Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

За его плечом стояла женщина со списком, он оттолкнул её локтем и снова заорал. Орал поверх имён, которые Женя вывел на табло. Похоже, подсадной. Такими Штерной любил портить чужую победу: толкни одного, пусть толпа ответит, а дальше уже можно вызывать власть «предотвращать массовые беспорядки». Смотрел на отведённые назад автоматы и ждал, который поднимут первым.

От бессилия хоть вой. Катя могла сейчас оглянуться, позвать меня — а я услышал бы всё до последнего слова и остался здесь, под колонной. Невыносимо было сидеть здесь и ждать чужого выстрела.

Из-за спин подхватили ещё двое. Женщина дёрнула ребёнка к себе, передний ряд отступил, и край гаражного щита стукнул соседний. Кто-то закричал о ребёнке, зажатом между щитами. Камера Жени качнулась вместе с рядом; куратор снова потянулся к телефону.

За полицейским кордоном резко просигналили.

Со стороны главной дороги прорвалась сквозь заграждение старенькая, обшарпанная «Газель», оклеенная наклейками местного телеканала. Машина остановилась прямо у ног провокатора. Двери распахнулись.

Оттуда выскочил маленький, круглый человечек с микрофоном на длинной палке. Лёва Ким. Когда-то он был скупщиком краденых ядер, циничным барыгой, который торговал чужими жизнями за процент. Теперь его канал смотрел почти весь город. Ким споткнулся о край бордюра, поймал равновесие, прижал микрофон к животу — и опять припустил. На моём маленьком экране его лицо расплылось от тряски камеры. Запыхался, дышит ртом, а зубы всё равно скалит: добрался до добычи.

Ай да Лёва. Из всех возможных подкреплений город прислал барыгу с микрофоном. Я до смешного обрадовался его запыхавшейся роже: вот кто умел прицепиться к человеку так, что тот сам просил полицию.

Он подбежал к толпе, наткнулся на провокатора, и вместо того чтобы ударить, сунул ему микрофон под нос.

— Гражданин! — Ким ухватил рукав серого и развернул к камере. — Гражданин, объясните публике! Почему вы кричите «предательница»? Вы лично знаете гражданку Воронцову? Вы были в её рейде? Где ваши доказательства? Не спешите, дослушаем. Вон сколько телефонов, всем хватит.

Серый сунул руку к плечу оператора и сразу отдёрнул: сосед направил на неё телефон. С другой стороны поднялись ещё два. Капюшон он натянул глубже, однако Лёва держал микрофон у самого рта, в объективе оставались рот и подбородок.

— Да... тьфу, да она продажная! Самая продажная! — серый отодвинул микрофон костяшками и натянул капюшон до подбородка.

— Продажная? — Лёва Ким сунул микрофон под капюшон и выждал ответ. — Кому, за сколько? Я по ценам специалист. Назовите сумму — скажу, дорого взяла или продешевила. О, замялись? Чудовищно обидно: такой уверенный человек, а покупателя вспомнить никак. Ну хоть валюту-то помните? Мне страшно любопытно.

— Отвали ты со своей камерой! Я людям говорю! Совсем уже охренел, что ли? Тьфу, пристал как банный лист. Очень мне надо тебе отчёт давать! Эй, убери, до чёртиков достал!

— Так камера людям и передаёт. Ага, ужасно неудобное изобретение. Сейчас вас ещё и дома услышат. Только сумму назовите, а то дома тоже спросят. Ох, прелестно: я только сумму успел спросить, а вы уже страшно сердиты на зрителей. Им ведь крайне важно знать, кому верить. Дадим людям разобраться, м-м?

Серый отвёл глаза; Лёва наклонился к своему объективу и заговорил поверх толпы, перекрывая собственное сопение.

— Друзья! Наш источник говорит, что гражданка Воронцова продажна. Покупателя назвать затрудняется, сумму тоже. Зато громкости хватает на двоих. Давайте второму дадим слово! Мы знаем, что именно эти люди вытащили из «Гаражей» нашего соседа, дядю Витю! Дядя Витя, вы здесь?

