Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

Левое предплечье уже дико жгло под локтем. Шина бесила до белых пятен перед глазами. Здоровым плечом держал дверь, ногой искал упор; правым локтем было бы так легко помочь. Прижал его крепче к груди. Три попытки ещё понадобятся.

Сержант и его люди замерли. На их глазах монстр тащил человека; я удерживал его рычагом, пока петли опрокинутой двери цеплялись за раму.

— Щитом, мужики! — подставил здоровое плечо под древко, поднял колено к дверной скобе. — На счёт три!

Тварь начала тянуть меня в свою пасть, пытаясь перекусить древко. Левая рука горела. Правая оставалась прижатой к груди, в шине; нагрузку принимало здоровое плечо. Скоба выходила из двери на палец — ещё три секунды, и скобу выдернет.

— Раз! — качнул древко к сержанту и отвёл голову пастуха к его щиту.

Ближний боец отвёл копьё, сержант перенёс вес на переднюю ногу.

— Два! — опустил колено и освободил сержанту место для удара. Тварь дёрнулась сильнее, выпуская из пасти облачко пара.

— Три! — отпустил давление на длинном плече и выдернул колено из рамы.

Сержант шагнул на третьем счёте, прикрыв голову краем щита. Сразу стало видно, сколько раз они отрабатывали связку: ближний боец зашёл твари сбоку и ударил щитом, второй присел и подсек ей лапу. Тварь потеряла равновесие, дёрнулась в сторону, и пика выскочила из её пасти.

Упал на бок, откатился за дверную раму. Пастух развернулся к сержанту; от его рыка дрожали зубы.

За дверной рамой вжал колено в пол, пытаясь унять дрожь. До слёз сладко было сейчас слышать сержантов мат: матерится — значит, ещё держит. Григорий вклинился между двумя щитами. Один боец подпёр край, второй поднырнул копьём к нижнему стыку панциря. Наконечник вошёл, и рык оборвался на хрипе.

— Держать! — сержант подался всем весом вперёд и вдавил край щита в панцирь.

Щиты продавили тварь к боковому тоннелю. Оттуда заскребли чужие лапы, однако пастух оттеснял их обратно во тьму. Подхватил пику с пола левой, удерживая остриё поперёк пути бойцов.

В боковом тоннеле продолжало скрести. Направил туда оружие, пока сержант проверял своих. Один боец втягивал воздух с присвистом, второй поправлял продавленный край щита. Пытался унять дыхание, выдавливал воздух короткими толчками.

Вставать пришлось с колена, цепляясь левой за раму. Правая дёрнула болью под фиксатором, и я переждал, прежде чем распрямиться. Сержант преградил путь щитом, разглядывая меня через забрало. Стряхивал пыль с комбинезона, давая ему время решить.

— Ты знал, что она придёт слева, — сержант притёр край щита к полу и отстегнул забрало. Он ждал ответа, а я сперва проверил дверную скобу: после ещё одного рывка она бы вылетела.

Пожалуй, я бы сейчас с удовольствием выслушал и благодарность. Нелепо сильно хотелось, чтобы хоть кто-то сказал: хорошо получилось, живы. Сержант пока хотел объяснений. Ладно, за своих он имел право спросить.

— Я слышал её шаги раньше, чем вы увидели. Ух, аж зубы сводило, пока подбиралась, — вытер рукоять и проверил царапину у замка. Пастуха выдал воздух под плитой; объяснять это пришлось бы дольше. Сержант следил за моим остриём. Разницу оставил на потом, если у нас это «потом» появится.

Сержант щёлкнул предохранителем, отвёл ствол. Дождался, пока я опущу наконечник, и сдвинул щит к стене. Между его краем и стеной осталось место для прохода. Мог бы закрыть его одним движением, но палец уже убрал от спуска. Теперь требовалось услышать, что он скажет своим бойцам.

— Пропускаем, — скомандовал он и подвинул щит к стене. — Ведём проводником. До лестницы третьего яруса. Дальше разберёмся.

