Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 5

Сергей Реалов, Арон Родович

Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 5

Глава 1

Вписал в дневник «К-9, плюс двенадцать — окно», произнёс про себя фамилию Иванова. Номер пропуска пока держал в памяти. Точность тут нужна была позарез. На экране отдельно время по графику, отдельно сам вход; вернулся взглядом к обоим и записал, какую задержку считаем условной. Когда Гоша перелистнёт, останется только моя запись, и уточнять по чужому планшету уже поздно.

— И вот здесь, — Гоша пролистал дальше и открыл пустую ячейку. — Смена на складе В-4. Пустая ячейка. Фамилия отсутствует. Но номер ячейки зарезервирован под временного хранителя. Хранитель появляется в системе только тогда, когда вносится груз. Груз не вносился. Ячейка занята виртуально. Это значит, что там лежит что-то, чего нет в учёте.

Посмотрел на пустую ячейку В-4, потом вернулся к своей записи К-9. Номер пропуска оставался в памяти; вписал его рядом с двенадцатью минутами, пока экран передо мной. Иначе придётся искать любое опоздание Иванова и гадать, какое имел в виду Гоша. С номером смогу открыть именно этот вход. Чёрт, от мельтешения цифр уже зверски уставали глаза; ещё немного — и запомню лишнюю вместо нужной. Так и буду записывать: сначала проверяемая строка, затем то, что условились ею передавать.

— Это твой канал, — сказал Гоша и развернул планшет к себе. — Ты будешь подавать служебные замечания о таких расхождениях от своего экспертного номера. Ошибки в графиках, пустые ячейки, задержки пропусков. Мои аналитики будут видеть паттерны. Твои люди — тоже. Очень люблю взаимовыгодную наблюдательность. Но только ты и я будем знать, какой из этих паттернов означает предупреждение, а какой — приглашение на обед.

Он открыл форму замечания, дал мне прочитать поля. Вместо правки чужого графика мог оставить отдельную отметку, которую увидят именно его аналитики. После такого торга лазейка выглядела возмутительно скромно.

Гоша встал и протянул руку через стол. Убрал карандаш в сгиб дневника, подал левую. Ему пришлось сменить хват; правая так и осталась в фиксаторе. Его сухая горячая ладонь стиснула мою; после воды и раскалённого проводника стало больнее, до искр в глазах. Разжал хват сразу после рукопожатия, забрал руку и придвинул к себе обёрнутый обрезок. Канал согласовали, а проводник заберу с собой. Спасибо, эту гадость я слишком дорого выдрал из твоей руки, чтобы оставить на столе.

— Первая передача сегодня ночью, — он свернул на планшете форму канала и снова открыл график. — Я жду от тебя первую порцию. Прямо сгораю от любопытства. Проверим, насколько честна твоя память.

— Милости прошу, проверяй. — Я раскрыл дневник и поставил кончик карандаша на чистую строку. — Куда нести и когда?

Он выделил на экране пару строк и повернул планшет ко мне. В графике К-9 уже стояло двенадцать минут опоздания. Ниже шла строка второго поста.

— Третья кабинка вокзального перехода, между платформами. — Гоша указал на время в графике и провёл пальцем до отметки опоздания. — В это окно капсулу оставляешь в бачке. Мой человек заберёт. Двенадцать минут перенесёшь в пакет тем же знаком. Совпадёт — аналитики принимают данные как твои и передают на проверку.

Записал место и срок: ящик совпал с тем, который заранее дал Грише. От совпадения отпустило с невероятной силой. Рядом повторил знак, обвёл карандашом обе строки К-9.

— А снимут посты — тоже аналитики решат? А то меня твоя щедрость до слёз трогает. — Я повернул к нему дневник и удержал страницу раскрытой.

— По твоему сообщению подадут заявку на проверку адреса. — Гоша вернул планшет на середину стола и выделил обе строки. — В заявке укажут эти два экипажа К-9. Если её примут, первый поедет проверять, второй останется до отбоя. После проверки оба возвращаются на базу. Маршруты меняет дежурный по заявке. Тебе останется посмотреть, вышло ли.