Дядя Витя протиснулся между двумя щитами. Очки съехали на кончик носа, обе руки заняла тяжёлая створка, а вокруг уже подхватывали его имя.

— Эге-гей, здесь! — дядя Витя поднял гаражный щит, показал себя над плечами соседей. — И я говорю: молчи, суслик драный, а то по зубам получишь!

Под колонной прыснул в воротник, сразу закашлялся пылью. До слёз хорошо было услышать эту гаражную дурь. Дядя Витя добрался сюда со своей створкой; попробуй теперь увези его по приказу.

Рядом с дядей Витей согнулся от смеха мужчина с гаражной створкой. Щит заскрёб по асфальту; сосед поддержал его и тоже заржал. Серый пятился, оглядываясь через плечо, — там уже подняли телефоны. Лёва протиснулся к Кате, оператор развернул камеру вслед за ним.

— Внимание! Прямое включение! Мы даём слово гражданке Воронцовой! Десять минут эфира! Без цензуры! Без гильдейских фильтров! Только правда! — Ким перебил хохот и поднёс микрофон к её губам.

Катя поймала его взгляд поверх микрофона. Ким подмигнул, промахнулся ногой мимо бордюра и подхватил себя за операторское плечо. Глаза у него были красные; скупщик тоже бодрствовал всю ночь и ловил камерой каждое лицо.

Он должен был ей больше, чем стоила его студия. Он обещал эфир за тот стимулятор, который спас ему жизнь. Помнил его лицо на старой записи; Ким сунул микрофон провокатору, возвращая долг способом, который у него получался лучше продажи ядер. На старой записи он лежал; здесь сам бегал за людьми с вопросами. На улице снимали его включение с чужих экранов и пересылали дальше. Хорошая выплата, Лёва. Скупщик впервые делился тем, что мог продать.

Катя шагнула к камере, заслонила глаза от софитов. Оператор развернулся вслед за ней: экран заполнили лица. Тысячи лиц.

— Меня зовут Катя, — она подняла лист с именами к объективу, держала за оба угла. — Я представляю союз независимых рейдеров. То, что вы видите за этими воротами, — это не разлом. Это тюрьма. В ней сидят наши дети. Наши мужья. И люди, которых вы считаете врагами, но которые сегодня стали единственными, кто встал между вами и катастрофой. Мы не отступаем. Нас не вывезут. Попробуйте.

Эфир пошёл в прямую трансляцию. Републикации пошли по всем городским каналам; Женя показывал их счётчик под прямым эфиром.

Куратор отвернулся к машине, прикрыл телефон ладонью. Камера всё равно брала его в профиль: сначала кивал, потом зажал рот и перестал кивать. Костюм подошёл ближе, куратор отвёл его локтем. Когда разговор кончился, повернулся к юристу, опуская телефон:

— Штаб требует отмены операции. Приказ фиксировать спасательные работы. Полосу скорой держать свободной. Уходим, — куратор убрал телефон и потянул охранника за рукав.

Юрист согнул край приказа, пытаясь попасть им в узкое отделение. Со второй попытки втиснул листы под клапан и посмотрел прямо в Катин объектив.

— Мы ещё встретимся, гражданка Воронцова. В суде, — юрист захлопнул портфель и протиснулся к машине.

— Ох, жду не дождусь. Мне ужасно хочется услышать ваши объяснения ещё раз, под запись. Увы, сегодня вы так торопились, что даже собственный документ дочитать было некогда. В суде это будет особенно интересно, — Катя сняла крупно номер выданного документа и повернула юристу открытый экран.

У машин мэрии зажглись фонари заднего хода. Люди раздвинулись, придерживая друг друга за локти, отводя щиты от колёс. Полиция осталась у полосы скорой; один боец даже подвинул ленту вслед за отъехавшим бампером. Серый в капюшоне воспользовался толчеёй — камера потеряла его среди чужих спин. Выдохнул вместе с улицей.

