Договор с дьяволом

— Хорошо.

Я достал из кармана дорогой кожаный чехол, вынул тяжелую металлическую ручку и протянул ей. Движения были четкими, уверенными. Затем я направился к массивному бархатному креслу, стоявшему напротив кровати, и устроился в нем, скрестив ноги. Позиция была расслабленной, но спина держалась прямо, готовые к любому развитию событий.

Пока она просматривала контракт, в комнате воцарилась густая, звенящая тишина. Слышно было лишь тихое шуршание бумаги и ровное дыхание.

В моем прошлом не было такого времени, когда я бы сидел и бездельничал, наблюдая, как кто-то читает скучные юридические бумаги. Меня бы чертовски это наскучило до смерти, я бы предпочел сотню других занятий. Но я не мог оторвать от нее взгляда. Мои глаза были прикованы к ее лицу, к движению пальцев по строкам. Казалось, она не совсем понимала смысл написанного. Она просто позволяла случайным словам осесть у нее в голове, не пытаясь анализировать или искать подвох. Эта пассивность одновременно раздражала и завораживала.

Она тихо выдохнула, и этот звук казался громким в тишине комнаты. Положив документы на колени, она на мгновение замерла, а затем сняла колпачок с ручки. Звук щелчка был отчетливым. Она начала подписывать, ставить даты и вносить свой адрес во все места, где это требовалось. Каждый удар пера по бумаге казался точкой невозврата.

Тихое, но мощное возбуждение пробежало по моим венам, заставляя кровь приливать к голове. Это было не просто удовлетворение от выполненной задачи. Это было чувство обладания. Теперь она стала моей. Юридически, формально, но главное — в моем сознании эта связь стала неразрывной.

Закончив, девушка осторожно положила подписанные бумаги на кровать рядом с собой, словно боясь их испачкать, и подняла на меня глаза. В ее взгляде не было страха, только усталое ожидание.

— Распусти волосы, — приказал я. Голос прозвучал твердо, не терпящим возражений.

Она подняла руки, вынимая невидимые заколки, удерживавшие ее волосы в тугой пучок. Когда последние пряди освободились, я снова увидел уродливые синяки, которые оставил на ее коже двуличный мошенник. Они контрастировали с ее бледной кожей, пестря фиолетово-желтыми пятнами на шее и плечах.

Это меня разозлило. Злость была слепой, животной, она заставила меня сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Я с любопытством, почти холодным, изучал эту эмоцию. Странно, но гнев не был той эмоцией, которая ассоциировалась у меня с женщинами. В моем опыте они вызывали другие чувства: интерес, презрение, желание доминировать. Но никогда такого глубокого, личного возмущения.

На самом деле, кроме глубоких, почти священных чувств, которые я испытывал к своей матери — единственной женщине, которая когда-либо заслуживала моего уважения, — я никогда ничего не испытывал к женскому полу. Чувства были плоскими, поверхностными. Кроме похоти, конечно. Похоть была простой, понятной и удовлетворимой. Но то, что я чувствовал сейчас, глядя на эти синяки, было чем-то иным. Это было собственничество. Это было желание уничтожить того, кто посмел коснуться *моего*.

В этот момент блестящие светлые волосы каскадом ниспадали ей на плечи и спину, скрывая часть синяков, но не меняя сути увиденного. Волосы были идеальными, мягкими, словно шелк. От ее красоты, от этой хрупкой, но живой жизни, которая теперь принадлежала мне, у меня перехватило дыхание. Мир вокруг сузился до размеров этой комнаты, этого кресла и ее фигуры на кровати. Больше ничего не существовало.

17. Константин

— Хорошо. А теперь раздевайся.

Голос прозвучал холодно, отрывисто, без тени сомнения или колебаний. Ее пронзительные голубые глаза встретились с моими, и в этот миг время словно замерло. То, что я увидел в их глубине — смесь унизительной покорности, тлеющей, как тлеющие угли, ненависти и отчаяния, — дало мощный, почти физический толчок моему либидо. Я был опытным человеком; привык к женской робости, к кокетливой игре, к искусственному стремлению понравиться, а иногда и к тихому, подавленному страху у женщин, которых я брал в постель. Но никогда, ни разу до этого момента, я не сталкивался с такой чистой, концентрированной покорностью, подпитываемой внутренней яростью. Это было пикантнее любого заранее согласованного фетиша.

