Договор с дьяволом

— Сегодня отъе*ут только одного из нас, и это буду не я, — тихо, почти шепотом произнес я, позволяя голосу дрогнуть от подавленного возбуждения. — А теперь продолжай.

Она сглотнула, и в этом движении смешались облегчение от того, что разговор прерван, и ярость от моего напора. Затем она резко, почти грубо, накинулась на свой холмик. Движение было внезапным, дерзким и невероятно чувственным. У меня перехватило дыхание. Наблюдая за каждым микроскопическим изменением на ее лице, я возбудился до предела, как никогда раньше. Мне было трудно поверить, что такая яркая, сильная, живая девушка могла когда-либо быть с тем мерзким слизняком, Владом. Но уродливые синяки и ссадины на ее бедрах, ярко выделявшиеся на бледной коже, не давали мне об этом забыть. Они кричали о насилии, о том, как он обращался с ней. Я ненавидел то, что они — его рук дело. В этот момент мне захотелось стереть их своей рукой, сделать так, чтобы эти отметины принадлежали только мне, чтобы я стал причиной ее боли и наслаждения, а не тот жалкий человек, который оставил следы унижения.

Она принялась массировать большим пальцем область вокруг набухшего клитора, движения стали увереннее, хотя в них все еще чувствовалась та самая борьба. Теперь я видел ясно: она тоже возбуждается. Несмотря на всю свою яростную попытку сопротивляться этому телесному отклику, мышцы нижней части ее живота начали еле заметно сокращаться, ритмично и предательски. Ее глаза остеклели, потемнели, потеряв фокус, словно она проваливалась в собственное удовольствие.

Моя кожа покалывала мелкой дрожью от нарастающего возбуждения, когда ее средний палец начал ласкать киску вверх и вниз, находя тот самый ритм, который сводил с ума. Я почувствовал, как член увеличился вдвое, наливаясь тяжестью и жаром, требуя освобождения.

Яра не смогла сдержать гортанный стон. Это был почти вздох, но совершенно другого тембра, чем те искусственные звуки, которыми она иногда развлекала меня раньше. Несмотря на то, насколько легким и приглушенным он был, звук донесся до меня как гром среди ясного неба. Ее шея выгнулась дугой, обнажив длинную, нежную белую плоть горла. Затем она просунула мокрый палец в узенькую киску, и в этот момент все, что у меня ниже пояса, мгновенно онемело, уступив место чистому, ослепляющему экстазу ожидания.

Яра не смогла сдержать гортанного, глубокого стона — звука, который был скорее похож на тяжелый, прерывистый вздох, чем на привычные для меня звуки удовольствия. Этот новый тембр был иным: более сырым, интимным и пронзительным, он пробил сквозь любую дистанцию между нами и донесся до моих ушей с пугающей четкостью, несмотря на свою кажущуюся тихость.

Ее шея резко выгнулась назад, создавая изгиб, полный отчаянной грации, что обнажило длинную, бледную линию горла и ключиц, словно слоновую кость на фоне темноты комнаты. В этот момент ее рука опустилась ниже, и она медленно, с нарастающим напряжением, просунула мокрый, блестящий палец в узкую, горячую щель своей киски. Весь мир вокруг меня сузился до этой точки, и все, что находилось у меня ниже пояса, мгновенно онемело от острого, почти болезненного возбуждения.

Она начала нанизывать себя на этот влажный палец, ритмично погружая и извлекая его, пока ее глаза не приоткрылись, став стеклянными и пустыми от погружения в собственное наслаждение. Затем, словно по невидимому зову, второй палец присоединился к первому, продолжая «шоу», которое она разыгрывала перед моими глазами.

— Третий палец! — прохрипел я, и мой голос прозвучал чуждо, сипло и напряженно, даже пугая меня самого своей несвойственной мне грубостью.

Девушка отреагировала на мою команду интуитивно и мгновенно, не теряя ни секунды. Третий палец, влажный и дрожащий, присоединился к двоим уже работающим внутри нее, расширяя пространство и усиливая трение. Ее спина выгнулась мощной дугой, позвоночник изогнулся под давлением накопившегося напряжения. Сначала движения были осторожными, медленными, почти экспериментальными: пальцы то входили, то выходили, исследуя каждую складку, но стоило мне сделать вдох, как их скорость резко увеличилась, превратившись в лихорадочный, требовательный ритм.

