижался ухом к ладони. Посидим молча, отдохнём от номеров, команд и расписок. Просто посидим, пока оба можем выдержать чужую ладонь рядом.

Перед выходом к К-9 я вернулся в общагу за пикой. Севу оставил у Гриши, передав копию суточной расписки и показав срок. Гриша поставил две миски, дождался, пока тот начнёт есть, только потом поднял глаза.

Взял копию за верхний край и отвёл от собачьей морды.

— Слушай, за ним придут без тебя? До чего же мне это не нравится. — Гриша проверил фамилию на копии и положил её рядом с миской.

Показал пальцем на свой номер в документе.

— Сначала звони. Документ показывай, его к двери не тащи. Слышишь? До срока я свяжусь со Штерным. И мышатам напомни: за капсулу D-рейд не отработан, сначала подготовка. — Я показал строку со своим номером и записал срок на клапане рюкзака.

Гриша ткнул мокрым пальцем в бланк, прочёл часы. Проверил, совпадают ли они с записью на клапане рюкзака. Сева проводил меня глазами. Вернулся к миске, когда я закрыл дверь.

В комнате разложил перед собой трофеи дня. Положил ближе компактный диктофон Кати и прослушал запись: вода, мои шаги, голос Гоши, предложение службы и срок выдачи Севы. Затем тихие цифры с чужого приёмника. Запись сохранилась. Перемотал к его предложению службы. Услышал собственный отказ и только тогда убрал палец с кнопки: в подвале выторговал самостоятельный канал. Скопировал её Кате, оригинал оставил в устройстве.

Обрезок троса-поводка, пропитанный машинным маслом и запахом металла, оставил в пакете. Рядом развернул записи графика смен, где код канала скрывался в ошибках. Из ботинка вынул ту же запечатанную ампулу и проверил целое горлышко. Убрал в свою аптечку. Чип с описью был в той же пластмассовой зажигалке. Две короткие стали и ядро остались в хранении на экспертизу, обойма у Кима. Номер описи лежал с распоряжением об экспертизе. Их ещё предстояло забрать по этому номеру, когда ведомство выдаст заключение.

В дневнике лежали старые координаты C-гнезда и сегодняшняя отметка прекращённого расхода. Петя сидел утром передо мной живой, с карандашом и дурной привычкой лазить один. Помнил прежнюю линию, видел его нынешнего и сохранял оба знания. Старый график давал мне время, новая канава требовала другого шага. Адрес C-гнезда я ещё раз сверил с копией — тот же.