— Ты передумала, Яра? — усмехнулся я, поднимая бровь. Мой тон был насмешливым, но внутри я знал, что она не сделает ничего подобного. Она стояла на краю пропасти. Она так отчаянно хотела спасти своего отца, вырвать его из-под власти Владислава, что была готова продать себя даже самому Шейлоку (прим.: Шейлок — один из главных персонажей пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», еврей-ростовщик, символ жестокости и бескомпромиссности). В ее глазах читалась готовность на любую жертву, лишь бы только цена была оплачена.

Она не сказала ни слова. Ответом была лишь тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием. Она не отвела взгляда, но и не попыталась встать, оставаясь сидеть на краю кровати. Медленно, с видимым усилием воли, она просунула руку под тонкую бретельку своего белого платья и позволила ей соскользнуть с хрупкого плеча. Она пыталась раздеться максимально несексуально, стараясь придать движениям механическую, безэмоциональную окраску, словно выполняла рутинную работу. Но у нее ничего не получилось. Ничто из ее действий не могло быть воспринято иначе, чем эротичное. Каждое ее движение, каждый нервный вздох выдавал внутреннее напряжение.

Далее последовала вторая бретелька, затем пальцы нащупали пуговицу сбоку, и ткань, словно живая, соскользнула вниз, обтекая изгибы ее тела.

На ней был кружевной черный бюстгальтер, выдержанный в стиле откровенного порнографического шика, который открывал соски, сделанные темными и чувствительными. Я сразу понял: на ней должны быть такие же трусики — без промежности, вырезанные намеренно для того, чтобы обнажить самое главное. Мошенник, навязавший ей эту невообразимую атрибутику сексуальной рабыни, хорошо знал, что делает. Он превратил ее тело в товар, лишив последней защиты стыдливости. Я позволил глазам скользнуть по розовым соскам и кремовой, почти прозрачной коже, чувствуя, как внутри нарастает жар, а член становится горячим и твердым, требуя своего права.

Ей пришлось слегка поерзать, потянуться, чтобы снять платье с бедер и спустить его до колен. Затем оно окончательно соскользнуло с ее ног и легло бесформенной лужицей на полу, словно сброшенная кожа. И тут я увидел больше. На бедре, там, где ткань касалась кожи, выступили еще более крупные, иссиня-черные синяки. Они выглядели свежими и болезненными, и вид их заставил меня стиснуть зубы. Злость, холодная и острая, пробилась сквозь возбуждение. Она сидела в нижнем белье шлюхи, демонстрируя следы насилия, и смотрела на меня так, будто надеялась, что я не попрошу ее пойти дальше. Будто она все еще может контролировать ситуацию.

Будто это возможно.

Я всегда получал то, за что платил деньги. Это был непреложный закон нашего мира.

— Раздвинь ноги. Шире, — скомандовал я. Голос прозвучал как приговор.

Она сжала губы в тонкую белую линию, отвернулась от меня в сторону, избегая прямого контакта, и медленно, с трудом раздвинула ноги. И я увидел то, что украл у ее тюремщика. На внутренней стороне бедер, там, где кожа была самой нежной, чернели уродливые, багровые синяки — следы грубых прикосновений и власти. Но за черными трусиками без промежности, которые она с таким трудом открыла, ее киска была юной, свежевыбритой и сладко розовой. Этот контраст между увечьями снаружи и невинностью внутри казался почти кощунственным, но именно он довершил картину моей победы.

Словно спелый персик, который только что разрезали острым ножом, обнажая свои сочные, ароматные внутренности, эта сцена заставила меня замереть от восторга. Воздух вокруг казался густым и сладким, напоенным чувственностью, и у меня невольно потекли слюнки от одного вида этой доступной роскоши. Каждая деталь обстановки, каждый шорох ткани, каждый едва уловимый аромат кожи слились в единый симфонический аккорд возбуждения, от которого кружилась голова и закладывало уши.