Почти в мгновение ока она перешла от томного, мучительно медленного ритма к быстрым, почти жестким толчкам, трахая себя с откровенной страстью. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, когда я наблюдал, как ее бедра начинают нетерпеливо дергаться в ответ на натиск собственных пальцев, раскованно двигаясь в синхронном танце с движением рук. Ее стоны, сдерживаемые ранее, теперь прорвались наружу, наполнив комнату эхом её безумия.

Я вцепился в подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели, наблюдая, как она приближается к той самой грани, за которой начинается оргазм. Ее тело дергалось судорожными рывками, мышцы сжимались и расслаблялись в бешеном потоке удовольствия, который, казалось, пронизывал ее от кончиков пальцев до макушки.

Внезапно пальцы выскользнули из нее с влажным, громким звуком. Густые соки потекли по внутренним сторонам ее бедер, оставляя блестящие следы, пока она продолжала жестко, требовательно гладить набухшую, покрасневшую плоть и клитор, не прекращая стимуляции даже после выхода пальцев. Теперь я был настолько тверд и напряжен, что находился на волосок от того, чтобы сорваться и кончить просто от одного вида этого зрелища.

Из ее горла вырвался сдавленный всхлип, переходящий в рыдание от переполнявших эмоций. С плотно закрытыми глазами, словно пытаясь изолироваться от внешнего мира, она поднесла свои мокрые, скользкие пальцы к губам… и с жадностью сунула их в рот.

Я больше не мог оставаться на месте. Тело само повело меня вперед, игнорируя разум. Едва отдавая себе отчет в своих действиях, я подошел к краю кровати. Не успел я опомниться от внезапного порыва, как уже забрался на матрас, нависая над ней, готовый поглотить всё, что она могла мне предложить.

Ее руки вцепились в простыни, когда я скользнул пальцами внутрь. Она изо всех сил старалась мне не поддаваться, поэтому я подключил пальцы, но как только увеличил темп, безжалостно трахая, пока не нашел ритм, который был достаточно жестким и быстрым, чтобы полностью лишить ее самообладания, она начала стонать и умолять меня остановиться. Я оставался внутри, отыскав чувствительное местечко и ублажая его, пока глаза Скай не начали закатываться.

— Остановись, — закричала она, но я отказался, даже когда ее ногти впились мне в руки.

Вместо того, чтобы остановиться, подушечка большого пальца левой руки присоединилась к ублажению клитора.

Она взорвалась в моих руках, ее оргазм хлынул горячим, непрерывным потоком, и в тишине комнаты разнесся крик. Я вынул промокшие пальцы и поддался безумной жажде ее вкуса.

Накрыл ртом ее лоно, лаская и посасывая, пока каждая капля ее освобождения не была вылизана. Затем поднял голову и посмотрел на нее. Она лежала на подушках, золотистые волосы разметались за спиной. Легкий блеск пота, несмотря на прохладу комнаты, выступил у нее на лбу, отчего несколько прядей прилепились к вискам. Кожа раскраснелась, а нижняя губа распухла от того, что она ее кусала. Ее тело все еще слегка дрожало после оргазма.

Она была поразительно, почти ослепительно красива. Каждая черта ее лица, изгиб тела и сияние кожи казались отточенными идеалом, перед которым бессильны были любые аргументы разума. И я так сильно хотел ее трахнуть, что это желание переросло в физическую, острую боль в паху, заставляющую сжиматься мышцы и замирать дыхание. Это было не просто желание, это была навязчивая идея, требующая немедленного удовлетворения.

Но я уже сделал то, чего никогда не делал раньше. Впервые в своей жизни я позволил себе потерять контроль. Я позволил эмоциям и импульсам взять верх над холодным расчетом. Этот раунд, эту битву за доминирование в нашей игре, она выиграла. Я отступил, признав ее победу, хотя внутри все еще кипело напряжение.

