Договор с дьяволом

Я с трудом сглотнула, пытаясь собрать остатки мужества.

— Мне придется заниматься извращениями? — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нем звучала та же сталь, что и в моих предыдущих вопросах. Я должна знать границы.

Он покачал головой отрицательно.

— Тебе не придется делать ничего, чего ты не хочешь. Ничего, что противоречит твоим принципам.

— Я не хочу спать с вами, — эти слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела их обдумать. Это был не вопрос, а констатация факта, крик души, который я так долго подавляла. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая, ожидая его реакции.

10. Ярослава

— Ты уверена в этом, Ярослава?

Его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но каждое слово казалось тяжелым свинцовым грузом, давящим мне на грудь и отягчающим дыхание. Это не был вопрос, требующий ответа; это был приговор, вынесенный до преступления. Воздух в комнате вдруг стал густым, неподвижным, словно застыл в ожидании неминуемой катастрофы. Он был наполнен невидимой тяжестью, плотным туманом напряжения, который затруднял каждый вдох. Я почувствовала, как от лжи, только что сорвавшейся с моих губ и все еще вибрирующей в пространстве между нами, к лицу прилил ослепительный жар. Это было похоже на то, словно кто-то поднес ко мне раскаленную сковородку: тепло распространилось мгновенно, обжигая не только кожу, но и душу. Мои щеки пылали так сильно, что я могла чувствовать, как кожа натягивается до предела, а внутри всё сжалось в плотный, болезненный комок, готовый вот-вот разорваться от напряжения. Я чувствовала себя обнаженной, лишенной любых защитных механизмов, полностью уязвимой перед его проницательным взглядом.

— Да.

Один голос, твердый и лишенный колебаний, хотя внутри меня всё дрожало. Но его реакция была другой, далекой от ожидаемого согласия. Одна бровь сардонически приподнялась, создавая на его лице едва заметную, но пугающе уверенную усмешку. Это было не выражение радости или удовлетворения, а скорее предвкушение охотника, который видит, как жертва сама запутывается в собственных тенях, пытаясь скрыться от неизбежного. В его глазах читалась смесь холодного, аналитического интереса и открытого, провокационного вызова, от которого у меня перехватило дыхание, а ноги словно приросли к полу, превратившись в камень. Он не моргал, не отводил взгляда, позволяя мне тонуть в глубине его зрачков, где отражалась моя же собственная растерянность.

— Докажи.

Две коротких слова, брошенные с такой легкостью, что они прозвучали как окончательный приговор. В них не было крика, нет агрессии, только абсолютная, ледяная уверенность в том, что я не смогу выполнить его требование.

— Ч-что? — от шока я начала заикаться, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле, превращаясь в сухие, царапающие комочки. Я попробовала сделать глоток воздуха, но легкие отказались слушаться. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово выскочить из груди и удариться о ребра, оставляя внутри лишь звонкий, пугающий стук, который, я была уверена, слышен во всей комнате. Мой разум метался в панике, лихорадочно пытаясь найти выход, сформулировать оправдание или придумать хоть какую-то уловку, но единственной реальностью оставался только он — его взгляд, прикованный к моему, и та бездна, что открылась между нами, поглощая все мои попытки сопротивляться.

— Иди сюда и докажи это, — мягко поддразнил он. Его тон стал обманчиво нежным, словно шелк, обвивающий шею, гладкий и холодный одновременно, но в нем звучала та самая искра, та древняя, дикая энергия, которая всегда заставляла меня терять голову, забывать обо всем на свете и подчиняться первобытным инстинктам. Он не двигался с места, оставаясь неподвижной скалой в шторме моих эмоций, но его присутствие заполнило всё пространство, сделав отступление невозможным. Каждая клетка моего тела кричала о бегстве, но ноги, предательски послушные, уже начинали делать первые неуверенные шаги навстречу ему, в эту ловушку, из которой, как я теперь понимала, не было выхода.

11. Ярослава

Он оставался абсолютно неподвижным, словно статуя, вырезанная из самого льда, но его зрачки стремительно расширились, поглощая весь свет вокруг. Я, словно завороженная гипнотическим взглядом змеи, не могла отвести глаз от их бездонных, черных глубин. Заглядывать в них было не похоже ни на что из того, что я когда-либо испытывала ранее: это было не просто наблюдение, а погружение в холодную, давящую пустоту, где исчезало всякое чувство реальности и безопасности.