— Копьё в спину будешь держать? Эй, мне и без него до чёртиков весело, — опустил наконечник и пропустил его щит мимо дверной рамы. — На лестнице мне потребуется место развернуться.

— Ладно, буду держать в ту сторону, куда скажешь. Пока выводишь моих. Ох, парень, я ведь уже почти поверил. И очень пожалею, если зря, — сержант убрал копьё от моего плеча и отвёл его вдоль щита. — Только помни: если кто из моих отстанет, я за ним вернусь. Хоть ты уже выход увидишь. Эх, я ведь уже почти поверил, а верить тебе пока рано. Очень уж хочется всех четверых туда довести. Ты тоже теперь в счёте, парень.

— Тогда идём твоей тройкой. Я впереди, ты сразу за мной, — шагнул к освобождённому проходу и задержался у края щита.

Сержант оглядел бойцов и переставил щит, освобождая середину прохода.

Он повернулся ко мне; за его плечом бойцы держали щиты поперёк прохода.

— Ты спас нам жизнь, расходник. Теперь выведи нас. Уф, самому противно: жизнь спас, а я ему всё «расходник». Чертовски к языку прилипло. Иначе мы найдём тебя в любом ярусе этого дерьма, — сержант стукнул по кабелю и указал на своих.

Даже обидеться толком оказалось трудно. Чертовски приятно было ощутить рядом щит: сержант ещё грозил найти меня в любом ярусе, а бок уже прикрыл.

Кивнул, отступил от дверной рамы, освобождая ему место рядом. За обещание теперь придётся отвечать перед этими тремя. Сержант коснулся края открытого забрала.

— Григорий. Это Костя, это Лёха. — Он поочерёдно указал щитом на бойцов и опустил копьё вдоль стены.

Назвал всех троих Кате в канал. Она повторила имена, попросила Григория произнести своё повторно: на первом слове связь треснула. Он наклонился к моему телефону, повторил. Катя подтвердила запись.

— Слышишь нас, Григорий? — её голос пробился через треск; сержант прижал мой телефон ближе к шлему. — Твоё имя есть. Костя и Лёха тоже. Идите за Димой, приём держим. Эй, Григорий, жена ждёт. Очень ждёт. Так ей и передать: все трое идёте? Ну, ответь сам, пожалуйста. Мне очень хочется, чтобы она твой голос услышала. До боли хочется ей сейчас хоть что-то дать.

— Услышал. Нас трое, — он освободил мой нагрудный ремень и отодвинул щит от кабеля. — Парни, слышали? Теперь попробуйте потеряться. Там уже знают, кого за уши вытаскивать. Ох и влетит же нам, обалдуям, если бабу зря обнадёжили. Эх, Катерина, я страшно рад, что ты её нашла. До слёз рад, слышишь? Только ей про слёзы ни слова: сама разберётся, когда вылезу.

После этого сержант сам проверил направление кабеля к выходу.

Дальше пошёл первым; сержант с бойцами держались за спиной, в двух шагах позади. Над ближним пролётом потолок опустился, и Лёха зацепил шлемом бетон.

— Голову ниже, — предупредил, повернулся на шум и подставил ладонь под нависший край.

Он присел, придержал турель у пояса. Здесь стены сходились теснее. Выбирал путь по воздуху: спокойный поток оставлял нам проход, свист из щели предупреждал о пустоте за ней. Тихие закутки обходил по дальней кромке. В старой линии именно в них ловушки захлопывались сразу, с первым шагом.

На границе второго яруса ударило снизу так, что Костя схватился за мою разгрузку. Упёр пику в стык плит, удержал нас обоих; кабель на стене хлопнул по бетону. Свет аварийных лампочек мигнул и погас.

— Что это? — Костя подтянул ремень автомата и прижал приклад к боку. — Тьфу ты, кабель аж от стены оторвало. Мы туда успеем, пока следующий раз тряхнёт?