— Погоди, где смотреть? — Я вписал возле первой строки «проверка» и оставил карандаш у второй.

— Откуда угодно, только под машины сам не лезь. — Он сдвинул планшет к краю стола и придержал экран, давая дочитать строки. — Сначала отъезжает одна, потом приходит отбой второй. Увидел обе — заявка прошла. Увидел одну — второй пост по-прежнему на месте. Про охрану внутри этот график тебе ничего не обещает.

Дописал «отбой», вернулся к двум отметкам. Дневник сохранял условие; подтвердить его придётся снаружи, по машинам. Даже знакомый знак в пакете ещё требовал принятой заявки.

— Знак в пакете тот же, подтверждение — обе машины на выезде. — Я перечитал записанное и убрал карандаш в сгиб дневника. — Отлично, годится. Страшно люблю, когда обещание можно за колёса пощупать.

— Тогда успей к окну. — Гоша повернул планшет экраном вниз и положил на папку. — А память твою проверим по тому, что найдём на месте.

— У неё стажа побольше твоей формы, — я закрыл дневник на записанных координатах и прижал к груди. — Для первой проверки хватит.

Поймал его усмешку и закончил торг за эту точку. Он принял мою цену; от этого распирало безбожно. Дневник держал у себя, прижав обложку: пусть интересуется одним адресом, которого уже не видно.

— Это делает её чрезвычайно интересной. — Гоша убрал карточку службы в папку и защёлкнул застёжку. Этот щелчок доставил мне нечеловеческое удовольствие.

— Ты прямо светишься от интереса, — положил дневник у локтя и поправил мокрую подкладку возле чехла. — Это у тебя перед каждой встречей так или только после порванного поводка?

— После целого разговор обычно короче, — Гоша проверил застёжку папки и отставил термос. — Поэтому сегодня и разговариваю лично. Ты же хотел, чтобы я слушал.

В дверь постучали трижды. Вскинулся раньше Гоши; от резкого движения мокрая ткань натянулась на плечах, снова вспомнился мост. Закрытый дневник придержал на столе. Координаты под обложкой останутся скрыты от вошедшего. Гоша потянулся к замку, а я повернулся боком к входу, оставив себе обзор двери.

— Входите, — Гоша подошёл к двери и повернул ключ в замке.

Дверь открылась, впустив техника из службы эксплуатации. Молодой парень в сером комбинезоне держал инструмент и посмотрел на меня, потом на Гошу.

— Господин куратор, резервуар нужно сливать. Система фильтрации перегружена органическими остатками, смотреть на показатели страшно. — Техник упёр папку учёта в косяк и вытащил бланк для подписи.

Гоша кивнул.

— Сливайте. Но сначала проведите инспектора. Пусть осмотрит повреждения оборудования. — Гоша потянул папку к себе и проверил заголовок бланка.

— Эй, третью со стойки снимите до слива, — я положил ладонь на папку и остановил её у края стола. — Живая, до хрипа надрывается. Двое погибли. Не запиши четыре трупа ради удобства.

Техник сверил номера и вписал строку под моим пальцем. Гоша отвёл его руку от мокрой страницы. Пусть считают.

Техник вышел и задержался у двери с папкой учёта. Гоша вернулся к столу, схватил свою куртку, висевшую на спинке стула.

— Нам пора, Дима. Подвал — место сырое, вредное для здоровья. А нам нужны здоровые игроки. До обидного быстро здесь люди портятся. — Он надел куртку и придержал дверь локтем.

Мы вышли из служебной комнаты. Коридор был узким, стены покрыты конденсатом. Сева вслед за нами вышел из резервуарного зала и лёг у двери в тени, свернувшись клубком. Когда Гоша переступил через мокрый след, Сева поднял голову, и его жёлтые глаза нашли мои. Следил за мной, осторожно приподняв подбородок.