Затем, без малейшего предупреждения, атмосфера в комнате резко изменилась. Воздух стал густым, вязким и тяжелым, наполненным статическим напряжением, которое заставляло волосы на руках дыбом встать. Кожу пробегали едва заметные, но отчетливые электрические разряды, будто пространство вокруг начало искрить от скрытой энергии. Что-то тяжелое и горячее начало шевелиться у меня в животе, распространяясь по всему телу волнами жара. Желание. Непреодолимое, первобытное и пугающее. Оно тлело внутри, жаждая близости, требуя, чтобы я подошла к нему и… о, боже, отдалась ему полностью, без остатка. К моему собственному ужасу и удивлению, при одной лишь мысли о нем, от прикосновения его взгляда я промокла, чувствуя влажную дрожь между ног.

В тот момент больше ничего не существовало. Не было стен, мебели, прошлого или будущего. Была лишь эта непреодолимая, всепоглощающая потребность в этом холодном, расчетливом монстре, чья сущность казалась одновременно смертельной и единственно желанной.

Я хотела крикнуть, чтобы он отвалил, или встать, выпрямиться и сказать, чтобы он оставил свои чертовы деньги себе, сохранив их для своих грязных сделок… но тело предало меня. Я не могла двигаться. Я не могла думать. Я не могла даже дышать. Воздух будто выкачали из моего тела вакуумной машиной, оставив лишь ощущение удушья. Я могла только смотреть в полном, парализующем шоке, пытаясь найти хоть каплю контроля над своим разумом.

— Я спущу это тебе, но больше никакой лжи, — пробормотал он. Его голос был низким, бархатистым, но в нем звучала сталь, не терпящая возражений.

Я почувствовала, как у меня судорожно сжались кулаки, ногти впились в ладони, но на автомате, словно марионетка, я тупо кивнула. Что, черт возьми, только что произошло? Почему я согласилась? Где моя воля?

— Готова идти?

Я снова кивнула, но так и не встала. Ноги отказывались слушаться, казалось, они превратились в ватные колодки. Я судорожно потянулась за стаканом виски, пальцы дрожали, и одним большим глотком осушила янтарную жидкость. Виски было не по мне — резкий, жгучий вкус обжигал рецепторы, заставляя морщиться, но этот физический огонь, пробежавший по горлу, был желанным. Он достиг желудка и опалил теплом мои растерянные, ошеломленные клетки, давая ложное чувство опоры. Я поставила стакан обратно с глухим стуком и обнаружила, что он все еще наблюдает за мной. В его глазах стояло холодное, почти хищное веселье, словно он наслаждался моим смятением.

— Не любишь виски, — констатировал он, не скрывая легкой усмешки.

Я нахмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Почему вы так говорите?

— Просто интуиция. — Его ответ прозвучал так же кратко и загадочно, как и все остальное в его присутствии, оставляя меня в еще большем недоумении.

Мои пальцы, дрожащие от невысказанного волнения, едва заметно коснулись пряди его волос. В этот миг что-то фундаментальное изменилось в его взгляде: поразительно светлые, почти прозрачные глаза сузились, наполняясь тяжелым, предчувствующим напряжением. Воздух между нами словно густел, становясь вязким и горячим. Он медленно протянул руку, и инстинктивно я замерла, задержав дыхание, ожидая либо отторжения, либо чего-то большего.

Теплая, уверенная ладонь мягко, но властно обвилась вокруг моего предплечья. Его пальцы были сильными, но прикосновение оставалось деликатным. Он слегка повернул мою руку, разворачивая её ладонью вверх, чтобы открыть внутреннюю сторону запястья. Я опустила взгляд, следуя за его вниманием, и мое сердце пропустило удар. На нежной коже отчетливо проступали четыре синеватых отметины — узор, оставленный Владом в порыве страсти прошлой ночью. Когда он схватил меня так сильно, что кровь прилила к лицу, я даже не успела возразить. Он не был по-настоящему грубым, скорее, одержимым. Просто моя кожа была слишком чувствительной, и следы от прикосновений появлялись быстрее, чем я успевала осознать их причину. Особенно много таких синяков осталось на бедрах и их внутренней стороне, там, где его хватка была самой сильной, почти болезненной.

