Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

— Держите крепко! Не отпускайте! — протолкнул древко глубже в их ременные петли, оставил ладонь на замке секции.

Оттолкнулся вбок, к видимой насечке противоположной акумы. Если смотреть на шипы, получалось, что прыгаю вниз; смотрел на камень, куда должны прийти ноги. В полёте меня развернуло, и пришлось подтянуть колени, чтобы попасть подошвами в насечку, а голову отвести от камня.

Ударился подошвами об акуму, согнулся от толчка в поясницу. На короткой паузе ремень обвис; успел провести его вокруг насечки и застегнуть пряжку. Потом пояс натянулся, прижал живот к камню. На другом конце связки сержант придержал пику у опоры, Костя подобрал свободную петлю. Проверил пряжку левой, потянул её к себе и отпустил камень: пояс держал.

Матка задержала переднюю лапу над шипом. Ждала гула — видел эту задержку на двух предыдущих шагах. Наш следующий рывок пришёлся раньше её шага; матка повернула хвост к сержантовой опоре, однако меня уносило в сторону.

Толкнулся обеими ногами, и меня вынесло по дуге. Костя выбирал ремень раньше гула, Григорий подхватывал слабину: их рывок пришёл в пояс, натёртый край впился под рёбра. Левую я мог оставить на древке, следя за ближним замком. Меня вынесло на обратную дугу до того, как матка успела переставить лапу. Она целилась туда, где мы висели при прошлом перевороте.

От её визга свело челюсть, пришлось разжать зубы.

Пика задрожала в ременных петлях. Левой проверил ближайший замок: держит. От металла в ладони зудело, зато комель сидел у сержантовой опоры.

Хвост матки метнулся к нашей прежней опоре. Камень брызнул из-под жала; нас вынесло на обратную дугу.

— Ещё! — толкнулся носком от насечки и ушёл по дуге раньше гула. — Качайте сильнее!

Григорий орал на Костю: тот выбирал ремень слишком медленно. Всех четверых перевернуло посреди дуги; шипы мелькнули перед лицом, потом у подошв. Меня мутило до рвоты, насечка раздваивалась. Пришлось смотреть на ближайшую пряжку и ловить упор ногой, как на мокрых жердях в старых рейдах. Пока подошва находила камень, у меня хватало разгона на обратную дугу.

Матка потянула лапу вслед за нами и застыла: мы возвращались. При следующем перевороте она выдернула её слишком рано, скользнула брюхом по шипам. Хвост ударил по пустому месту под моими ботинками. Оттолкнулся снова, сбивая её следующий шаг.

И тут одна из акум, та, на которой висел Лёха, затрещала.

От Лёхиной опоры откололась серая пластина. Он попытался перехватить ремень выше, однако трещина ползла за петлёй. Мы раскачивали колонны вместе с собой; та, на которой держался Лёха, начала уступать. От нового рывка из-под его ладони высыпалась крошка.

Колонна накренилась, натягивая ремень у Лёхиного пояса.

Лёха вскрикнул и разжал пальцы, скользнувшие по корке.

Лёху понесло к шипам. Недавно они торчали над нами; теперь он падал на них спиной, рация болталась возле головы. Ремень вытянулся за ним, зацепился краем за корку и соскользнул.

— Лёха! — заорал Григорий и бросил свободный конец ремня ему вслед.

Повернулся к Лёхе вместе с пикой; выбирать красивый хват было поздно.

Вспомнил паузу последнего переворота, увидел направление ремня Лёхи и выбрал опору под рычаг. Через секунду шипы станут для него полом — тянуть нужно сейчас.

Закрепил свой пояс на насечке и высвободил пику из передней петли. Григорий прижал комель к своей опоре, пока Костя удерживал страховочный ремень. Подал остриё к спинной пластине Лёхи — чтобы подцепить лямку разгрузки.

Наконечник скользнул по броне и зашёл под плечевую лямку разгрузки. Коротким поворотом я прижал её к боковой грани наконечника, подальше от режущей кромки.