Голова поплыла от облегчения. Как же хотелось оказаться сейчас наверху, посидеть с ними на этом грязном бордюре. Даже Лёвину сигарету выпросил бы, до того трясло. Лёва Ким отвернул студийную камеру к воротам и тяжело сел на бортик тротуара, доставая сигареты.

— Ну, детка, — он вытряхнул сигарету на мокрую ладонь, повернулся к Кате. — Ты только что купила нам всем войну с корпорациями. Надеюсь, оно того стоит. Ох и дорогущий у нас сегодня эфир.

Катя подняла Лёве ладонь: погоди. На планшете высветился мой пакет из внутреннего канала, она подвинула микрофон к подбородку, прочитала строку:

«В дневнике этого нет».

Коснулась нашей схемы на планшете, поднесла микрофон ближе к губам и ответила в канал:

— Тогда впиши. Северный люк держим. — Она показала Стасу смещённый пролёт, дождалась его новой отметки. — Вижу, что старый ход ушёл. Стас рядом, сверяем по твоему снимку. Ты мне только каждую новую опору показывай, ладно? Хоть царапину на ней. Чтобы я знала, где ты.

— Сейчас отправлю. Григорий щит подставил, можем писать, — повернул телефон к листу и придержал мокрую страницу локтем.

На снимке влезла сержантова перчатка; он придержал лист за угол и дождался, пока я уберу телефон.

Открыл присланную поправку. На старой карте пролёт шёл прямо; Стас отметил нынешний сдвиг, Катя переслала его сразу, оставив подпись недописанной. Сохранил обе версии рядом. Теперь на обеих схемах появился нынешний сдвиг, и Катя могла сверять наружный приём со мной.

На наружной камере Катя обернулась к воротам. Прижала воротник запястьем, спрятав подбородок от холода. Поднял громкость её канала: передо мной трещала плита, а она всё ещё смотрела туда, где мы вошли.

— Держись, Дима, — она прижала лист к планшету и вернула отметку люка под камеру. — Улица держит. Теперь твоя очередь.

До боли хотелось ответить ей что-нибудь получше рабочего подтверждения. Спасибо за выход, за Григорьеву жену, за то, что всё ещё стоит у ворот. В канале трещало; я сильнее прижал телефон к воротнику.

На наружной камере Лёва Ким сидел на бордюре и затянулся дымом, глядя на экран телефона. Там мелькали комментарии. «Кто такой Пырьев?», «Это тот парень с трубой?», «Братва, мы за ним».

— Знаешь, — Лёва отвёл сигарету от телефона и ткнул ногтем в очередной комментарий. Оператор приблизился; Лёва подставил надпись под объектив. — Я всегда знал, что он будет моим самым дисциплинированным клиентом. А теперь я боюсь, что он станет моим главным редактором. Ха, погляди: зритель уже спрашивает, кто такой Пырьев. Отвечаю ему, а где в этом месте реклама моего канала? До безобразия невыгодный человек. Но показывать его чертовски хорошо, зараза.

— Ладно, Катерина, — Ким опустил телефон и провёл ладонью по лицу. — Раз без мэрии, раз одни мы, скажи мне вот что, и не отмахивайся. Ты не ответила на вопрос. Стоит ли оно того? Война с корпорациями. Это не поход за продуктами, это война. Считать умею. А у тебя даже руки заняты, тебе заодно посчитать? Уф, сейчас совершенно серьёзно спрашиваю. Меня до чёртиков пугает, как легко мы оба говорим «дальше снимаем». Ну снимем. А потом? Ворота-то кончатся, Катерина.

— Стоит, Лёва. — Катя подняла голову от схемы и повернулась к нему. — Посмотри на список. Они ещё внутри. Пока идёт эфир, там наверху знают, что за ними смотрят люди. Я не хочу потом объяснять, как мы ушли, потому что стало дорого. Эх, прекрасно слышу, о чём ты спрашиваешь. Самой до жути страшно за то, что будет потом. Но сейчас у меня в списке живые люди, Лёва. Вот эту ночь они должны пережить.