Наши глаза встретились снова. В этой тишине висело столько невысказанного, что слова показались бы лишним шумом. Никто из нас не произнес ни звука. Затем он медленно отпустил мою руку, словно возвращая мне свободу выбора, отступил на шаг и спокойно, с непроницаемым выражением лица, посмотрел на меня.

— Достань телефон и напиши мне свое полное имя и адрес, — произнес он низким, ровным голосом, в котором не было ни тени эмоций.

Я моргнула, сбивая с толку.

— Зачем?

— Моему адвокату понадобятся необходимые данные для составления контракта, — объяснил он, глядя на меня так, будто обсуждал погоду, а не личные подробности.

— О, хорошо, — кивнула я, пытаясь скрыть удивление.

Он продолжал пристально следить за моей реакцией, словно проверяя мою искренность или готовность выполнить приказ.

— Хотите, чтобы я сделала это прямо сейчас?

— Да.

Прекрасно. Только этого и не хватало в моей суетливой жизни. Столкнуться с немногословным мужчиной, который сразу переходит к делу, игнорируя социальные условности. Я глубоко вздохнула, словно пытаясь успокоить учащенное сердцебиение, и порылась в своей сумочке. Пальцы нащупали знакомый холод металла кармашка, и я выудила оттуда телефон. Экран загорелся, освещая мое лицо бледным светом.

Он назвал свой номер, и я быстро набрала его имя, за которым последовало мое полное имя и адрес проживания. Сообщение улетело в пустоту цифрового пространства.

— Как мне к вам обращаться? — спросила я, наконец поднимая взгляд, чтобы разорвать неловкое молчание.

— Костя, — ответил он просто, без тени улыбки или желания продолжить знакомство.

12. Ярослава

Из внутреннего кармана его безупречно скроенного пиджака раздался резкий, настойчивый сигнал телефона, нарушивший нависшую тишину. Константин не торопясь достал смартфон, бегло скользнув взглядом по экрану, и тут же положил его обратно, словно это был лишь малозначительный штрих к его вечеру. Он плавно поднялся с места, выпрямляясь во весь рост, и его глубокий, бархатистый голос прозвучал с нескрывимой усталостью, но твердостью, не терпящей возражений:

— Пойдем. У меня впереди долгая ночь.

Я мгновенно поднялась, чувствуя, как под ногами слегка покачиваются ноги от напряжения последних минут. Мы вместе направились к массивной двери, наши шаги были синхронизированы, хотя между нами сохранялась дистанция в не меньше десятка сантиметров. Эта дистанция казалась мне искусственной, навязанной, но я отчетливо чувствовала мощную, густую энергию, исходящую от его поджарого, но крепко накачанного тела. Каждый его движение был плавным, хищным и уверенным, создавая вокруг него ауру абсолютного контроля и доминирования, от которой у меня перехватывало дыхание.

Он мягко, но властно открыл дверь и придержал ее для меня жестом, полным вежливости, которая контрастировала с его внутренней силой. Я вышла в коридор, и мы молча двинулись по длинному, выложенному темным мрамором коридору, ведущему в сторону гостиной, где уже нарастал гул вечеринки. Воздух здесь был насыщен ароматами дорогих духов, табака и чего-то сладкого, напоминающего о празднике. Когда мы приблизились к источнику шума, первые гости начали появляться в проеме коридора, заглядывая внутрь, словно любопытные зрители.

У широкой арки, отделяющей коридор от гостевой зоны, я увидела, как множество голов повернулось одновременно, чтобы пристально рассмотреть нас. Взгляды скользнули по Константину, отмечая его статус и присутствие, затем переместились на меня, оценивающе и недоумевающе, и снова вернулись к нему, словно пытаясь понять динамику происходящего. Шепоток пробежал по рядам гостей, но я старалась не обращать на него внимания, концентрируясь только на пути вперед.

В этот момент мой взгляд, словно по инерции, нашел мужчину в ярко-синем костюме, который резко выделялся на фоне более сдержанных оттенков вечерних нарядов. Влад стоял у массивной колонны, прислонившись к ней плечом. В одной руке он небрежно держал бокал с напитком, а его глаза были устремлены прямо на меня. Выражение его лица было странным — смесей холодной ярости и подавленного раздражения. Было абсолютно ясно, что он не был счастлив от увиденного.