Вес Лёхи дёрнул древко вниз; упёрся ногой в насечку.

Следом за гулом бетон потянуло в другую сторону.

Шипы уходили наверх. Лёха, зацепленный пикой, летел вместе с ними. Если цикл завершится, его раздавит о камни, которые станут для него твёрдым основанием.

До завершения цикла оставались секунды. За них требовалось вытащить Лёху.

Уложил середину древка на насечку акумы и навалился на короткое плечо корпусом. Правым локтем в шине прижал угол, ногами толкнул. Первый полный упор из трёх; под жёсткой шиной сразу прострелило до пальцев.

Григорий налёг на комель, Костя тянул ремень Лёхи. Рычаг лежал на двух акумах; мой правый локоть немел, но основную тяжесть принимали пояса и опоры.

Лёха бился в воздухе, цепляясь за древко руками.

— Тяните! — посадил рычаг ниже на выступе и подал Косте свободный конец ремня. — На счет! Раз! Два!

Мир качнулся. Шипы прошли в миллиметре от лица Лёхи.

— Три! — выпрямил ноги и довёл рычаг до края насечки; Григорий навалился на комель.

Мы вытянули его обратно на плоскость акум.

Лёха рухнул грудью на камень, кашлянул, цепляясь ногтями за корку. У шипов он молчал; теперь хрипел так, что слышно было сквозь гул. Придержал его плечевую лямку, пока Григорий заводил поясную петлю обратно.

— Фух. Дыши. Ух, как же хорошо, что кашляешь, — сержант придержал его затылок, повернул лицо к свободному месту на колонне. — Вдохнул? Ещё.

Лёха втянул воздух, выругался и попробовал сесть. Нормально. Ругайся, только ремень больше не отпускай. Пока он мог отвечать, у нас оставалась связка из четверых.

Пока мы вытаскивали Лёху, матка поджала передние лапы. В щелях её панциря вспыхнул свет, задняя пара распёрла шипы. Такой упор я видел перед броском: она собиралась перелететь к нам сразу через обе акумы. С ремнями на поясах увернуться от всей туши мы бы не успели.

Нужно было сбить ей этот бросок, пока мы висели на ремнях.

Глава 5

Лёха ударил пряжкой о камень. Матка повернулась на стук, подняла лапу, хотя разворот запаздывал.

— Она, зараза, слушает нас, — указал сержанту на поднятую лапу и подставил левую под древко. — Она реагирует на наш шум.

Вот чем можно перебить гул: дать ей другой такт.

Лёха подал мне пику. Взял её за середину и ударил комлем по ближайшей акуме.

От удара камень загудел у меня под подошвами.

Звук пошёл по камням, от стены вернулось запоздалое эхо.

Матка дёрнула поднятой лапой, поставила её мимо шипа.

Два следующих удара сделал быстрее, чем от стены успел вернуться первый.

Повторно стукнул комлем. Левой отводил древко на ладонь от корки и возвращал в прежнюю вмятину; дальше размахиваться было опасно, ремень полз по насечке. Носком придержал петлю. Правый локоть после упора ныл так, что даже к груди его подтянуть удалось только на выдохе.

Под комлем крошилась корка. Гул шёл своим порядком, зато матка отзывалась на каждый стук раньше него. Дожидался, пока она переносила вес на переднюю лапу, и ударял по той же опоре. Тварь торопилась переставить заднюю. Лёха распластался возле моей петли, придерживая её пальцами: от наших ударов камень дрожал и под нами.

После второго удара матка переставила переднюю лапу раньше гула. На третьем дёрнулась задняя. Брюхо повело в сторону; тварь скребла по шипам, пытаясь найти прежний упор. Цепляясь ботинками за насечку, я стукнул повторно — в ту паузу, когда она собиралась выправиться.

— Ещё! — отвёл комель и ударил в прежнюю вмятину на опоре.

Трижды попал в углубление на корке, подстраиваясь под запаздывающую лапу.