— Вожака зовут Сева, — сказал Гоша и нажал кнопку лифта. — Он выбрал тебя. Забирай. Мне нужен живой управляемый актив.

Он потянулся к обрубку у моей ладони и остановился, когда Сева приподнялся. Зверь распрямил передние лапы, и Гоша убрал пальцы от троса.

Остановился перед лифтом, заслонив Севу от Гоши.

— Он человек, — я приблизил ладонь к Севиному плечу и дождался, пока он перестанет пятиться. — Или был им.

— Был, есть, станет. Ах, как тебе хочется сохранить это слово. Реестр не создаёт жизнь, Дима. Реестр управляет её формой. Бери трос. Он твой трофей. И твоя ответственность. — Гоша отвёл ладонь от обрубка и снова нажал кнопку лифта.

Оставил обрезок на собственной стороне.

— На сутки под моё сопровождение. Время выдачи, номер ошейника и твоя подпись. Ох как дороги мне твои автографы. Завтра покажу состояние. Твой поводок он порвал. Посмотрим, пойдёт ли со мной сам. — Я преградил ему дорогу к лифту и указал на папку техника.

— Изволь. На сутки берёшь, на сутки и отвечаешь, — Гоша придержал папку техника за корешок и повернулся ко мне. — Порвёт кого-нибудь снаружи — звонить станут тебе. Эту часть тоже прочти, прежде чем подпишешь. Безмерно ценю сознательных добровольцев.

— Прочту всю. И срок впишем весь, — придвинулся к папке и наклонился ближе к свету. — Здесь он на людей по твоей команде шёл. Снаружи посмотрим, как будет рядом со мной. Твоя подпись подтвердит, откуда я его вывел. А то память у вас тут до смешного избирательная.

Остался ждать оформления. Гоша задержался у кнопки, вернулся к технику; только теперь тот раскрыл бланк. Палец поставил на срок и прочёл до конца: двадцать четыре часа от передачи. Срок до утренней смены позволил бы забрать нас обоих, пока я сплю; настоял на полных сутках. Левой подпись вышла корявая, зато напротив появилась Гошина. Когда техник принёс обычный поводок и отдал копию, посмотрел на Севу. Получилось вывести. Пока на сутки. Ух, сейчас бы ухватиться за Севин загривок и увести его отсюда, пока чернила сырые. От этой почти полученной улицы дурело в голове. До завтрашнего вечера узнаю, чем ему помочь, и с этим пойду торговаться о продлении.

Лифт приехал. Двери раскрылись, выпустив облако теплого воздуха из шахты. Гоша вошёл и нажал кнопку второго этажа. Последовал за ним, оставив Севе место возле себя.

Гул мотора забрал голоса из коридора. В руке оставался тёплый обрезок троса; подхватил его ближе к середине, перевернул горячим концом от пальцев. Рядом живой Сева, в документе сутки. Сейчас Гоша ещё может спросить, ради чего я его вывожу. Теперь отвечать придётся за себя и за того, кто стоит рядом.

— Почему ты не убил его? — спросил Гоша и повернулся к отражению Севы в грузовой двери. — Севу. Ты мог. У тебя был шанс.

По металлу ползло тусклое отражение ошейника.

В зеркале лифта я встретил собственный взгляд и нестерпимо захотел потереть лицо. Удержал руки внизу: обожжённой ладонью только размажу грязь, правую бережёт фиксатор. Перевёл глаза на Гошу слева. Стоит ровно, будто только что закончил обычный приём посетителей. До чего же бесило это сытое спокойствие. Пусть дождётся ответа.

— Потому что мертвые не говорят, — я перехватил обычный поводок и опустил свободную петлю к бедру. — А мне позарез нужно, чтобы он жил. Хотя бы для того, чтобы я помнил, за что плачу. Очень уж ты ловко выставляешь счета.