— Схлопывание пошло быстрее, — выставил пику поперёк прохода и остановил Костю у опоры. — Старый переход сместился. Вписываем новый.

Дневник вытащил левой, прислонив пику к колонне. Мокрые страницы слиплись; у переплёта торчал край вырванного семейного листа. В голове зазвучал мамин номер. Зажал край переплёта большим пальцем, перелистнул к рабочей схеме второго яруса. Её копия была у Кати, так что каждую поправку теперь можно передавать по общей нумерации.

Григорий развернул щит краем ко мне. Опер тетрадь, удержал локтем страницу и зачеркнул старую линию перехода. Над щитом торчали шипы — вчерашняя стрелка вела прямо между ними. Зато левую колонну было видно целиком. Обвёл её в схеме, попросил сержанта придержать лист.

— Куда дальше? — сержант придержал тетрадь большим пальцем. По верхнему краю щита застучала падающая крошка; он поднял этот край, оставляя мне место для записи.

На схеме выход в третий ярус был над нами. Поднял глаза туда: шипы окружали чёрный провал, и за ними чернели сломанные ступени. Костя тоже запрокинул голову, вжался затылком в ворот и придвинулся к колонне.

— Старую дорогу знаю. Ух, с каким удовольствием я бы по ней сейчас прошёлся. Прямо сказочное место было, — прижал лист к щиту, указал два совпавших ориентира и сдвинутый третий. — По прямой карте здесь умрём. Пройдём по опорам, которые сейчас держат.

— Или не пройдём, — Костя дёрнулся было к старому ходу, но остановился у самого облома. — Слушай, Пырьев, а чего мы вообще по этим опорам полезли? Может, вернёмся по старой линии?

Григорий хмыкнул, переводя взгляд с моей черты на опору над нами.

— Против логики? А что у тебя есть вместо неё? — он прижал край карты большим пальцем и развернул щит от ветра. — Ты сейчас черту передвинул, а нам по ней ногами идти. Чертовски хлипкая у тебя дорожка. Скажи хоть, за что держаться, если твою новую дорогу опять повернёт.

Тетрадь на секунду оставил сержанту. Акума — так эти опоры были подписаны на карте.

— Вот за это и держаться, — кивнул на колонну и приложил к ней левую ладонь. — Слышишь, как в неё бьёт? Плиты ходят, а она стоит. Иди сюда, сержант, положи ладонь. Не бойся, не укусит.

Григорий помедлил, потом прислонил раскрытую ладонь к бетону, рядом с моей. Столб дрогнул, у Григория дёрнулись брови, но под рукой колонна осталась на месте.

— И что это доказывает? — Григорий прижал край карты большим пальцем и развернул щит от ветра. — Что эта держит. А следующая?

— А следующую так же проверю, прежде чем на неё ступить, — указал на запись и вернул пику в хват. — Это и есть логика, сержант. Не верить карте на слово и не верить памяти на слово. Проверять каждый камень. Возвращаться — это по старой карте, там сейчас чистое самоубийство. Мы идём по тем, что держат сейчас, и каждый шаг проверяю до того, как на него встанет четвёртый.

— И чем ты проверяешь? На глаз? — Костя сплюнул под ноги и подтянул ремень автомата. — Ладно ты. Одна опора под тобой, а дальше?

— Замеры у меня есть. Сам чертовски хочу, чтобы совпали, — указал на запись и вернул пику в хват. — Их проверим. И ваши щиты пригодятся.

— Эх, проверим так проверим, — Григорий забрал тетрадь с края щита и подал мне корешком вперёд. — Только щит я держу над всеми четырьмя. На обгон без команды рванёшь — получишь краем по затылку.

— Договорились. До лестницы можешь считать меня своим четвёртым. Только очень уж гонористым, сержант. Эх, влип ты с пополнением, — принял тетрадь и убрал её под нагрудный ремень.