Стук бил в висок, приходилось моргать после каждого удара. Проследил за задней конечностью, отсчитал её движение и опустил комель. Лёха пригнул голову, когда осыпалась корка, но петлю придерживал. Пока он держал её у насечки, я мог бить и смотреть на тварь.

Матка завыла, согнулась над каменными иглами. Передняя лапа скребла на месте, задняя висела, подёргиваясь; следующее движение она пропустила. Стукнул повторно и повернул голову, пока брюхо твари закрывало меньше стены.

За ней обнаружилась лестница.

На противоположной стене ступени поднимались за край шипастого леса. Провёл остриём вдоль стены, показал сержанту первую площадку. Если доберёмся, там можно встать ногами, освободить ремни и подняться к третьему ярусу.

Но перед ней лежал кабель. Толстый, черный, пульсирующий синим светом. Телепорт-якорь.

От кабеля шёл гул зарядки. Снаружи такую линию не включить: у лебёдки должен сидеть расчёт. Значит, верхушка «Авроры» добралась до третьего яруса и готовила выход себе. Им оставалось зарядить якорь; нам — успеть к ним, пока здесь уцелели ступени.

Матка начала восстанавливать ритм. Она слышала мой метроном и училась ему. При следующем кувырке она пойдёт в прежнем такте. Старый приём выиграл нам время до лестницы; его и надо использовать.

— Бежим! — освободил свой ремень, перекинул петлю к следующей насечке и показал лестницу.

Григорий схватил Лёху за шкирку. Костя поднялся, пошатываясь.

Толкнулся к следующей акуме. Григорий отправил Лёху вслед за мной, Костя замыкал, освобождая петлю с прежней насечки. По колоннам добрались до края у стены. Последний разворот ударил по поясу; прижал язык к нёбу, чтобы не прикусить, и потянул ремень к выступу.

Позади со скрежетом оторвались от камня все лапы матки.

Туша перекрыла свет над краем. Мы ушли с верхней насечки: висели ниже, на петлях и выступах у стены. Прижал правую в шине к груди, левой подтягивал себя по ремню. Григорий снизу толкнул Лёху коленом, помогая перевалиться за край.

Матка врезалась в шипы над освободившейся опорой. Кислота брызнула на камень; отдёрнул ботинок из-под струи и перенёс вес на первую ступень. Григорий подтянулся следом, заслонив нас щитом. До лестницы добрались все четверо.

С первой ступени вскарабкался на площадку, подтягивая себя левой по ремню и отталкиваясь от выступов. Под подошвами теперь был камень, который держал мой вес. Правую прижимал шиной к груди; дотянувшись до верхнего края, перевалился через него боком, чтобы фиксатор не зацепился.

Наверху, на площадке третьего яруса, лежал кабель якоря. Он уходил в темноту зала, откуда доносился гул зарядки.

Пересчитал бойцов: трое. Можно было опустить оружие и перевести дыхание.

Григорий сидел на ступеньке и смотрел на свои руки. Костю выворачивало у стены, а Лёха лежал, раскинув ноги поперёк мокрого камня; пришлось перешагнуть его ботинок.

— Ты вытащил его, — Григорий взял Лёху за ремень и усадил выше мокрой ступени. — До сих пор понять не могу, как успел лямку зацепить. Лёха, ты хоть рот открой. Поругайся, что ли. Мне твой мат сейчас милее музыки. Уф, чертовски милее. Пройдись матом, я разрешаю. А то лежишь, а у меня перед глазами всё ещё твоя спина над шипами. До жути боюсь, что ты уже отвечать перестал.

Лёха упёрся затылком в стену, по его забралу потекла вода.

— Так надо, — подхватил Лёхину разгрузку и перетащил на сухой выступ. Голос был хриплым. — Сядь к стене. Ремень тебе Григорий поправляет, дай добраться до пряжки. Ну, спокойно, он сейчас ослабит. Блин, у меня самого от твоего ремня живот страшно ноет, хотя тянуло тебя.