Выдержал Гошино хмыканье, сохраняя петлю у бедра. Ярлык идеалиста оставлю ему: этим словом ему удобнее называть человека рядом. Подождал, пока договорит сам.

— Идеализм. Ох, дорогущая валюта. Надеюсь, ты сможешь её потратить. — Он заглянул в копию расписки у меня в руке и отступил к стенке кабины.

На втором этаже я шагнул из лифта и прищурился от света. Сухо, пахнет дезинфекцией и кофе. Люди в халатах и форме обходили нас, спешили по своему делу; я отступил перед одним, оставив Севе место у стены. После подвала даже это хотелось проверить: идём здесь оба, и люди расступаются, увидев документ в моей руке.

— Иди домой, Дима, — сказал Гоша и указал на выходную лестницу. — Отдыхай. Ужасно рад, что на сегодня мы закончили. Завтра будет новый день. Новый рейд. Новые ошибки в графиках.

Гоша вышел первым и придержал дверь, пока я убирал документ.

Кивнув, повернул к выходной лестнице. Шаги Гоши некоторое время слышались за спиной; на повороте мучительно хотелось взглянуть, куда он пошёл, но Сева уже шагал рядом. Сверился с ним, оставил ремню слабину. Гоша свернул в другую сторону. Вот теперь можно дойти до выхода, глядя на лестницу перед собой, даже когда за спиной хлопнет дверь. Его подпись на расписке уже есть. До завтра за Севу отвечаю я.

Снаружи сперва вдохнул слишком глубоко, поперхнулся выхлопом. Машины проносились мимо тусклых фонарей. Задержался у двери, пропуская прохожих и привыкая к улице после подвала. Переждал, пока перестало драть горло. Бензин вместо резервуарной сырости — сейчас и это устраивало. Господи, обычная дорога, люди едут домой. Как же хорошо было стоять среди них после подвальной воды. Можно звонить своим и говорить всё, что захочу.

У наружной двери остановился и сверил часы с телефоном. Копию временного сопровождения техник отдал ещё у лифта в подвале; теперь записал время выдачи в дневнике и убрал бланк к документам. Тёплый обрезок завернул в полу куртки, обычный поводок оставил свободной петлёй на запястье. Суточный срок уже шёл.

На телефоне горели пропущенные звонки от Пети и Кати. Ответил сразу: вышел, жив, пику сейчас заберу. Катя стояла у технического поста и молчала в трубку три секунды. Потом выдохнула. Мы условились встретиться у машины.

Условия моей сделки теперь лежали в дневнике: вместо службы у Гоши получил канал и живого подопечного на сутки. Отдал один проверочный адрес, который и в голове, и в дневнике остался тем же. Теперь требовалось убедиться, что канал работает. Что ложный пакет купит мне время у К-9.

Но прежде всего, мне нужно было проверить своё тело. Левая ладонь горела от проводника. Правая ныла в фиксаторе, пальцы дрожали от напряжения. Разогнул их перед собой. Под ногтями темнела земля, в кожу въелась ржавчина. Проклятый поводок, до чего же хотелось разломать и оставшийся обрубок.

Вспомнил своё «Твой инструмент течёт». На столе остался чужой операторский договор. Со мной вышел обрубок чужого управления. Ха, проверять меня спустил, а чай наливал уже после сломанного поводка. Чертовски приятно было помнить эту последовательность.

Течёт, ещё как течёт. Сегодня Гоше пришлось смотреть на это снизу.

Спустился к входу, показал ключ от шкафчика, забрал пику. Проверил все три секции и чехол. У приёмной горловины сохранился прежний рисунок царапин. Охранник сверил номер и забрал ключ. Цепь вернулась в тот же чехол. Одноканальный приёмник с наушником вернул на пост, откуда его получил. Убрал чехол в багажник своей машины, отводя Севин поводок от замка. Он сел на заднее сиденье боком, как человек, которому мало места. Катя подошла и замерла у открытой двери.