Я обернулся и увидел лежащий на кровати контракт. Бумага с печатями и подписями казалась тяжелой, как свинец, несмотря на свою легкость. Взяв его, я аккуратно, почти ритуально положил под ее тело, словно кладя печать на совершенный сделку. Затем снова окинул ее взглядом, оценивая результат.

Вот. Теперь нужно видеть все в истинном свете, без иллюзий и самообмана. Я купил ее. Юридически, финансово, окончательно. И у меня есть ровно тридцать гребаных дней, чтобы избавиться от этого… зуда. Этого невыносимого желания, которое разъедает меня изнутри, требуя внимания и действия.

Не сегодня. Сегодня вечером я должен доказать самому себе, что все еще могу уйти, что моя воля крепка, что я не раб своих желаний. Я должен продемонстрировать силу духа, разорвав эту связь, пусть и временно. Но после сегодняшнего вечера, когда я уйду, ее несчастная киска будет должным образом оттрахана. Каждое утро и каждую ночь. Пока я не насыщусь, пока мое терпение не иссякнет. Пока она мне так не надоест, что даже сам вид ее в одном помещении со мной не будет вызывать ничего, кроме холодного равнодушия и отвращения.

Я отстранился, чувствуя, как холодный воздух касается вспотевшей кожи. Встал с кровати, поправил одежду, собирая в кулак остатки своего самообладания. Не оглядываясь, не слушая ее возможный шепот или стоны, я пошел прочь, оставляя позади себя не только женщину, но и часть себя, которую она временно захватила.

20. Ярослава

Я не помню ни звука, ни движения, ни ощущения того, как сон поглотил меня. Последнее, что сохранилось в памяти, — это лишь смутное ощущение тяжести и тепла, а затем — темнота. Но когда я наконец открыла глаза, мир вокруг меня был другим. Я находилась в темной, незнакомой комнате, погруженной в густую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь собственным учащенным дыханием.

В мгновение ока я присела на кровати, движения были резкими, рефлекторными. Каждая клеточка моего тела напряглась до предела, мышцы затвердели в ожидании угрозы. Тревога, холодная и липкая, сковала внутренности, и глаза дико забегали по полумраку, пытаясь найти источник опасности или выход. Но затем взгляд зацепился за знакомый силуэт. В углу комнаты, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел он. Его фигура была неподвижна, но присутствие ощущалось физически, как статическое электричество перед грозой.

И тут, словно ключ, повернутый в замке забытого сейфа, воспоминание о прошлой ночи хлынуло внутрь меня с разрушительной силой.

О, боже!

Я плюхнулась обратно на матрас, чувствуя, как силы покидают меня, и плотно закрыла глаза, пытаясь заглушить поток мыслей. То, как я вела себя прошлой ночью... Это было невыносимо. Я съежилась, внутренне сжимаясь от стыда и шока, при воспоминании о том, как жадно, почти животным инстинктом слизывала свои соки с собственных пальцев. Это поведение казалось чужим, инородным, впаянным в мою кожу. Это совершенно, однозначно и абсолютно не я.

На самом деле, я всегда была чрезвычайно консервативна. Мой внутренний мир был огражден высокими стенами приличий и скромности, я не склонна к авантюрам в постели или поиску острых ощущений. Меня тяготило и пугало все, что выходило за рамки традиционного, устоявшегося. Мне не нравилось делать минет — это казалось унизительным для моего достоинства. Никакого анала, никаких сексуальных трио, даже легкой порки, которая могла бы добавить искру, — всего этого я избегала как чумы. Моя сексуальность была стерильной, контролируемой и безопасной.

Однажды, когда Влад, уставший от моей холодности и недоверия, вышел из себя, он сказал правду. Ту самую правду, которую я боялась услышать. Он назвал меня фригидной. Эти слова прозвучали как приговор, обесценивая всю мою жизнь и заставляя сомневаться в собственной женственности.

Сейчас же, в тишине этой комнаты, я понятия не имела, что именно на меня нашло прошлой ночью. Что сломало мои барьеры? Я смотрела на свои руки и не узнавала их, словно они принадлежали другой женщине. Прошлой ночью я отчаянно, с голодной жаждой хотела его внутри себя. Это было не просто желание, это была потребность, сравнимая с дыханием.