— Да доберётся он, — Лёха отодвинул локоть и сплюнул на мокрую ступень. — Командир, ты её сейчас вместе со мной затянешь. Ох, рёбра сейчас треснут... Живые, сука, болят! Пырьев, а ты... спасибо. От души. Второй раз уже ловишь. А я тебе у входа ещё копьё выставлял, блядь. Эх, до омерзения стыдно теперь. Ты мне комель суёшь, а я тебе остриём в грудь. Очень паршиво вышло, Пырьев.

— Зачем? Да мне до тошноты стыдно спрашивать, а всё равно: зачем? — Костя вытер рот, придержал падающий на колено автомат. — Мы враги. У щитов стояли, тебя задерживали. Ты мог до лестницы уйти, пока матка нами занималась. Мы бы даже за тобой смотреть перестали. Уф, я там от страха язык проглотил. А ты уже ремень цепляешь. До жути быстро решил, Пырьев. Мне вот ещё на лестнице страшно.

Посмотрел на них. «Аврора» списала их в расход ради своего побега. А я только что сам поставил Лёху на треснувшую опору, рассчитывая выжить за счёт их ремней и щитов.

— Потому что мёртвые не полезут дальше, — поправил ремень рации на Лёхиной груди и открыл наружный канал. — А мне нужны глаза. Сержант за тобой вернулся бы, ты сам слышал. И остались бы вы все у той акумы. Ну и тяжело было бы одному, ясно? Мне чертовски нужны живые люди рядом. Эх, до чего же вы въедливые. Давай лучше поднимай автомат. Нам ещё к вашим начальникам.

— Я за тобой прыгнул, потому что живой ты мне был нужнее, чем мёртвый, — Григорий усмехнулся, расправляя Лёхину разгрузку. — Считай, арифметика. Хреновая, но арифметика. Ха, объяснил так объяснил. Только, Лёха, я до усрачки испугался, когда тебя понесло. Очень ловкий у нас расчёт: сперва прыгаешь, а потом сидишь и слушаешь, как дышит тот, за кем прыгнул.

— Да хватит вам арифметику разводить! Хреновые из меня глаза, если честно, — Костя поднял оружие с колена, но не встал. — Я на шипы смотрел, пока ты нам дорогу показывал. Что я тебе высмотрю такого, чего ты сам не видишь? Ты давай без этой арифметики. Живые тоже не дурачки. Ты нас как снаряжение посчитал, я слышал. Только снаряжение не решает, прыгать ему за чужим или нет. Мы сами прыгали, Пырьев. Запиши себе это как есть. Эх, мне сейчас чертовски важно, чтобы ты услышал. Я страшно боялся — и всё равно прыгнул. Ты уж это моё решение мне оставь.

— Записал. И то, что ваши ремни меня держали, тоже. Ух, как же крепко вы меня держали. Без вас остался бы у матки. — Приподнял пику со ступени, освобождая Косте место встать. — Ну, Костя, услышал я тебя. Как есть, без поправок. Дьявольски упрямый ты человек. Так что спасибо. Всем троим. Я чертовски рад, что вы сейчас здесь. Даже если спорить будете до самого люка.

— Ну их к чёрту. Бывшим, — Костя вытер ладонь о штанину и поднялся со ступени. — После такого пусть сами себе проход караулят.

— Это им вслух скажешь. Как доберёмся, — перехватил пику ближе к комлю.

Бойцы Григория оставались на площадке, за их спинами гуло проходил следующий переворот. Внизу он называл меня расходником; сейчас собирался назвать сумасшедшим. Такой разговор мне нравился куда больше. Чтобы ругаться, ему потребовалось остаться живым.

— Ты сумасшедший, Пырьев. Ух, до сих пор трясёт от твоих прыжков. Очень прошу, хоть на лестнице побудь нормальным человеком. — Григорий затянул Лёхин плечевой ремень, прижал рацию к креплению: из него прорывался общий канал.