— О, дорого — это ты со мной зря. Не про деньги вообще-то. Или не только. — Лёва стряхнул пепел за бордюр и повернул телефон экраном к себе. — Хочешь, предложу? Вариант первый: мы отъезжаем. Подальше от ворот, из машин ведём трансляцию, никто никому не наступает на ноги. Вариант второй: делаем короткий формат. Решающий кадр, резкий монтаж — и всё, уходим красиво, на победной ноте, пока не началось то, что потом не отмоешь. Ну? До чего же разумные варианты, сам заслушался. А ты на меня смотришь, будто предлагаю самое последнее свинство. Ох, неприятно смотришь, Катерина. Очень неприятно.

— И люди внутри это чем купят? — Катя шагнула к нему, сжав планшет. — Твоим коротким форматом? Им не картинка нужна, Лёва, им нужно, чтобы кто-то снаружи видел в реальном времени. Живой приём, живые свидетели. Пока канал открыт, там знают: вышли — и их встретят, а не замолчат. Господи, меня страшно злит твой второй вариант: мы красиво закончим раньше, чем они выйдут. Очень удобный конец для тех, кто захочет потом сказать, что больше никто и не выходил.

— Ты вообще представляешь, что со мной сделают после такой войны? — Ким опустил телефон к колену и потёр переносицу. — Не с корпорацией, со мной. Лично. Мою репутацию будут грызть с двух сторон сразу: одни закричат, что я подыгрываю, другие — что я ору слишком громко. Канал — это не броня, Катя, канал — это вывеска. Вывески бьют первыми. Эх, и мне безумно жалко своего канала, представь себе. Ужасно люблю, когда меня смотрят. Только, чёрт, до сегодняшней ночи представлял себе это несколько веселее.

— Значит, будешь чинить вывеску, — Катя кивнула на разлом и подняла лист с именами. — А их не выйдет починить, если там никого не будет ждать. Ну, Лёва, жалей канал, разве запрещаю? Он тебе чертовски дорого достался. Мне как раз очень нужно, чтобы ты им дорожил — и сохранил на нём всё, что здесь снимешь.

Лёва молчал, крутя в пальцах сигарету.

Глава 4

— Доведу, — Лёва посмотрел на оператора, потом снова на неё. — А расходы потом предъявлю. Все, как просила. Полный эфир, полный формат. Эх, совершенно невозможная женщина. Хоть бы раз попросила что-нибудь дешёвое. Ох, и ведь ужасно хочется согласиться, вот что обидно. Я сейчас до безобразия плохой торговец: ты ещё просишь, а я уже снимаю. Ну хоть стакан воды попросила бы для разнообразия.

— По-честному, без скидок. Ага, заметила, что снимаешь. Спасибо тебе, Лёва. Мне ужасно трудно просить ещё, когда ты и так остался. Но эфир до конца нужен позарез, — Катя прижала лист к планшету и вернула отметку люка под камеру.

— Умеешь ты человека утешить. Даже поторговаться не с кем. Сижу на бетоне, мёрзну, воюю с корпорацией — и хоть бы одна уступка. — Лёва ткнул сигаретой в сторону разлома и подставил телефон под объектив. — Вот и спрашивается: чего я тут сижу? А сижу, потому что иначе не могу, вот что обидно. Ха, ещё и спасибо сказала. Подлейший приём, Катерина: теперь совершенно доволен собой. Тьфу, можно подумать, мне тут сильно есть чему радоваться.

Катя коротко усмехнулась, опустила подбородок. Успел забыть, как это выглядит: угол рта вверх, взгляд всё ещё на нашей схеме. Ким всё ещё смотрел на неё с бордюра.