Григорий придвинулся под колонну, освобождая бойцам место у опоры.

Дальше пошли вдоль опор. Сержант прикрывал щитом сверху, Костя проверял промежутки, Лёха держал задний поворот. На стену уже можно было встать одной ногой; я каждый раз сперва ставил туда комель, а потом переносил вес. До третьего яруса нужно было дойти всем четверым.

Опоры вывели нас к подъёму. Двинулся вдоль колонны, проверяя каждый шаг на осыпавшемся камне.

Мелкий гравий выскальзывал из-под подошв. Под колонной задержался, дав сержанту подойти: здесь гул шёл через опору в спину, а в промежутке заглушался. Снаружи, в трёхстах метрах от старого подхода, Катя принимала те же толчки по прибору; мне прибор заменял бетон. Разлом дышал. Он раздувался и сжимался, выталкивая из себя чужую геометрию, и каждый этот толчок отдавал в мои рваные связки правой руки тупой болью.

Сдвинул левый ботинок с россыпи гравия к целому бетонному зубу. Внутри пирамиды было темно, холодно и пахло озоном и старой кровью. Снаружи, там, где оставалась моя жизнь, была ночь. Телефон показывал наружное оцепление. Над воротами горели фары, и за ними толпились люди; разбираться с ними теперь приходилось Кате.

Прислонился спиной к колонне-акуме и подождал, пока она примет мой вес. Отсюда можно было передать Кате нынешний сдвиг. Поверх оцепления мигал значок приёма внутреннего канала.

— В дневнике этого нет, — повернул телефон на внутренний канал Кати, отправил снимок смещённого пролёта. Голос звучал глухо, под колонной.

Ждал ответа Кати, вслух считая секунды между толчками плиты, но связь пока молчала.

Женя подключил меня к наружному эфиру. Сержант держал щит у колонны, Лёха прикрывал поворот; мы переждали два малых выдоха, пока Женя подтверждал свободный наружный приём. Колонна держала; до общего срока оставалось время, хотя местные затворы сменили цикл. В кадре появилась Катя у ворот. Между замерами плиты успевал следить только за камерой Жени; позже пересмотрю исходник целиком.

Катю на экране сразу узнал по старому рейдерскому жилету, перешитому под размер. Нижний край планшета она упёрла в живот, оставив большой палец свободным для канала. Синий свет бил ей в лицо, и Женя отвёл объектив чуть вбок. Стали видны экран с графиком схлопывания и карта оцепления; пальцем Катя придерживала край схемы возле северного приёма. Красный таймер стоял на ноль часов две минуты; документная капсула с ключом наружного стопора была пристёгнута к её запястью.

Куратор из мэрии поставил ноги по краям мазутной лужи, чтобы сохранить дорогие ботинки чистыми. Плащ у него тоже был дорогой — на такой уйдёт больше годового заработка среднего D-ранга. За плечами мелькали два помощника с диктофонами. Охранник с автоматом держался между ними и Катей; стоило ей повернуть планшет, он тоже переступал. Видно было, как ему хочется убрать эту помеху с прохода.

— Милая девушка, — куратор наклонился к Кате и улыбнулся, оставляя охраннику место рядом с собой. Даже через динамик слышалось, как старательно он выговаривает каждое слово. — Вы меня понимаете? Приказ уже дан. Городские службы отходят на пятьсот метров. Это зона катастрофы. Там внутри только преступники. И ваша банда... ну, скажем так, ваши клиенты. Схлопнется? Схлопнется. Помилуйте, зачем вам хоронить себя заживо вместе с ними? Я говорю это как человек, которому вас искренне жаль. С вашим даром убеждения — и в такую компанию. Ах, до чего же жалко. Молодая, совершенно напрасно рискуете. Ну дайте нам спокойно выполнить работу, я вас очень прошу.