— Ага, возможно. Ужасно приятно слышать это от человека, который прыгнул следом. — Дал ему край перевязочного пакета, сам затянул петлю пики. — Только теперь у тебя на одного сумасшедшего больше. Смотри, чтоб строй не портил. Ха, заметь: следом. За сумасшедшим.

— Строй ты уже испортил, — Григорий убрал остаток пакета и задвинул Лёхину рацию в крепление. — У меня бойцы за расходником прыгать научились. Объяснять им потом замучаешься. Эх, и я чертовски рад, что научились. Вот сам себе сейчас до безобразия плохой командир: надо ругаться, а хочется обнять обоих. Тебе и объяснять потом, ты начал.

Поднялся, упираясь комлем в ступень. Левая дрожала от напряжения, поэтому поправил ладонь на сухом участке древка. Из зала доносилась ругань, и один голос я узнал сразу: Виктор. Его топы стучали ящиками возле гудящей лебёдки. Внизу мы едва удержались на ремнях; эти грузили свой выход.

У лебёдки оставался тот самый привод, от которого тянулся кабель мимо закрытой камеры.

У нижней двери кабель перетёрли о порог, оплётка распушилась. Из-за створки кричали, просили открыть; у лебёдки продолжали двигать ящики. Значит, на отправную плиту раньше людей шёл груз. Прислушался к одному из голосов за дверью: звал мать. В первой линии такой крик я тоже слышал, и закончился он в закрытой камере. Здесь оставалось время добраться до замка, пока они грузили ящики. Сначала следовало заставить Виктора отойти от привода. Пока он стоял у лебёдки, подобраться к запертой камере могли только его люди.

— Идём, — поднял пику над кабелем, подцепил его верхний виток и проверил свободную ступень. — Пока разлом не вспомнил, что мы здесь.

С площадки третьего яруса сошли в зал лебёдки. Григорий придержал бойцов у лестницы, а я двинулся от колонны к колонне, выбирая шаги под стук ящиков у якоря.

Под аварийной лампой даже кровь на рукаве выглядела серой. Шагнул с лестницы и остановился: бетонные плиты расходились уступами, одна торчала из стены вместе с обломанным поручнем. Разлом повернул её, а лампу оставил на прежнем месте. Пришлось смотреть под ноги, пробуя каждую плиту комлем.

Посреди зала стоял Виктор. Слышно было, как он ругается на кого-то у кабеля. Живой, сука. Я придержал пику, отведя древко от колонны.

До одури захотелось пустить пику в дело прямо сейчас. Пока он рядом. Пока всего несколько шагов. Из-за закрытой двери опять крикнули; я сжал древко до боли и дослушал. Сначала до них добраться.

Прижался к шлаковой колонне. Если Глеб подойдёт ещё на шаг, увидит мой ботинок; подтянул ногу, выглянул сбоку. Виктор стоял спиной ко мне, работал у старой шахтной лебёдки. На барабане закрепили кристаллы, к ним сходились провода. Оттуда жгут уходил к отправной плите; посмотрел, где их пустили под барабан, и задержался за колонной, чтобы проследить всю линию.

Трое топов гильдии «Авроры» суетились вокруг него, бегали, тащили кабели, ругались шёпотом. Глеб, главный логистик, тянул бухту под локтем. На плече у него разошлась форма, в прорехе темнело что-то бурое. Он поставил ящик, наступил на свободный провод и споткнулся. Матернулся уже громко, придерживая груз коленом. Эхо вернуло его последнее слово с другого конца зала — Глеб вздрогнул и обернулся туда.

Виктор выпрямился. Он повернулся боком к лампе; на выбритом до синевы подбородке проступила царапина. Даже здесь, в этом аду, он сохранял вид человека, который вот-вот подаст жалобу на качество воздуха. В руке он держал планшет, экран которого светился тусклым зелёным светом. Под цифрами таймера бежали строки кода; Виктор перекрывал их пальцем, и с моего места можно было прочитать только окончание отсчёта. До схлопывания оставалось, может, меньше часа, но этот таймер считал зарядку их машины. Следил за кабелем: хотелось понять, куда они собираются вылезти, раньше, чем исчезнут.