— Сними лифчик, — прошептал я. В моем голосе звучало такое плотное, вязкое сексуальное напряжение, что его можно было резать ножом. Однако, несмотря на пылающую кровь, я крепко держал себя в узде, контролируя каждый импульс, каждое движение. Внутри меня бушевала буря желаний: я хотел, чтобы она оседлала мое лицо, погрузилась в эту близость и уткнулась этой прелестной, манящей киской мне прямо в рот, позволяя мне почувствовать её вкус и запах. Эта мысль кружила разум, превращая реальность в туманную, манящую грезу, где существовали только мы двое и наше бесконечное, тягучее желание.

Она медленно потянулась за спину, её пальцы ловко нашли застежку, и с дерзким щелчком она сдернула это оскорбительное для женственности белье. В тот же миг мои глаза встретились с видом её полных, великолепных грудей, которые теперь были полностью открыты для моего взора. Грудь, словно два созревших плода, возвышалась передо мной, подчеркивая изгиб талии и мягкость плеч. Свет падал на них так, что казалось, будто они светятся изнутри, наполненные жизнью и теплом.

Я уставился на эти возвышающиеся холмики, завороженный их совершенством. Бледно-розовые, едва заметные соски были плоскими и нераскрывшимися, словно закрытые бутоны роз под утро. Мне очень понравилось это зрелище. Оно пробудило во мне древний, первобытный инстинкт охотника. Никогда еще ни одна женщина не была настолько равнодушна, так холодна и недоступна в моем присутствии, что это лишь разожгло мой интерес до предела. Её неприступность стала для меня вызовом, азартом, который требовал немедленного преодоления, покорения и обладания.

Внезапно она вскинула голову, и её взгляд встретился с моим. Вот именно такой она мне и нравилась: бросая мне вызов, опаляя меня холодом ненависти и чем-то еще, невидимой нитью кружащимся между нами, связывая нас в этом танце страсти. В её глазах читалась смесь презрения и скрытого желания, та самая двойственность, которая сводила с ума. Я уже отчетливо чувствовал, как её аккуратная, узенькая киска плотно обхватывает мой член, предвкушая неизбежное слияние. Время остановилось, оставив лишь биение сердец, учащенное дыхание и нарастающее, невыносимое ожидание момента истины, когда границы между нами окончательно сотрутся.

18. Ярослава

Мне потребовалась вся моя воля, все оставшиеся силы духа, чтобы не отвести взгляда и продолжать смотреть на неприкрытый, животный голод, горевший в его пронзительных глазах. Этот взгляд был тяжелым, давящим, лишенным какой-либо человеческой теплоты, и от него веяло опасностью и первобытной жадностью. Благодаря нелепым, провокационным трусикам, которые Влад с непреклонной настойчивостью настоял, чтобы я носила всегда, даже в самые неочевидные моменты, я была практически полностью голая. Тонкая ткань едва прикрывала самое необходимое, оставляя тело уязвимым и открытым для чужих взоров. Мои ноги были широко раздвинуты, в позе, которая ассоциировалась с самой низкой степенью унижения, словно у шлюхи, выставленной на всеобщее обозрение. Но я не доставила бы ему удовольствия узнать, насколько глубоко внутри себя я чувствовала себя униженной, сломленной и уязвимой, когда со мной обращались как с бесправным куском мяса, лишенным воли и достоинства.

Я вызывающе смотрела на него, пытаясь сохранить фасад равнодушия или даже вызова, пока вдруг не произошло нечто странное и пугающее. Чувства стыда и глубокого унижения, терзавшие меня минуту назад, вдруг рассеялись, будто их смыло волной, и сменились чем-то совершенно другим, чуждым и диким. С Владом такого никогда не случалось прежде; наши отношения всегда были полны напряжения, но этот новый поворот был неожиданным. Во мне начала нарастать дикая, неконтролируемая возбужденность, которая заставляла кровь приливать к лицу и биться в висках. Пульсация между бедер отдавалась невыносимой, почти болезненной болью, требующей немедленного удовлетворения. Несмотря на то, что я изо всех сил пыталась сдержаться, контролировать свое тело и не поддаваться инстинктам, поток влаги внезапно оросил мое влагалище, предательски выдавая истинное состояние моего тела. Мне хотелось в ужасе свести ноги вместе, спрятаться, скрыть эту влагу, но я прекрасно знала: если я сделаю это, то только привлеку внимание к своей постыдной, ненужной похоти, которая теперь бушевала внутри меня.