— Меня жалеть рано. Выход оставьте. Ах, вам так меня жалко? Тогда отойдите. Вот спасибо будет, огромное, — Катя удержала палец над экраном планшета, дождалась паузы в кураторской речи. — Внутри есть заложники. — Она открыла список и повернула планшет к объективу, рядом с лицом куратора. — Младший состав «Авроры». Те, кого Дима вытащил из первого кольца. Господи, как же вам хочется их одним словом списать. Почитайте, пожалуйста, фамилии. Мне крайне важно, чтобы их услышали на этой записи.

— Заложники, которые пришли с пистолетами? — куратор отодвинул планшет двумя пальцами, усмехнулся. — Вы серьёзно предлагаете мне отличать одних вооружённых людей от других по вашему списку? Ваши доказательства суд ещё только рассмотрит. Ну вы же понимаете, до чего это ненадёжно: вы принесли список, а отвечать должен я. Чрезвычайно удобно для вас.

— Так пусть рассмотрит. Живых. Ох, да всё же предельно просто! Если закроете выход, допрашивать будет некого. Вам самому-то потом в этот список смотреть как? Ах, за надёжность переживаете? Живого человека опросить гораздо надёжнее. Мне страшно интересно, с кем вы собираетесь разбираться, когда выход завалит.

— Отойдите. Или мы применим силу. Реестр оформит ваше задержание как нарушение карантина. Вас просто вывезут. И останется от вашего геройства протокол нарушения карантина. Один экземпляр получите на руки. Ох, как же вы меня утомили. Я вам предельно ясно объясняю: сейчас будет задержание. Очень советую отойти самой.

— Хорошо. А кто останется принимать выходящих? Я очень хочу услышать фамилию. Назовите, я передам вниз. Пусть знают, к кому идти. Ну, назовите. Вам до ужаса хочется меня отсюда убрать — я поняла. За этих людей кто отвечает? Мне ужасно нужен ответ именно на этот вопрос.

Куратор посмотрел поверх её планшета на ворота.

— Вы слышали приказ об отходе служб.

— Слышала. Поэтому мы здесь. Вам ещё раз список повернуть?

Позади Кати послышался шорох. «Серые мыши» — наши, прошедшие стройку, кислотные тоннели и гибель Пети, — начали пятиться. Толя отступил к щиту, Артур оглянулся на свободную полосу за спиной. В тоннеле они держались крепче; здесь хватило бланка в кураторских руках, чтобы все принялись искать путь отхода. Сжал телефон: из-под колонны я сейчас мог только слушать, как их пугают.

— Мы тут надолго? — Женя вынул кабель камеры и задержал его перед разъёмом. — Катя, чёрт, давай отступим пока. Дымовуху поставим. Они сами вылезут или сдохнут. Ты видишь, куда он ствол поставил? В тебя. Потом в нас. Ему хватит пальцем шевельнуть, а мы даже до щитов не добежим. Хреново мне под этим стволом, понимаешь?

Катя повернулась к нему, удерживая кабельный разъём перед собой. Женя замолчал, а штекер всё ещё дрожал у него в пальцах.

Женю понимал до мучительной ясности. Он хотя бы сказал, как ему страшно. Я под колонной при каждом движении чужого автомата так стискивал телефон, что больно становилось уже здоровой руке.

— Женя, внутри сержант Григорий и два его бойца. Их имена Дима только что передал. Его жена здесь, за лентой. Посмотри на женщину — она ждёт мужа. Ты хочешь, чтобы её увезли от единственного выхода? Мне тоже до одури страшно, Женя. Эй, посмотри на меня. Тоже страшно. А ей куда идти? — Катя указала на женщину и подставила кабельный разъём.

Женя посмотрел за ленту. Кабель держал перед разъёмом; кончик дрожал. Катя обернулась вслед за его взглядом и позвала женщину ближе. Наконец он воткнул штекер, прижал ладонью и отвёл объектив от охранника к женщине, которую она ему показала.

Куратор посмотрел на часы.