— Чур, пассажиру не удивляйся, — я вынул расписку и развернул перед ней, оставив Севу на сиденье.

Катя дочитала до подписи Штерного и заглянула мимо меня в салон. Сева чуть отодвинулся к спинке.

— Он понимает, что мы говорим? Мне ужасно совестно спрашивать при нём. — Она остановилась у двери и убрала сумку с прохода. — Можно я сяду спереди? Я к тебе, не к нему. Пусть видит.

— Садись, пожалуйста. Только резко к нему не тянись, он от чужой руки страшно дёргается, — опустил расписку и отступил, освобождая ей дверь. — В подвале сам выбрался со мной. Пока только это могу сказать наверняка.

— Ой, а это он тебе сделал? — Катя посмотрела на левую и задержала сумку у колена.

— Проводник. Его поводок, — развернул обожжённую сторону к свету и тут же прикрыл обратно. — У Гриши промоем. Печёт зверски, дай только забраться.

Она прочла срок, посмотрела на ожог левой ладони и села рядом со мной. Петя получил время вокзальной передачи и просьбу встретить нас по условленному плану.

Севе нужно было найти полное имя, которое носил человек, прежде чем Реестр переплавил его в зверя.

В дневнике ещё предстояло соединить «стойку левши» с настоящим именем.

Сел за руль, завёл двигатель и задержался у обочины. В зеркало проверил, как устроился Сева: дверь закрыта, обычный поводок лежит свободно. Катя рядом. До Гриши довезу обоих сам. И только когда включил поворотник, догнал, насколько иначе закончился этот вечер. Гоша остался ждать пакета. После моего отказа от службы он всё-таки открыл окно для данных. От этой мысли захотелось улыбнуться; я позволил себе, глядя на дорогу. Здорово же выкрутился, аж мокрая рубашка под курткой перестала так бесить.

Радоваться можно, считать канал проверенным — рано. Эй, попридержи восторг: слишком уж сладко получилось, уже тянет поверить обещанию. Адрес на бумаге у меня, Гошина группа пока только собирается его проверить. Везу капсулу сам и после передачи посмотрю на К-9. Результат покажут снятые посты.

Включил радио и поймал тихую музыку. На неё было легче вести машину, чем на собственные мысли о резервуаре. Но на ближайшем светофоре снова посмотрел в зеркало на Севу. Везу одного, а другие остались там, под номерами, и просто доехать сейчас домой означало бы всё-таки оставить их там. Сколько ещё поводков натянуты. По зеркалу я заметил, что Сева повернулся к динамику. Тихо дышит, прислушиваясь к мелодии. Убавил звук почти до шёпота и снова проверил его глаза. Оставлю ту громкость, при которой он спокойно сидит.

И сколько из них я смогу перерезать.

Включил передачу и влился в ночной поток.

Гриша открыл дверь подсобки и тут же придержал её плечом. Смотрел мимо меня, вниз, на Севу. Из комнаты тянуло паяльной кислотой; за Гришиной спиной светилась лампа над разобранной жестянкой.

— Ты за капсулой пришёл или уже выселять меня? Дим, подожди у порога. Я сейчас эту штуку с пола уберу, он лапой наступит.

Он поднял моток провода, забросил под верстак и только потом освободил проход. Сева вошёл следом за мной, пригибая голову под дверным косяком. Гриша попятился к табурету. Катя осталась у двери, пока мы устраивались между верстаком и стеной.

— Зовут Сева. Из подвала Штерного. На сутки вывел под расписку, — положил документ под лампу и отпустил поводок посвободнее. — Нам бы до вокзала добраться так, чтобы на него никто с петлёй не кинулся. Чертовски надоело за сегодня смотреть на поводки. Найдёшь ремни? На морде закрепить, чтоб видно было издалека.

— Издалека его и так прекрасно видно, — Гриша наклонился к расписке, прочёл подпись и поднял голову. — Охренеть. Взял у Штерного на сутки... Ты хоть спросил, чем кормить?