Слава Богу, комнату освещала лишь тусклая прикроватная лампа слева от меня, отбрасывая длинные, искаженные тени. И, может быть, только, может быть, эти полупрозрачные, светящиеся волчьи глаза не могли разглядеть в густой тени между моими ногами, что именно происходило там, в темноте, скрывая мой позор и мою реакцию.

Внезапно он встал. Я замерла, задержав дыхание, ожидая худшего. Думала, он собирается подойти ко мне, чтобы добить меня своим присутствием или прикосновением, но он неторопливо, с кошачьей грацией, приблизился к ряду выключателей на стене и включил один.

— Будь ты проклят, — выругалась я себе под нос, щурясь от пролившегося на меня резкого, холодного света. Моя единственная защита, моя последняя надежда на анонимность и безопасность, мгновенно исчезла.

Когда глаза привыкли к яркому потоку света, я поняла, что лампа освещала только то узкое место, где я сидела, превращая меня в центр внимания. Остальная часть комнаты все еще была окутана непроглядной тенью. Я едва могла разглядеть его силуэт, когда он вернулся к креслу и лениво, с видимым удовольствием, опустился в него, словно король на трон.

— Поиграй с собой, Яра. Заставь себя кончить. — Это был жесткий приказ, лишенный колебаний, но в нем таилась странная, обволакивающая соблазнительность, от которой мурашки пробежали по коже.

Холодный, резкий вырвался из моих легких, превратившись в судорожный спазм, который я едва сдержала. Мир вокруг словно замер, сжавшись до точки фокуса — темного угла, где скрывался он. Никогда в жизни никто не давал мне таких приказов. Никогда никто не стоял за спиной, прячась в тенях, и не требовал, чтобы я удовлетворяла свои самые интимные потребности прямо на его глазах. Внутри все сжалось от отвращения и первобытного страха. Мысль о том, что я должна позволить себе расслабиться, потерять контроль и достичь пика удовольствия перед лицом полностью одетого, невидимого незнакомца, заставила мою кожу покрыться мурашками.

Но тело предательски опередило разум. Словно покорное животное, привыкшее к жестоким рукам, моя рука сама потянулась вниз, к самому уязвимому месту. Эта автоматическая реакция, эта готовность плоти повиноваться воле другого человека вопреки кричащему протесту разума, стала для меня страшным откровением. В этот миг я осознала всю глубину своего падения: я продала себя не просто мужчине, а самому дьяволу, подарив ему ключи от моего тела и души.

Мои пальцы, дрожащие и холодные, нежно, почти робко коснулись клитора.

— Трахни себя пальцем, — голос разрезал тишину, громкий и жесткий, как удар кнутом. В нем звучало что-то новое, темное и беспощадное. Это была не просьба, не намек, а приказ. Он больше не желал нежности, ласки или взаимного удовольствия. Ему нужно было сухое, бесчувственное действие. Ему нужно было, чтобы я вела себя как товар, как проститутка, лишенная всякого человеческого достоинства.

Я впилась зубами в нижнюю губу, стараясь заглушить стон и не дать ей дрожать, но тело продолжало выполнять команду. Я раздвинула бедра и с трудом, преодолевая внутреннее сопротивление, ввела внутрь два пальца. Проникновение было грубым, чужеродным. От этого влажного, хлюпающего звука, эхом отразившегося в пустоте комнаты, у мужчины на мгновение сорвался непроизвольный, глухой стон.

И в этот же миг все перевернулось.

Страх отступил, уступив место ледяному, кристальному осознанию. Я поняла: я — не жалкое, битое создание, которое он купил за какие-то копейки. Которое можно заставить раздвинуть ноги и обращаться с ним как со старой шлюхой, не заслуживающей ничего, кроме презрения. Нет, я обладала властью. Властью, сравнимой с той, что была у Далилы над могучим Самсоном. Я могла бы однажды остричь ему волосы, лишив его силы, его гордости, его контроля.

И он, кажется, тоже это почувствовал.