За его ботинками шевельнулся кабель. Толстый, чёрный, оплетенный защитной сеткой, он тянулся от механизма к дальней стене зала, где зияла дыра, затянутая мерцающей плёнкой. Телепорт-якорь. Такие армейские якоря Реестр списал лет десять назад. Нестабильные, опасные — зато тонну груза выбросить наружу могли. Смотрел на ящики: расчёт явно знал их вес и оставлял место людям. Для отправки нужна частота приёма. Частоту можно купить; денег у тех, кто сейчас укладывался на плиту, хватало.

— Штерной. — Прикрыл губы воротником и произнёс имя едва слышно. Гоша всегда любил такие лазейки: вывести своих, пока весь город считает, что они сдохли вместе с предателями, а потом предъявить юридически чистые бумаги. Кабель вёл к выходу, который кто-то приготовил заранее.

Шагнул из-за колонны и наступил на крошку. Подошва хрустнула, Глеб перестал тянуть провод. Двое остальных повернулись вслед за ним. Виктор продолжал смотреть в планшет, однако палец над экраном задержал:

— О, у нас гости, — Виктор поднял палец над планшетом и повернулся к лестнице. — Глеб, проверь периметр. Если это крысы, топите их в коллекторе.

Глеб схватил со стола какой-то странный инструмент, похожий на паяльник с зубьями, и двинулся ко мне. Но я вышел на свет полностью. Перед этим сложил секции и завёл пику в чехол за спиной. Теперь поднял левую ладонь, правую в фиксаторе чуть отвёл от груди: пальцы раскрыты, ладони пустые. Глеб остановился возле кабеля; короткий комель у плеча он видел, задержался за ящиком.

— Виктор, — остановился в пяти шагах от лебёдки, ладони оставил над её кабелем. Мой голос прозвучал чужим, сухим. — Ты ошибаешься адресом. Здесь нет крыс. Есть только ты и твои гробы.

Виктор повернулся, держась за ящик свободной рукой. Посмотрел на лицо, задержался на фиксаторе правой. Вблизи я был грязнее, чем на пресс-конференции, и он поднёс планшет к лампе, разглядывая меня. Узнал только после того, как я шагнул через кабель.

— Пырьев? — он подвинул планшет под лампу, разглядывая меня поверх экрана. Он выговорил фамилию с вопросом, посмотрел за моё плечо. Наверняка ждал остальных: приготовился встречать мою группу, а увидел одного списанного D. Я остался на месте, позволяя ему пересчитать пустую лестницу. — Тот самый? Из «Гаражей»? Надо же, живучий какой. Я, честно говоря, рассчитывал на тебя в другом качестве — в графе потерь. У тебя привычка такая — всем мешать или только мне?

Графа потерь. Сказал мимоходом, а меня от ярости затошнило. Он даже голос повысить поленился. Хоть бы сбился, сука, хоть бы почуял, насколько мерзко это прозвучало. Остался на месте, дав ему договорить.

— Из того списка, где ты меня назначил расходником. Ах, вот теперь узнал? Безмерно польщён, — отвёл воротник и развернул к нему объектив нагрудного телефона. — Где ты меня списал в расход, а я вернулся. Список твой, кстати, кривой. Проверь фамилии.

— Не люблю сюрпризы, Пырьев, — Виктор опустил планшет, всё ещё поглядывая на лестницу. — Особенно от людей, которым хватило наглости прийти за объяснениями сюда. Тебя спасли — шёл бы домой. Или ждёшь, что я извинюсь? Ха, до чего же вы наглеете, стоит один раз спасти. Крайне неприятная привычка — возвращаться и учить тех, кто платит.

До зубовного скрежета знакомый тон: ещё и благодарности ждёт. За дверью звали мать; этот человек уже собирался домой. Нестерпимо хотелось дать ему послушать тот крик вплотную, ухом к запертой створке.