— Ха, редактор ему сейчас до лампочки, — Катя вернула исходник под отдельную вкладку, пометила время. — Ему нужен свидетель. Чтобы потом, когда он выйдет оттуда, кто-то мог сказать: «Я видел, как ты держал небо». Эх, мне ужасно хочется, чтобы он сам потом смотрел эту запись. И до боли надо, чтобы она осталась, даже если смотреть будет тяжело.

— И держал, между прочим, — Ким отвернулся к камере и махнул оператору. — Ага, понял. Очень ясно ты объяснила, даже торговаться противно. Снимаем дальше. С самого начала и до конца. Пусть все видят.

За спиной Кати сержант полиции, молодой парень, которому весь вечер приказывали начальники, медленно снял автомат с предохранителя. Проводил взглядом машину мэрии, посмотрел на Катю и повернулся к разлому, выбирая место у прохода.

Теперь его приклад прикрывал подход к Кате; отъезжавшая машина осталась за спиной.

Двое полицейских заняли места по сторонам от него; ещё пятеро протиснулись вдоль ленты и встали лицом к оцеплению.

Сержант придержал локтем проход для скорой и махнул подошедшему бойцу: вставай сюда. Тот занял место рядом с щитом дяди Вити. Недавно они смотрели на эту толпу поверх стволов; серый, если решит вернуться к Кате, упрётся в полицейский приклад.

В кадр втащили гаражный щит, придвинули к полицейскому. Из щели убрали пустую бутылку, туда шагнула женщина с листом фамилий. Катю было видно, но подход к ней уже закрыли плечами.

Погасил наружный эфир и встал. Гул у колонны спадал; сержант подвинул щит, оставляя короткий проход к следующей опоре. Катя удержала выход. Спрятал телефон под нагрудный ремень, оставив канал открытым: пусть слышит, кого веду. Дневник давил на рёбра, пика скользила в мокрой левой ладони. Двенадцать лет я вытаскивал людей из мест похуже. Пора было перестать смотреть на улицу и заняться нашим проходом.

От колонны перешёл к следующему пролёту. Григорий поднял щит над проходом, Костя и Лёха с рацией перебрались следом; в наушнике остался внутренний канал Кати.

Гул встал из-под ног, как будто пирамида чихнула гравием.

— Назад, мать вашу, плита уходит! — положил пику поперёк прохода и остановил Костин шаг.

Трое карателей «Авроры», которых теперь вёл к выходу, замерли перед переворачивающимся пролётом второго яруса. Григорий, державший щит на счёт три у входа, обтёр перчатку о бронежилет. Щурился с прежним подозрением: спасу или под зад дам? Костя рядом с ним переступил и тут же отставил ногу назад. Лёха придерживал рацию, боясь стукнуть ею о стену.

За нами скрежетнул закрытый шлюз. Потом под дверью хрустнула ступень, ещё одна. Костя обернулся на звук, а Григорий взял его за плечо и повернул обратно к ярусу. Возвращаться было уже некуда.

Прижался ухом к бетону. Вода затекла за ворот, щеку свело от холода. В «Гаражах» так приходилось искать тварей за стеной; здесь через камень шёл толчок от целой плиты. Второй пришёл выше первого. Поднял голову: колонна осталась на месте, а трещина возле её основания оказалась над нами.

По дневнику здесь шёл ровный пролёт. Хорошо, что Костя задержался перед ним. Наклонился к опоре, дождался следующего толчка. Верх с низом менялись, колонны пока держались.

— Господи, что он делает? — Костя взялся за мой поясной ремень и потянул к себе.

— Слушает, — Григорий поднял щит над моим затылком, принял падающую крошку на край. — Не мешай ему. Если он скажет прыгать, ты прыгнешь раньше, чем поймешь, почему.

Меня это устраивало куда больше прежней паники.

Переступил край пролёта, сержант вошёл за мной под поднятым щитом.