Я медленно облизнула пересохшие губы, проводя кончиком языка по влажной коже, а другой рукой прикоснулась к соску. Большой палец резко щелкнул по набухшему, чувствительному пику. В густой тени я увидела, как его фигура напряглась, мышцы спины вздрогнули. Тихо, почти неслышно застонав, я ущипнула себя за сосок, добавляя боли к ощущениям, и увеличила скорость движения пальцев. Я знала: таким путем я не смогу достичь оргазма, это было невозможно физически и психологически. Но мне и не нужно было кончить. Мне нужно было другое. Я делала это не для себя. Каждым движением, каждым жестом я пыталась поставить его на колени, сломать его превосходство, заставить чувствовать власть, которая теперь принадлежала только мне.

Откинувшись назад на мягкие простыни кровати, я подняла ноги в воздух и медленно, с нарочитой грацией развела их в стороны, так что мои бедра образовали широкую, откровенную букву V. Я растянула их настолько далеко, насколько позволяла гибкость суставов, пока пятки почти не коснулись матраса, открывая вид на свое обнаженное тело. Теперь он мог видеть меня целиком, без малейшей возможности скрыть что-либо. Даже мои распушенные, кружевные трусики, сдвинутые в сторону, оставляли слишком много пространства, позволяя ему разглядеть не только мою киску, но и анальное отверстие, которое теперь было полностью доступно для его взгляда.

Поскольку я больше не могла видеть его лица и реакции, я продолжила свои действия, осторожно вводя палец внутрь себя, помня о необходимости держать темп под контролем. Шоу не должно было затягиваться слишком долго, чтобы не потерять эффект неожиданности и не дать ему времени на обдумывание. Я не хотела его утомлять своим перформансом, стремясь оставить впечатление яркого, но лаконичного зрелища.

Со стоном, наполненным чувственностью, я выгнула спину дугой, напрягла мышцы всего тела и начала мелко дрожать, мастерски изображая приступ оргазма. С Владом у меня получалось это особенно убедительно; это было своего рода неизбежное зло, необходимая тактика в нашей игре. Иногда такая постановочная сцена позволяла сократить реальное время его приставаний менее чем наполовину, экономя мои силы и нервы.

Завершив свое «шоу», я распласталась на кровати, тяжело дыша, с разведенными в разные стороны ногами, демонстрируя свою «истощенность» и удовлетворение. Я знала, что его глаза прикованы ко мне, сканируют каждое движение, каждую точку моего тела. Я чувствовала этот тяжелый, проницательный взгляд, словно он физически касался моей кожи. Я не знала, что последует дальше, но предполагала, что он наконец-то займется со мной сексом. Этого не должно было случиться по моему плану, но сама мысль о том, чтобы оказаться под его сильным, стройным телом, заставляла мое сердце биться чаще и причиняла в киске приятное, предвкушающее покалывание.

На несколько секунд в комнате воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь моим учащенным дыханием. Затем, неожиданно для меня, раздался звук редких, размеренных аплодисментов.

19. Константин

Я резко прекратил аплодисменты, звук их удара эхом отразившись в полумраке комнаты, когда она медленно приподнялась на локтях. В этой позе, которую она приняла бессознательно, словно не отдавая себе отчета в собственной привлекательности, было что-то поразительно, почти гипнотически красивое. Темнота играла на её коже тенями, подчеркивая контуры тела, а её полуприкрытые глаза, прищуренные от привычки защищаться даже в безопасности, добавляли образу загадочности. Наблюдать за её поведением было увлекательным занятием, своего рода психологическим экспериментом, но именно эта неожиданная, искренняя реакция, эта искра сопротивления, стала той самой причиной, по которой я решил «купить» её — не просто как тело, а как личность, которую можно сломать или, возможно, понять.

На её лице разворачивалась целая панорама мимолетных эмоций, о которых я мог лишь догадываться, строя свои теории. Мой профессиональный опыт ежедневного общения с преступниками, лжецами и манипуляторами научил меня читать людей как открытые книги. В отличие от них, эта женщина была предельно прозрачна. Каждый микроскопический спазм мышц, каждое изменение оттенка кожи, каждый дрожащий вздох выдают её истинные чувства яснее любых слов. Для меня она была не загадкой, а отчетливо видимым механизмом, где каждый шестеренка работает на виду.

— А теперь повтори все снова, — мой голос прозвучал холодно и отстраненно, не оставляя пространства для дискуссии. — Но на этот раз по-настоящему.

— Ч-что? — выдохнула она, и её глаза широко раскрылись, отражая смесь шока, растерянности и нарастающего страха. В этом звуке слышалось не просто непонимание, а ужас перед тем, насколько глубоко я проник в её сознание.