Непрошенный, навязчивый образ лучшего оргазма, который я когда-либо испытывала в жизни, начал медленно прокручиваться в голове, стирая остатки стыда перед лицом физиологической истины. Этот оргазм был таким сильным, таким ошеломляющим, что казалось, будто он вырвал мою душу из тела, оставив лишь чистое, ничем не загрязненное чувство. Даже сейчас, спустя время, тело снова начало жаждать такого же освобождения, пульсируя в такт воспоминаниям, требуя повторения этого безумного, запретного экстаза.

Очнувшись от ошеломляющего, почти разрушительного экстаза, я с трудом собрала воедино свои мысли. Осознание того, что подобные, безумные по своей интенсивности оргазмы вообще могут существовать в реальности и что я была их свидетельницей, казалось чем-то невероятным. Однако в моем нынешнем, искалеченном положении рабыни этот факт вряд ли заслуживал какого-либо празднования или радости. Напротив, он лишь подчеркивал глубину моего падения.

Я продала себя незнакомому мужчине, превратившись из свободного человека в пленницу, в холодную, безжалостную игрушку в руках чудовища, чья натура казалась мне абсолютно лишенной человеческих черт. В памяти вновь всплыл образ его глаз — тех самых прозрачных, почти неестественных глаз. Какими ледяными и мертвенными они были, даже когда его губы касались моей кожи, а сам он, не отрываясь, смотрел мне прямо в лицо, изучая каждую мою реакцию. В этом взгляде не было ни страсти, ни тепла, только ледяное превосходство и отстраненность.

В голове тут же пронеслись другие, куда более тревожные мысли. Мысли о том, о чем я искренне не хотела думать, пытаясь заглушить голос совести и страха. О том мощном, всепоглощающем влечении, которое, несмотря ни на что, пробуждалось во мне к нему. Будто бы он обладал некой странной, магической темной властью надо мной, способной подчинить мою волю одним лишь взглядом. Я почувствовала это в тот миг, когда наши глаза встретились впервые. Ощущение было настолько сильным, что казалось: я физически принадлежу ему, мой дух сломлен и принадлежит ему безраздельно.

«Конечно, ничего подобного», — резко отрезала я себя внутренне. Никто не мог принадлежать такому человеку, как Константин. И он не мог выразить свою позицию яснее и жестче. Для него я была просто сексуальным объектом, средством для развлечения и снятия напряжения. Во всяком случае, его внезапный, бесцеремонный уход прошлой ночью, оставивший меня одну в пустой постели, стал самым ярким и беспощадным подтверждением этого факта. Он взял то, что хотел, и ушел, не оглядываясь.

Потрясенная этим осознанием, я потянулась к телефону, лежащему на прикроватной тумбочке, и посмотрела на время. Цифры показывали половину восьмого утра. Хотя плотные, тяжелые шторы надежно закрывали окна и не пропускали ни единой лучики света, создавая искусственную ночь, я понимала, что день уже начался. Звонить папе было еще слишком рано — он наверняка еще спал, а я не хотела будить его лишними проблемами. Но я обещала навестить его позже, и теперь мне нужно было как-то грамотно договориться с сотрудниками Кости о времени моего визита, чтобы не выглядеть навязчивой или, наоборот, неуважительной.

Я встала с кровати, чувствуя прохладу пола под ногами, и, голая, подошла к одному из окон. Мои пальцы дрогнули, когда я раздвинула тяжелые занавески. И я ахнула. Ночью выпал снег, и вся территория вокруг дома утопала в густом, ослепительно белом покрывале. Мир вокруг стал тихим, чистым и безупречным.

Никогда в жизни я не видела ничего более прекрасного. Этот снег казался щитом, скрывающим весь ужас происходящего внутри стен.

«Ух ты! Как повезло тому, кто здесь жил», — мелькнула в голове ироничная мысль. Долгое время я позволяла себе наслаждаться особым покоем и тишиной, которые исходили от вековых деревьев, стоящих в пушистом снегу. Они казались хранителями этого уединения, свидетелями моей изоляции от внешнего мира, где сейчас, возможно, кипит жизнь, а я заперта в этом золотом клетке роскоши и холода.