— Три минуты, — куратор запустил таймер в телефоне, повернул экран к камере. — Потом я вызываю спецназ. И поверьте, они увезут вас раньше, чем закончите байку про героев.

У периметра затормозила чёрная машина с гильдейскими номерами. Женя навёл камеру на дверь; из неё выбрались двое. Первый поправлял пиджак, второй, в очках, уже открывал планшетку на ходу. Юристы «Авроры». Пока Виктор тянул кабель якоря внутри, эти успели доехать снаружи. Дорога к оцеплению оставалась открытой.

Костюм подошёл вплотную к куратору, прикрыл рот от камеры. Мотор заглушил слова; пришлось прибавить громкость, но в динамике только зашипело. Куратор кивнул и отступил на полшага, пропуская очкарика с планшеткой к Кате. Улыбался теперь шире, чем прежде.

— Судебный приказ на немедленное удаление всех лиц, не состоящих в реестровых службах спасения, — объявил юрист в очках и открыл приказ перед Катей. — Статья двадцать семь, пункт четыре. Нарушение режима ЧС. Бланк заполнен правильно, печать стоит. Вы арестованы, гражданка Воронцова.

Глава 3

Катя подняла планшет выше. Экран засиял ярче.

— Хватит врать, — Катя сняла палец с кнопки передачи, вывела документ в прямой эфир целиком. — Вы читаете текст приказа вслух, потому что он написан в расчёте, что мы поверим заголовку. А я прочитаю целиком.

— Документ составлен профильным отделом. Вы сейчас задерживаете исполнение, — юрист придвинулся, прикрывая планшетку ладонью.

— Исполнение чего? Дайте дочитать, потом скажете, где я ошиблась. Ну, пожалуйста, вы ведь в ней абсолютно уверены. С таким-то видом её принесли. Вместе покажем в камеру. Вы ведь за точность? Ах, как вам не терпится планшет убрать. А мне ужасно интересно дочитать. Придётся потерпеть, я очень дотошная.

Юрист нахмурился.

— Простите? — он оттянул планшет к портфелю и упёрся в Катину ладонь на верхнем углу.

В увеличенном тексте проступили номер статьи и строка преамбулы.

— Вы ссылаетесь на статью двадцать семь, пункт четыре. Но в этом пункте сказано: «удаление лиц, препятствующих работе государственных органов». Вы же говорите о «нарушении режима ЧС». Это совершенно разные статьи. И разные полномочия. Ваш приказ незаконен с первой буквы до последней запятой. Потому что он составлен по шаблону договора, который заключил Дима Пырьев, — Катя раздвинула пальцами текст и подвела преамбулу под камеру Жени.

Юрист упёр планшетку в живот, потянул на себя. Катя вцепилась в угол. Куратор перестал улыбаться, взглянул на очкарика; теперь уже он ждал от помощника объяснений.

— При чём тут Пырьев? — куратор убрал руку от таймера и наклонился к застывшей преамбуле.

— При том, что в договоре Димы есть эта же преамбула. Каждую букву в его договоре с Реестром проверили. — Катя подтянула документ к камере, указала строку. — Этот бланк, который вы мне показываете, — это копия того самого договора о сотрудничестве, по которому Дима получал статус эксперта. Только вы забыли изменить преамбулу. Там написано: «Настоящий договор регулирует отношения между независимым специалистом и гильдией...».

Юрист потянул планшетку обратно, и она взяла угол другой рукой, удерживая весь текст в кадре.

— Вы пытались выдать частный контракт за государственный приказ. Браво. До чего же вы обнаглели. Ах, опять листаете? Вернитесь-ка, я ужасно хочу сохранить именно эту строчку, — Катя вернула увеличение и удержала нужную строку в кадре.

Юрист полез листать документ и дважды проскочил нужную страницу. Катя придерживала верхний угол планшета; он тянул к себе, она оставляла текст в кадре. Наконец на первой странице появилась строка о гильдии. У меня даже под колонной рот растянулся: вот зачем сохранили бумаги. Ай да Катя. Припечатала по самую преамбулу.