В голове всплыли воспоминания о том, в каком неописуемом восторге он был, когда ему наконец удалось заполучить это приглашение. Как он хвастался передо мной, размахивая карточкой, что там будут присутствовать самые богатые и влиятельные люди города. Он говорил о том, что поднимается по лестнице успеха, что его сочли достаточно важным и достойным, чтобы пригласить в этот закрытый клуб. Для него это было не просто мероприятие, а шаг к социальному признанию.

Что ж, его желание исполнилось в полной мере. Теперь ему представилась возможность, которая выпадает раз в жизни — шанс заявить о себе среди элиты. Но, судя по его лицу, он не рассчитывал на то, что окажется в тени другого мужчины.

Я почувствовала, как рука Константина мягко, но неотвратимо коснулась моей поясницы. Это было всего лишь легкое касание, едва заметное прикосновение пальцев сквозь ткань платья, но оно было полно глубокого, первобытного обладания. Оно говорило больше любых слов: «Твоя». Я успела заметить вспышку чистой, нефильтрованной ревности, промелькнувшую на лице Влада, прежде чем он с усилием скрыл ее за маской равнодушия. Должно быть, он считал, что будет держать меня долго-долго, как свою личную собственность, как трофей, который никто не имеет права трогать. А теперь меня отнял у него более крупный, более опасный хищник, чье присутствие подавляло даже его уверенность.

Я испытала огромное, почти физическое облегчение. Без вмешательства Кости одному Богу известно, как долго он держал бы меня в этой эмоциональной ловушке, как в клетке, постепенно лишая меня свободы воли. Я молча вознесла внутреннюю молитву, обращенную к высшим силам, прося защиты от нового витка их токсичных отношений.

"Пожалуйста, Боже, защити меня. Не позволь случиться тому, чтобы я попала из огня да в полымя. Сохрани меня от возвращения в этот ад."

С бесстрастным, холодным выражением лица, которое я научилась носить как второе лицо, я резко отвела глаза от Влада, обрывая любую возможную связь взглядами. Я посмотрела через его плечо на арку, которая вела в фойе дома, в ту часть пространства, где царил шум и блеск. Я твердо знала одно: я никогда больше не хочу видеть этого человека. Ни здесь, ни где-либо еще. Его присутствие стало для меня символом прошлого, от которого я наконец-то могла освободиться.

13. Ярослава

Когда мы приблизились к массивной арке, ведущей в глубь территории, к нам навстречу выступил мужчина. Влад, сопровождавший нас, представил его как хозяина этого места — человека, чье присутствие мгновенно меняло атмосферу вокруг. Тот внимательно взглянул на меня, и в его глазах на долю секунды мелькнуло искреннее удивление: он явно ожидал увидеть меня здесь с Владом, а не в сопровождении господина Романова. Однако это колебание длилось лишь микросекунду, прежде чем его лицо расплылось в широкой, вежливой улыбке, а все свое внимание он с профессиональным изяществом перевел на моего временного спутника.

— Уезжаешь так скоро? — произнес он, его голос звучал спокойно и доброжелательно.

— Я задержался гораздо дольше, чем намеревался изначально, — ответил Костя, и в его тоне прозвучала легкая, едва уловимая нотка сожаления или, возможно, иронии.

— Надеюсь, тебе все понравилось?

— Гораздо больше, чем я думал, — загадочно ответил Константин, не раскрывая полностью своих мыслей, но оставляя пространство для догадок.

Хозяин рассмеялся — тихим, понимающим смехом, который не нарушил торжественности момента.

— Рад это слышать. Возможно, скоро придешь снова.

— Увидимся в четверг в офисе, — твердо, но вежливо заключил Костя.

— Конечно. Доброй ночи.

— И тебе тоже, — официально, сдержанно произнес Константин, словно подчеркивая дистанцию между нами. Затем он повернулся и направил меня к входной двери, где на страже, подобно статуе, стоял высокий мужчина.

— У тебя есть пальто? — спросил меня Романов, его взгляд скользнул по моей фигуре, оценивая, насколько я готова к ночному холоду.