В конечном итоге, преодолевая внутреннюю нерешительность, я шагнула внутрь великолепной ванной комнаты, которая поразила меня своим масштабом и безупречной чистотой. К моему искреннему удивлению, массивный мраморный пол, который обычно ассоциируется с ледяной прохладой, не холодил мои босые ноги. Оказалось, что он был оснащен системой подогрева, и мягкое, равномерное тепло постепенно проникало в стопы, вызывая чувство невероятного комфорта. Никогда раньше я не доводилось ходить по теплым полам, и это простое, на первый взгляд, решение стало для меня откровением — истинной, незаметной, но такой восхитительной роскошью, которую я даже не могла себе представить.

Я осторожно забралась в просторную стеклянную душевую кабинку, прозрачные стенки которой словно парили в воздухе, и повернула кран. Вода хлынула вниз мощным, равномерным каскадом, охватывая тело плотной завесой. Я стояла под этим потоком, позволяя успокаивающему теплу смывать усталость и напряжение, накопившиеся за последние сутки. Рука машинально выдавила немного геля для душа на ладонь, но, когда я попыталась поднять руки, чтобы начать мытье, тело замерло. Я не решалась прикоснуться к себе.

Каждое движение казалось опасным, потому что оно слишком сильно напоминало мне о прошлой ночи, о том, как всё происходило, и, прежде всего, о нем. Его образ всплывал в памяти с пугающей ясностью: холодный, лишенный эмоций взгляд, от которого становилось не по себе; спокойный, ровный стальной тон его голоса, не допускающий возражений; и чистая, гипнотическая магия его губ и рук, которые управляли каждым моим чувством. Я намеренно, с усилием вытолкнула этот образ из головы, заставляя мозг сосредоточиться только на звуке воды и запахе мыла. Мне нужно было быстро смыть не только грязь, но и воспоминания.

После душа я сняла полотенце и накинула на себя толстый, мягкий халат из махры, который был аккуратно сложен на уютном бело-голубом кресле у зеркала. Вода всё ещё парила на коже, даря ощущение свежести. Я достала фен и начала сушить волосы, расчесывая их пальцами, чтобы сохранить естественную текстуру. В зеркале я увидела отражение, которое выглядело не так уж плохо — достаточно бодро, чтобы скрыть тревогу. Затем я подошла к раковине, где лежал изящный дорожный набор, аккуратно разложенный по местам: зубная паста, щетка, нити. Я почистила зубы, стараясь сосредоточиться на рутинных действиях, чтобы успокоить трепещущее сердце.

С проблемой одежды я столкнулась снова. У меня не было с собой другой одежды, кроме той, в которой я прибыла, поэтому, вздохнув, я снова надела свое белое мини-платье. Ткань плотно облегала фигуру, напоминая о том, в каком статусе я нахожусь. На мгновение меня осенила мысль: не съездить ли мне в свою квартиру, чтобы забрать вещи? Но тут же холодок пробежал по спине при воспоминании об условиях подписанного мной контракта. Одним из ключевых пунктов было то, что все необходимое для моего благополучия в течение оговоренного тридцатидневного срока — включая жилье, питание и одежду — должно было предоставляться исключительно им. Любая попытка выйти за эти рамки могла быть расценена как нарушение договора, последствия которого я не хотела даже представлять.

Когда я надевала обувь, телефон, лежащий на тумбочке, вдруг звонким вибрирующим сигналом нарушил тишину комнаты. На экране мелькнуло имя Лады — моей лучшей подруги с самого детства. Она всегда была рядом, поддерживая меня в самые трудные и темные времена, и сейчас её звонок стал для меня спасательным кругом.

— Яра, — донесся до меня ее легкий, знакомый голос, и, боже, как же я была рада его слышать. В этом звуке было столько заботы и тревоги, что у меня подступили слезы. — Где ты?