Очкарик посмотрел на второго юриста. Тот продолжал кивать куратору, но улыбка у него пропала. Как им пришло в голову взять этот шаблон, оставалось гадать. Зато ошибка попала в эфир крупным планом, Катя удерживала её в кадре.

Пока Катя разбирала бумагу, охранники держали автоматы на изготовку. Куратор поискал поддержки у Костюма. Тот кивнул.

— Ладно, пусть судья разбирается. Сейчас мы вас увезём физически. За нарушение общественного порядка, — куратор отступил от камеры и махнул охранникам.

Охранники шагнули вперёд. «Серые мыши» сомкнулись возле Кати. Поднятые против людей стволы удерживали их на месте. Артур подвинул щит ближе к Толе, прикрывая его больную руку. Охранник поднял ствол, и оба замерли: до него было слишком далеко для рывка, а за их спинами стояли люди.

Из наружной колонки ударил голос. Телефон у меня треснул от громкости; прикрыл динамик пальцем, чтобы сержант продолжал слышать тоннель. На экране Женя переключил передачу в общий городской канал безопасности — тот, где обычно говорили диспетчеры скорой и пожарные. Сейчас там кричал человек, срывавшийся на хрип после каждого слова.

«...они идут! Не открывайте! Они режут своих! Повторяю, приказ отменён, уходим! Спасайтесь!»

Ткачук. Его панический голос из бункера узнал сразу. Катя берегла эту запись; я ещё успел подумать, что сейчас её заткнут. Счётчик передачи отсчитывал секунды; запись уже принимали в городском канале.

Звук полился из колонок на воротах оцепления, громко, на всю округу. Куратор вздрогнул. Юрист побледнел ещё сильнее.

За Катиной спиной затрещала полицейская лента.

Камера повернулась к ограждению. За полицейской лентой сперва заметил грязную рейдерскую куртку, потом женщину, державшую ребёнка за руку. Они шли к воротам, и за ними тоже шли. Женя поднял объектив повыше: толпа заполнила дорогу. Рейдеры-одиночки пробирались вперёд, люди в обычных рабочих куртках придерживали ленту, чтобы женщины с детьми прошли под ней. Эти люди пережили первый год после открытия разломов. Следил за ними в маленьком экране; под колонной стало легче дышать.

Те, кого я спас на «Гаражах». Те, кого мы вытащили из «Подземки». Те, чьи имена я записывал в дневник. Для наружного табло Женя открыл список с моей копии. Люди искали себя и родных; я узнавал лица быстрее, чем камера успевала повернуть.

Люди встали вдоль периметра, освобождая друг другу место. Передний ряд прикрывался самодельными щитами из гаражных ворот; остальные вставали за чужими плечами. Женя повёл камерой вдоль ленты. Сотни лиц, а за ними ряды до самой дороги. Тысячи. Теперь охраннику пришлось опустить ствол: за каждым нашим стояло столько людей, что выбирать мишень было уже поздно.

Город встал за расходников, и оцеплению пришлось освободить им место у ворот.

Автоматчик опустил дуло; за ним куратор потянулся к машине.

— Да что за чёрт, что происходит? — выдохнул куратор и отступил к своей машине.

— Это народ, — Катя повернула камеру планшета к женщине с фамилией на листе, затем вернула к куратору. Голос её дрожал, но она смотрела куратору прямо в лицо. — Вы можете забрать меня. Но вы не сможете объяснить всему городу, почему вы отступили, когда ваш враг умирает. Вы подписали себе конец политический и юридический одним движением. Отступите.

В задних рядах толпы закричали. Человек в серой куртке протолкнулся вперёд, оттолкнув женщину со списком.

— Предательница! Она ведёт их на верную смерть ради славы своего любовника! Смотрите, она прячется за бабами! — серый вытянул руку над головами и ткнул пальцем в Катю.