— Да, — ответила я, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее. Я подошла к девушке, отвечающей за гардероб, и передала ей номерок. Через мгновение она вернулась с моим старым зеленым пальто, которое казалось таким неуместным среди этой роскоши. Не успела я взять его у нее и натянуть на плечи, как Костя забрал пальто из моих рук и аккуратно помог мне одеться. Его теплые пальцы ненадолго коснулись моей шеи, и я невольно вздрогнула от этого прикосновения, которое оказалось неожиданнее самого холода.

Швейцар вежливо кивнул нам, открывая тяжелую дверь, и порыв холодного ветра накинулся на нас, когда мы вышли в ночь. Воздух был пронзительно свежим, пахнущим осенней листвой и сырой землей.

Мы начали спускаться по широким ступеням, и из длинного черного лимузина, припаркованного прямо перед нами, вышел мужчина. Он вежливо кивнул Константину, подтверждая, что это его шофер. Влад припарковался дальше по подъездной дорожке, в стороне, но, похоже, Константину Романову была оказана особая честь — парковаться прямо у входа, символизируя его статус и значимость в этом месте.

— Домой, Алексей, — коротко, но властно распорядился Константин, не повышая голоса, но так, что каждое слово было отчетливо слышно.

Лёша, шофер, был худощавым мужчиной лет пятидесяти или, может, даже шестидесяти. Со стоическим, отстраненным выражением лица, не выдающим никаких эмоций, он подошел, чтобы придержать для меня дверь. Внутри меня ждал салон из совершенно новой, роскошной черной кожи, которая источала запах денег и безупречного сервиса.

На мгновение я замешкалась, стоя на пороге этой новой реальности.

После этого пути назад не будет. Больше не будет прежней жизни, прежних правил. Я повернулась и посмотрела на Костю. В свете уличных фонарей он выглядел почти зловеще, шрам на его лице казался мертвенно-бледным, контрастируя с темнотой ночи. И все же тот жар, то неопознанное, тревожное чувство, которое шипело в холодном воздухе между нами, было ощутимо физически. Он не Влад. С ним я никогда не ощущала ничего подобного — ни страха, ни притяжения, ни той невыносимой тяжести присутствия, которая сейчас обволакивала меня, как туман.

Этот мужчина был ледяной статуей, вырезанной из мрака и равнодушия. В его глазах не теплилось ни искры тепла, ни тени сочувствия — лишь холодная, расчетливая пустота. Для него я была не более чем временной игрушкой, развлечением, которое можно без колебаний выбросить в мусор, как только оно потеряет блеск или надоест. Его желания были поверхностны, а его интерес — преходящ. Но для меня всё было совершенно иначе. То, что я испытывала к нему, не имело аналогов в моей жизни. Это было похоже ни на что: ни на страсть, ни на любовь, ни на привычку. Это было что-то глубокое, пугающее и всепоглощающее, что заставляло мое сердце биться в ритме тревоги.

Внезапно по позвоночнику, словно живая змея, пробежал холодный палец страха. Он обжег меня изнутри, заставив застыть на месте. Некий древний, первобытный инстинкт кричал в моей голове, требуя одного действия: бежать. Сейчас. Пока еще оставалось время, пока еще можно было избежать неизбежного. Потому что этот мужчина, Сальваторе, был не просто опасен — он был разрушителен. Он сломает меня, разобьет мою душу на мелкие осколки, и я уже никогда не соберу себя прежней. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

И тут, среди нарастающей паники, в моем сознании вспыхнул яркий, пронзительный образ отца. Я увидела его таким, каким помнила последние дни его жизни: облысевшим после жестокой химиотерапии, постаревшим на десятилетия, бледным, как полотно. Его руки безвольно лежали по бокам, словно переставшие слушаться, но на губах играла та самая храбрая, успокаивающая улыбка, которой он всегда старался защитить меня от страха смерти. Я знала, что он хочет сказать мне что-то важное, что его слова были последним даром. Поэтому я наклонилась ближе, к его бескровным, дрожащим губам, чтобы поймать каждый шепот.

— Не беспокойся обо мне, — прошептал он мне прямо на ухо, его голос был тихим, но твердым, чтобы моя мачеха, стоявшая неподвижно у двери и наблюдавшая за нами с холодным интересом, не услышала ни звука. — Я иду туда, где мне самое место: к твоей маме. Там меня ждут.