Этот вопрос прозвучал эхом, мгновенно перенеся меня в тот момент, когда она впервые задала мне его. Тогда я впервые встретилась с Владом. Я сидела в машине, застывшая от шока и страха, и не могла вымолвить ни слова. Лада начала паниковать, её голос становился всё более настойчивым. Только после того, как она пригрозила немедленно обратиться в полицию и заявить обо мне как о пропавшей без вести, я, с трудом сглотнув комок в горле, наконец, выложила всю правду. Тогда это казалось единственным выходом, но сейчас, слушая её голос, я понимала, насколько сложной и запутанной стала моя жизнь.

С самого начала моего звонка я отчаянно молила её не лезть в мою личную жизнь, не копаться в моих ранах и не пытаться контролировать каждый мой шаг. Но Лада была похожа на злобного, упрямого терьера: она никогда не сдавалась, не отступала и не позволяла мне закрыться от мира. В конце концов, когда давление стало невыносимым, я испытала огромное, почти физическое облегчение, наконец рассказав ей правду. Мне было невыносимо трудно признаться даже самой себе в том, что я сделала, в тех компромиссах, которые я приняла, но мне жизненно нужен был кто-то, кому я могла бы выплакать свою сердечную боль, разорванную на части. Мне нужен был свидетель, который не осудил бы меня за слабость, а поддержал бы, несмотря ни на что.

Открывшись ей, поделившись этим тяжелым грузом, я сумела пережить последние два месяца, не свихнувшись полностью от страха и стыда. Этот разговор стал для меня единственным спасательным кругом в бушующем море проблем. Но сейчас, глядя на телефон, я понимала, что не была готова рассказать ей о Луке. Всё это не укладывалось в моей голове, казалось нереальным, как кошмар наяву, который вот-вот должен закончиться, но всё равно остается.

— Лада, мы можем поговорить через пару часов? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось от тревоги.

Её тон мгновенно изменился, став напряженным и настороженным, словно у солдата, только что услышавшего выстрел.

— Где ты, черт возьми? — спросила она резко. — Он тебя еще не отпустил, да? Ты там, у него?

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость накатывает волной. Пока мне совершенно не хотелось заводить этот разговор, особенно с ней. Я знала, что последует дальше, и боялась этого.

— Лада, пожалуйста. Могу я тебе перезвонить? Дай мне время собраться.

— Нет, не можешь, Ярослава Бобринская. Клянусь, я пойду в полицию, — крикнула она в трубку так громко, что у меня едва не выскочил телефон из руки. — Прямо сейчас. И не смей думать, что я шучу. Я уже набрала номер.

— Ох, Лада! — пробормотала я, хватаясь за голову. — Зачем ты так драматизируешь? Это же не конец света.

— Драматизирую? Я? — взвизгнула она, её голос дрожал от гнева и страха. — Ты хоть понимаешь, в каком опасном, смертельном положении находишься? Ты играешь с огнем, Ярославa!

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, но прежде чем успела что-то возразить или объяснить, она разразилась длинной, яростной тирадой, сыпя обвинениями и предупреждениями.

— Я не могу остановить тебя, и не виню за то, что ты принимаешь рискованные решения ради своего отца, — сказала она, сбиваясь на шепот, но сохраняя угрожающий тон. — Но ты обещала не держать меня в неведении. Этот ублюдок опасен, Ярослава, он как змея, готовая укусить в любой момент. И ты обещала всегда сообщать мне, что происходит, каждый шаг! Он снова продлил срок? Он держит тебя против твоей воли?

— Нет, — тихо ответила я, глядя в пол. — Я… ох… заключила другую сделку.

На несколько секунд повисла мертвая тишина. Я слышала лишь тяжелое дыхание Лады на другом конце линии.

— Что ты имеешь в виду? — выдохнула она, и в её голосе теперь читался чистый ужас.

Мой голос прозвучал тише, чем я хотела, едва слышно, но ничего не могла с собой поделать. Слова застревали в горле, комом.

— С другим мужчиной. Эм… он оплатит все, Лада. Все папины медицинские счета. Пока папе полностью не станет лучше. Полностью.

— Ярослава!

21. Ярослава

— Прошу, не заставляй меня чувствовать себя хуже, чем я уже есть. Каждое твое слово сейчас — как нож в спину.

— Тогда зачем, черт возьми, ты снова согласилась на что-то подобное? Почему ты снова позволила себе стать заложницей чужих желаний?

Слезы жгли гл