Воздух ударил в живот, согнул пополам. Плита ушла из-под подошв и пронеслась над головой; я успел увидеть свой след на её мокрой поверхности. Над нами раскинулся шипастый лес: каменные наросты, острые как копья, торчали из потолка навстречу нашим головам. Гравитация сделала кувырок. Успел захлестнуть поясной ремень за борозду ближней акумы; Григорий прижал Костю щитом к такой же опоре. Подошвы соскользнули. Меня развернуло на поясе, пряжка впилась в живот. Ботинки болтались в воздухе, до шипов оставалось расстояние — ровно столько, сколько удерживал натянутый ремень.

— Акумы! — Провёл остриём вдоль четырёх толстых колонн в серой корке и подался к ближайшей. Мимо них проехала плита, но сами они остались в прежних местах. — За эти держимся!

При перевороте я потерял верх и низ, зато борозда под ремнём осталась под рукой. Четыре неподвижных опоры. До следующей можно добраться, сохраняя страховку на первой до прыжка.

— Крепитесь! — ткнул носком в насечку акумы и провёл свободную петлю пояса вокруг неё.

Лёха упал первым. Он оторвал ладони от камня, пытаясь бежать к колонне, и его тело начало скользить по гладкому камню «пола», который был потолком для всего остального мира. Подал ему тупой конец пики. Он вцепился, пока Григорий зацепил его ремень за свою пряжку. Ударил здоровым плечом в акуму, подставил древко под поясную петлю Лёхи. Мы зависли на ремнях и коротком рычаге. Внизу (или вверху?) зияла пропасть, усеянная шипами.

— Не смотри вниз! Эй! — Прижал древко плечом к насечке и только тогда освободил пальцы левой, поворачивая Лёхин подбородок к себе. — Смотри на меня!

Он кивнул; губы побелели, забрало дрожало у подбородка. Григорий висел на своей акуме, одной рукой обхватив камень, другой сжимая автомат, готовый стрелять даже в поворачивающийся пол. Костя плакал. Бесшумно, сопливо, но плакал. Пацану было до одури страшно, а ремень он держал.

Низкая нота прошла по опоре, отдала мне в челюсть. Мокрая крошка прыгнула у пальцев, а ремень дёрнул пояс в другую сторону. Слышно было почти так же, зато держаться стало тяжелее. Пошёл новый переворот.

— Цикл, — приложил щёку к камню и указал Косте смотреть на мою поднятую ладонь. — Три секунды.

Сверил два последних толчка с дрожью опоры: на высокой ноте до переворота оставалось три секунды. Старое правило работало; нынешнюю паузу я только что измерил. Пол станет потолком, потолок полом. Шипы будут ждать нас.

— За мной! На вторую акуму! — выделил её остриём и проверил петлю на первой: сержант ещё крепил свой конец.

Освободил петлю на выдохе и толкнулся ногой. Костя полетел следом, вытянув руки; Григорий подхватил его за разгрузку, повернул к колонне. Врезался в серую корку плечом и успел завести ремень в насечку. Пальцы нашли пряжку, пока колонна ещё стояла под прежним углом.

Отсчитал три секунды, подтягивая пряжку к груди.

Пряжка щёлкнула, а нас перевернуло.

Шипы оказались под ботинками. Выглянул за край акумы и сразу вернул голову: туда падать даже смотреть не хотелось. На ближней игле темнел кусок чьей-то разгрузки. Григорий висел вверх ногами, ремень сполз к груди; автомат болтался ниже головы, тянул его плечо. Он пытался подтянуть оружие и одновременно удержать поясную петлю.

— Держись! — Носком зацепил его болтающийся оружейный ремень и подал к колену. Сержант прижал автомат ногой, освободил пальцы для опоры. У меня сводило левое предплечье; даже этот короткий толчок отдался до плеча.

Нас покачивало на петлях. Четыре секунды можно было расслышать, как Костя дышит сквозь зубы, и скрип его пряжки по корке. Придержал древко коленом, следил за мокрой крошкой у насечки. Крошка подпрыгнула раньше гула. Пошёл следующий отсчёт.

— Готовы? — натянул поясную петлю, показал им узел, который буду освобождать на выдохе.