— Извиняйся, если умеешь. Я послушаю. Страшно любопытно, как у тебя это выходит. Только говори погромче, телефон у меня на груди. О, уже расхотелось? А я бы с огромным удовольствием сохранил. Ты исключительно ловко начал с «тебя спасли». Давай дальше, расскажи, кому я за это должен.

Виктор усмехнулся одним уголком рта: теперь узнал окончательно. Бросил планшет на ящик с инструментами и сделал шаг навстречу, вынуждая меня удержать место у кабеля. Охрана, четверо парней из зондеркоманды, которых он притащил сюда как личный щит, взяли меня в кольцо. Автоматы смотрели мне в грудь. Ближайший остановился сбоку от кабеля, второй перекрыл шаг к лестнице. Стволы держали на уровне жилета, у каждого оставался свой сектор. После боя с Хранителем здесь собрались уцелевшие из зондеркоманды. По их хвату было видно: ещё один приказ стрелять они выполнят прежде, чем я достану пику.

— Ты пришёл умереть, — Виктор наступил на край кабеля, перекрывая путь к лебёдке. Говорил вполголоса. Ботинком придавил оплётку и дождался, пока охранник займёт место за моим плечом.

Глава 6

— Я пришёл посмотреть, как ты будешь жить дальше, — указал на пульсирующую муфту и отступил от кабеля. — С этим якорем. Ты думаешь, он доведёт? Горизонт схлопывается снизу вверх, Виктор. Ты уже в трубе. Кабель натянут. Как только ты дёрнешь рубильник, тебя вывернет наизнанку ещё до того, как ты материализуешься на улице.

Виктор поставил второй ботинок рядом с первым, перестал приближаться. Муфта под ним дёрнулась, он посмотрел вниз. Я продолжал смотреть на него. Теперь, чтобы шагнуть ко мне, ему пришлось бы повернуться спиной к шипящей муфте; он отступил на полшага к планшету.

— Ты не разбираешься в инженерии, — Виктор прикрыл ногой муфту и подтянул планшет к глазам.

— Я разбираюсь в том, как умирают люди, — вытащил из дневника лист со вчерашними именами младшего состава и повернул к нему. — А ты в том, как их продают. Мы оба эксперты.

Виктор даже не взглянул на лист. Палец стучал по планшету.

— Эти люди подписали контракт добровольно. D-рангу платят за то, чтобы он стоял там, где его поставили. Твоя жалость этого не отменяет. Ах, тебе чрезвычайно хочется сделать вид, что договор появился уже после опасности. Они прекрасно видели, куда нанимаются. Ну уж извини, Пырьев, выбор у них был.

До тошноты гладко у него выходило. Хоть сейчас обратно к журналистам: объяснять матерям, насколько добровольно их дети остались под бетоном.

— А тебе платят за то, чтобы он вернулся. Или этот пункт ты им забыл прочитать? Досадно, да? Такой удобный контракт был, а тут, чёрт его дери, подписант приполз и требует исполнения. Ух, какой донельзя неудачный клиент тебе достался: читать умеет. И крайне недоволен услугой, представляешь?

— У меня совершенно нет времени на твои выступления, Пырьев. Есть один запуск. И я не отдам его мальчишкам из твоего списка под красивый жест. Ты хоть понимаешь, насколько чудовищно дорого нам обошёлся этот якорь? Чёрт, мне позарез нужен запуск сейчас, а ты устраиваешь до неприличия дешёвый спектакль.

— Тогда скажи это погромче. Что ты шепчешь? Тут свои, все с тобой до конца. Пусть знают, кому достанется место. Ну же, тебе ведь ужасно дорого обошёлся якорь. Люди-то куда дешевле, правда? Ну, объясни им, это крайне полезный разговор. Прямо ужасно жалко, что ты всё время ко мне поворачиваешься. Охрана ведь очень внимательно слушает.

Он поднял глаза от планшета.