— Спросить ещё успеем. Только, ради бога, посвободнее. Ему этой тесноты уже по горло. Пока сделай, чтобы мог рот открыть и дышать. Затягивать наглухо я тебе не дам.

Сева повернул голову на мой голос. При таком повороте стали видны ободранная шея и ошейник. Гриша досмотрел, потёр переносицу и полез в ящик под верстаком.

— Да уж вижу. Тут затянешь, ещё и тебя в расписку допишут. Смена рамы у меня есть, ремни подберём. Ты его возле себя посади, а то мне жутко неловко примерку начинать: куда ни подойду, всюду зубы.

Присел возле Севы, положил поводок поперёк колена. Он следил за ящиком, из которого Гриша вытаскивал кожу и стальную рамку. Когда металл звякнул о пряжку, Сева дёрнулся всем плечом. Левой удержал ремень и сразу ослабил хватку: ладонь обожгло до локтя. Ну вот, ещё и собственным рывком его напугал.

Катя присела с другой стороны, оставив между собой и Севой мой ботинок.

— Гриш, сначала сюда положи. Мне невыносимо больно смотреть, как он от тебя шарахается. Он на железку смотрит. Пусть хотя бы увидит, с чем ты к нему лезешь. Ты сам ему страшнее этой рамки, всё время заходишь сбоку.

Гриша застыл с ремнями, потом опустил их возле моего колена. Сева наклонился, втянул воздух. Приподнял голову, опять взглянул на меня. Протянул рамку на открытой левой, терпя, как металл давит на ожог.

— Погляди, Сева. Мне до чёртиков стыдно тебе это надевать, но с этим выйдем к людям. Гриша застегнёт сзади, я здесь посижу. Давай попробуем, а если жмёт, сразу снимем.

Рамка прошла над зубами, кожаная полоса легла под челюсть. Сева подался вслед за моей кистью, позволяя Грише протянуть ремень за затылком. Катя отвела свисавший конец от ошейника. Пряжка щёлкнула, и Сева прижал подбородок к груди. Сталь вдавилась в кожу под нижней губой.

Глава 2

— Стоп, сними. Он голову опустить не может, — я придержал рамку снаружи и повернул к Грише. — Вот здесь упирается. Видишь, как губу подняло?

— Вижу, отпусти железку. Господи, тебе же адски больно её держать. Я перехвачу.

Гриша забрал рамку и распустил ремень. Сева выдохнул мне в колено; горячий воздух прошёл даже сквозь джинсы. Пришлось пересесть, развернув колени к выходу. После этого выдоха ужасно хотелось и самому растянуть ворот, впустить воздух.

Мастер переставил крепление на ремне, подал нижнюю полосу дальше вперёд. Примерял уже сбоку, оставаясь у Севы на виду. Когда наклонился затягивать, Сева следил за его лицом, и Гриша заговорил тише:

— Ну, вот так. Теперь подбородком к Диме. Молодец, ещё немного. Ох, если мне когда-нибудь такое понадобится, ты хоть на старые ремни не скупись, Пырьев. Новые кожу сдерут.

— На тебя ошейника хватит. Будешь на прохожих ворчать, они и сами разойдутся. Прямо до безобразия приятно будет вести.

— За ошейник отдельно возьму. У меня шея дорогая, с головой в комплекте.

Катя фыркнула и закрыла рот тыльной стороной кисти. Сева перевёл взгляд на неё. Подождали, пока снова опустит подбородок. На этот раз рамка осталась свободной у губы. Он открыл пасть, облизнулся и задышал, выпуская воздух между прутьями. Гриша проверил крепление, просунув под ремень два пальца, и отступил к верстаку.

— Ух, село. Вся моя профессиональная гордость сейчас у него под челюстью. Зевнуть может, скинуть сразу будет трудно. А что писать на бирке? За такого пассажира нас на первом же перекрёстке спросят.