— Забирайся на подушки. Ляг на них полностью. Раздвинь ноги и начни все сначала, — объяснил я скучающим, почти монотонным голосом, словно отдавал приказ о рутинной процедуре. Интонация была важна: она должна была понять, что сопротивление бессмысленно, а мои желания — закон.

Сначала она никак не отреагировала. Застыла в полуприседе, словно статуя, охваченная внутренним кризисом. Затем, с видимым усилием воли, она плюхнулась обратно на матрас и уставилась в темный потолок, закрыв глаза. Я предположил, что в эти секунды она взвешивала свои варианты, пытаясь найти выход из тупика, который сам же и создал. Мой член, горячий и тяжелый, требовал внимания, но я не спешил. Терпение было частью моей власти. У неё нет выбора. Это была не просто физическая необходимость, а демонстрация доминирования. Проходили минуты тягучего молчания, пока она перебирала в голове открывающиеся перед ней возможности, каждая из которых казалась всё менее привлекательной.

Затем она сделала нечто настоящее. Действие, которое заставило меня с интересом наклониться вперед, забыв о собственном физическом дискомфорте.

Она сорвала с себя вульгарные, дешевые трусики, те самые, которые я считал символом её унижения, и отшвырнула их прочь в сторону. В этом резком, почти агрессивном движении была неподдельная, кипятильная страсть. Она ненавидела их так же сильно, как и я — они были для неё оковами, напоминанием о её положении. Это было её маленькое бунтарство, её способ заявить о себе. Всё моё внимание сосредоточилось на этом моменте, на звуке рвущейся ткани, на жесткости её жеста. Даже не взглянув в мою сторону, она поползла обратно к подушкам, двигаясь с грацией хищника, готового к прыжку. Я смотрел на её открытую киску с жадностью гребаного пещерного человека, которого впервые увидели огонь и цивилизацию. Она легла так, чтобы я мог ясно видеть её лицо, бросая мне вызов взглядом. Оно было полно ярости, ненависти и абсолютного неповиновения.

Она ненавидела меня до глубины души. Эта ненависть была плотной, осязаемой, она витала в воздухе между нами. Именно то, чего я хотел. Именно это давало мне энергию и чувство контроля.

— Раздвинь ноги шире, — скомандовал я, чувствуя, как адреналин подливает сил.

Она раздвинула ноги еще шире, не моргнув глазом, бросая мне вызов на видимость покорности.

— Так-то лучше, — одобрительно пробормотал я, удовлетворенный её послушанием. Теперь я мог видеть каждую её частичку, каждый нюанс её тела, который принадлежал мне по праву силы.

— Отъе*ись, — выпалила она, и её голос дрогнул, но слова были четкими и ядовитыми.

Я замер. Время словно остановилось. Она тоже замерла, ожидая реакции, боясь увидеть гнев или смех. Но в комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина, разорванная лишь нашими учащенными дыханиями.

Я пристально вглядывался в нее, а она отвечала мне тем же, не отводя взгляда ни на секунду. В глубине ее зрачков я отчетливо читал страх — холодный, первобытный ужас перед неизвестностью и моей властью, но это не сломило ее. Ее губы были плотно сжаты в тонкую, бледную линию, а взгляд оставался суровым, пронзительным и полным внутреннего напряжения. Она категорически отказывалась брать свои слова обратно, не собиралась извиняться или проявлять слабость. Она смотрела на меня так, словно ненавидела всеми фибрами своей души, и совершенно не боялась дать мне это понять. И знаешь что? Это меня зацепило. Меня возбуждала эта женщина, которая осмеливалась противостоять мне, которая не падала ниц, даже когда была на волосок от поражения. Так-так.

Внезапно, как удар молнии, мне отчаянно захотелось оказаться внутри нее. Но я хотел, чтобы это желание оставалось моей тайной, скрытой за маской спокойствия. Я не собирался выдавать, как сильно я ее хочу, сколько сил у меня уходит на то, чтобы сдерживаться. И даже сильнее, чем животное, слепое желание оттрахать ее до полной бесчувственности, во мне горела другая, более важная потребность: я был решительно настроен не позволить ей выиграть этот первый раунд. Это была битва воли, и я намеревался в ней победить.