— Нет, папочка, — сдавленно прошептала я ему в ответ, чувствуя, как ком комкается в горле, а на глаза навязчиво наверываются горячие слезы. — Тебе еще не время уходить. Мама может подождать тебя еще немного. Пожалуйста, не оставляй меня сейчас, не бросай одну.

В тот миг, глядя в угасающие глаза отца, я приняла решение, которое изменило всю мою жизнь. Я решила, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы удержать его на этой земле, несмотря ни на что, несмотря на законы природы и медицины. И я сдержала слово. Я сделала всё возможное. И ни о чем не жалею. Ни секунды.

Ради тебя, папа, я бы повторила всё это снова. Абсолютно всё. Даже те невыносимо долгие, тягучие ночи с Владом, когда я, вся покрытая синяками и ссадинами, чувствовала себя изнасилованной. Не потому что он причинил мне боль физически, а потому что он пытался и пытался, не в силах завершить акт, будучи чертовски обдолбанным наркотиками. Эта бессильная ярость, это ощущение беспомощности перед лицом чужой, искаженной воли — всё это стало ценой за то, чтобы остаться рядом с тобой.

Теперь же было легко, почти машинально, скользнуть в салон автомобиля. Звук закрывающейся двери прозвучал как тихий, фатальный щелчок, решивший мою судьбу. Он был глухим и окончательным.

Секундой позже Костя присоединился ко мне на мягком кожаном сиденье. Я повернулась к нему. В полумраке салона, где играли лишь отблески уличных фонарей, он казался еще более отчужденным, неприступным и непонятным. Его лицо было скрыто тенями, а взгляд — недоступен. Водитель молча занял свое место за рулем, и машина плавно тронулась с места, увозя нас в неизвестность. Почти сразу я заметила в зеркалах заднего вида две другие машины, ехавшие в нашем хвосте. Одна шла строго спереди, отсекая путь к отступлению, другая — сзади, прикрывая тылы. Мы были в ловушке, но это была ловушка, которую мы создали сами.

— Можешь занять себя в течение следующего часа? — спросил Костя. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем звучала та же сталь, что и в его взгляде. Вопрос висел в воздухе, ожидая ответа, который мог стать последним шагом в новую, неизведанную реальность.

— Конечно, — ответила я, и мой голос прозвучал так, будто он был вырезан из сухого, старого дерева: ровным, лишенным эмоций и холодным. Внутри меня всё сжалось в тугой узел, но я постаралась сохранить внешнее спокойствие, не подавая вида, как сильно бьется мое сердце.

Он молча открыл ноутбук, экран которого вспыхнул ярким, неестественным светом в полумраке салона, но я тут же отвернулась от него, боясь встретить его взгляд. Вместо этого я уткнулась лбом в прохладное стекло окна и уставилась на мелькающий за ним мир. Машина выехала из шумного центра города, и я наблюдала, как знакомая урбанистическая суета медленно отступает, уступая место чему-то более спокойному и величественному. Высокие офисные здания плавно перетекали в рядовые жилые дома, которые, в свою очередь, растворялись в густой зелени парков, пока наконец не сменились бескрайними лесными массивами и холмистой сельской местностью. Воздух за окном стал чище, тише, но от этого становилось только тревожнее.

Затем, наконец, мы подъехали к массивным черным воротам, которые стояли как неприступная стена. На высоких каменных столбах, покрытых мхом и следами времени, возвышались статуи черных львов. Они были отлиты из бронзы или темного камня, их глаза казались живыми в сумерках, а мощные лапы вцепились в основание, словно охраняя тайну, скрытую за ними. Их каменные пасти были слегка приоткрыты в вечном рыке, предупреждая любого непрошеного гостя о том, что здесь не принято появляться без приглашения.

Конечно, это был его дом. Ториннгтон-холл — одно из тех мест, имена которых шепчут с благоговейным страхом и завистью в самых высоких кругах Бостона. Это не просто особняк, это легенда, застывшая в камне и дереве. Когда-то, много веков назад, он стоял в самом сердце Англии, дыша историей каждого своего кирпича. Но время шло, и один американский миллиардер, одержимый идеей владения чем-то по-настоящему уникальным и вечным, влюбился в его архитектуру так сильно, что решил не просто купить его, а перенести на другой конец света.