— Ой, жди, — Костя придавил свою петлю к камню, подтянул пряжку. — Всё.

Лёха кивнул из-за сержантова плеча. Григорий ждал, когда распущу узел, чтобы освободить свой следом.

Ремень дёрнул поперёк живота; потянуло к шипам.

Шипы снова нависли над головами. Теперь колонна тряслась и после переворота: прижмёшь ногу к насечке, а камень бьёт в подошву, сбивает упор. За шумом собственной крови я едва различил скрежет.

Между шипами двигалась матка.

Лапы у неё расходились веером и обхватывали наросты снизу. С ближайшей иглы как раз сорвалась каменная крошка; я подобрал ногу, чтобы голень туда не вынесло. Матка на этих каменных иглах держалась всей тушей. Размером с автобус: сперва между наростами показалась лапа, затем выгнулась червивая спина под панцирем. Она подтягивала конечности к крабьему брюху, пережидала толчок и расправляла их. В следующую паузу продвинулась на шаг. Следил за последней лапой: та всякий раз цеплялась за шип прежде, чем разлом успевал её перевернуть.

В старом разборе такую матку оценивали в C+. Нынешняя могла оказаться сильнее: лапы она ставила с той же задержкой между переворотами, зато уже подбиралась к нашим опорам. Проследил за последней парой, пока тварь ловила наш ритм.

Она почуяла нас и развернула передний нарост. Под ним разошлась щель; оттуда раздался сухой хруст, как от ломаемых веток. Носком плотнее прижал ремень к насечке: пасть поворачивалась прямо к нашей связке.

За следующую паузу она приблизилась на два шага.

— Она не боится разворота! Ей здесь, суке, прямо замечательно! — закричал Григорий и подтянул ноги к насечке. — Она ходит между ними!

Он был прав. Матка использовала паузы в гравитации. Когда мир останавливался на долю секунды, она переставляла лапы. Когда он начинал крутиться, она прижималась к поверхности. Для неё эти изменения были ступеньками.

Нас при каждом таком повороте кидало к шипам.

Доберётся до акум, сдёрнет ремни одним хвостом. Потом останется только собрать нас с шипов.

Посмотрел на две ближайшие колонны. Одна была слева от нас, другая справа. Между осями — метров пять. Акумы толстые; между ближними кромками оставалось два с половиной. Полная пика доставала. Четыре ремня и поясные петли удержат нас у древка, пока жёсткая распорка примет раскачку.

Провёл взглядом по ремням: между опорами можно было раскачаться маятником.

— Григорий, держи комель! Костя, Лёха, слушайте! — провёл остриём между двумя насечками и подал древко сержанту.

Они посмотрели на меня, испуганные, готовые спорить.

— Мы делаем маятник! — указал на противоположную акуму и вытянул свободный конец пояса. — Пика связывает нас через поясные ремни. Вы держите комель у своей опоры. Иду на ближний край акумы напротив. Мы качаемся. Вне её ритма. Она ждет цикла, мы идем против него.

— Ты спятил? Да мне до ужаса страшно даже ремень отпустить! — Костя обнял ремень у груди и прижал свободный конец локтем. — Там падение!

— Здесь падение везде! — повернул ему пряжку плоской стороной, уложил натянутый ремень в обе направляющие. — Выбирай: упасть самому или упасть, когда она тебя скинет?

Григорий посмотрел на матку. До неё осталось десять метров. Шипы звенели под её тяжестью.

— К чёрту, делаем, — сержант затянул свой конец у комля, проверил весом щита. — Быстро.

Размотал крепление пики. Трёхсекционная конструкция Тихона Реброва была тяжёлой, но надёжной. Проверил защёлкнутые замки большим пальцем: после спасения Лёхи секции держались плотно. Григорий обвязал комель двумя ремнями, Костя провёл следующий в петлю на моей разгрузке. Свободный конец оставили вокруг акумы. Лёха удерживал старую опору. Мы перетягивали вес через пояса и камень; повреждённую правую держал прижатой к груди.