— Собака-компаньон. Инвалид. Не трогать, — развернул расписку к свету и подтянул к себе. — Слова покрупнее. Бумагу из отдела покажу, если потребуют. А от него пусть держатся подальше.

— С собакой ты, конечно, загнул, — Гриша вытащил заготовку бирки и развернул к свету. — Ладно, занимаюсь легализацией биомассы. У меня станок для метки скота, ему всё равно, кого позорить.

— Гриш, человека, — Катя перестала улыбаться и посмотрела на Севу. — Хоть при нём давай по имени. Жутко слушать, как ты его в вещи записал.

Гриша задержал заготовку над станком. Посмотрел на Севу, который сидел у моего колена и ждал.

— Прости, Сева. Треплюсь по привычке. Совсем дурная, согласен. Сейчас сделаю, погуляете с человеческим комфортом. Насколько тут вообще получается.

Он выбил печати, закрепил бирку на ошейнике и повернул надпись наружу. Отступил, разглядывая свою работу от двери. Катя тоже поднялась: с этого места слова читались целиком. Потянулся к табурету, чтобы встать, и Сева поднялся следом. Едва опёрся левой о сиденье, под кожей полыхнуло. Пришлось остаться на корточках.

— А теперь вторую лапу на стол, — Гриша подвинул ко мне табурет, вытащил аптечный ящик. — Дим, серьёзно. Ты сейчас со своей рукой хуже него управляешься. Катя, придержи воду, пожалуйста.

Пересел на табурет и, пока Катя открывала флакон, положил предплечье на сложенную ткань. Ожог пересекал ладонь там, где держал проводник. Попробовал разогнуть кисть целиком и остановился на середине. Вот же дрянь, до самого мизинца тянет.

— Сжимать пока можешь? — Гриша подставил под кисть пустую миску и забрал у Кати воду. — Сильно не надо, только скажи.

— Могу. Разгибать хуже, мерзость ещё та. Промой, дальше я сам.

— Дальше сам у тебя уже получилось. Правую в фиксатор загнали, за левую принялся. Мне до печёнок осточертело смотреть, как ты себя расходуешь. Посиди уж, дай человеку бинт размотать.

Вода ударила по коже, я вцепился пятками в пол. Сева шагнул к табурету. Катя удержала аптечный ящик на верстаке и отодвинулась, пропуская его ко мне. Он ткнулся носом в рукав возле локтя.

— Тише, всё хорошо. Это мне помогают, — повернул к нему голову и дождался, пока перестанет толкать локоть. — Сиди рядом, пожалуйста. Сейчас закончим и пойдём.

Гриша промыл ожог, промокнул мокрую кожу. Подал бинт Кате, пока укладывал лёгкую повязку. Она разматывала с катушки столько, сколько он просил; я смотрел на их работу, пережидая зуд. Руки чесались обе, а почесать хотя бы одну было решительно нечем. Тьфу, хоть зубами хватай.

— Поводок на запястье, петлю свободно, — Гриша закончил перевязку и помог протянуть ремень выше бинта. — Сожмёшь тут, сам же потом отдирать будешь. От нагрузки ожог береги. На двери нажми плечом, если приспичит, а лучше попроси кого-нибудь.

Катя убрала воду в аптечный ящик и протянула ко мне пустую ладонь.

— Дальше поведу я. А ты сиди и командуй, это у тебя даже с двумя замотанными руками чудесно получается.

— Ещё и бесплатно, заметь, — достал ключи от машины и положил ей в ладонь. — Ладно, веди. Мне до вокзала нужно бумагу дописать.

Гриша придвинул под лампу капсулу. Внутри жестянка была промазана воском; крышка шла по резьбе с тугим последним поворотом. Он вынул сухой пробный клочок, раскрыл передо мной. Потом закрыл пустую банку, опустил в миску с чистой водой и прижал ко дну. Всплывающий металл стукнул по его ногтю.