Договор с дьяволом

Я поставил стакан Владу на кофейный столик, внимательно следя за тем, чтобы стекло не стукнуло по дереву слишком громко, и опустился на диван напротив него. Я поднял свой бокал, разглядывая янтарную жидкость в свете приглушенных ламп.

— За хорошие времена, — произнес я четко, придавая словам особый вес.

— За хорошие времена, — эхом отозвались Яра и Влад одновременно, их голоса слились в едином аккорде.

Я откинулся назад, занимая больше пространства, и сделал уверенный глоток. Коньяк обжег горло, даруя приятное тепло.

— Ух ты! Отличный виски, — заявил Влад, пытаясь придать своему тону непринужденность, но в нем звенела фальшь.

Именно в этот момент, чувствуя эту фальшь и слыша этот лживый восторг, я окончательно решил, что больше ни секунды не выдержу его присутствия. Его существование стало лишним элементом в уравнении, которое я собирался решить.

— Я хочу твою женщину, — сказал я прямо, без предисловий и смягчающих вводных слов. Голос мой звучал ровно, холодно и неумолимо, как приговор.

Яра в шоке ахнула, воздух в комнате словно мгновенно закончился. Влад поперхнулся виски, захлебнувшись от неожиданности. Он начал кашлять, пытаясь выровнять дыхание, но его лицо побледнело до прозрачности.

— Извините? — пролепетал он, слова вырвались хрипло, не поддаваясь контролю. Его глаза широко раскрылись, отражая полное непонимание происходящего.

— Ты меня слышал, — повторил я, и мой голос стал еще холоднее, превращаясь в тонкий ледяной клинок.

На секунду мужчина казался совершенно сбитым с толку, потерявшим способность мыслить. Он посмотрел на меня, потом на Ярославу, потом снова на меня, пытаясь считывать подсказки в моих глазах. Открыл рот, закрыл его и снова открыл, как рыба, выброшенная на берег, с крошечным мозгом, не способным обработать такой объем информации. Затем он так сильно сглотнул, что кадык дернулся под напряженной кожей, а на лбу, несмотря на прохладу в комнате, выступили холодные капельки пота.

Я ждал. Не торопил, не давил, просто наблюдал, позволяя тишине расти и сгущаться.

Тишина в комнате стала такой оглушающей, плотной, что я отчетливо слышал собственное биение сердца и дыхание женщины. Быстрое, частое, поверхностное. Оно напоминало дыхание маленького зверька, который очень долго убегал от хищника, скрываясь в кустах и норах, и вот, наконец, на краю обрыва, когда бежать больше некуда, он развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу со своим врагом. Он знал, что обречен, что победа невозможна, но инстинкт заставлял его не сдаваться. Он собирался сражаться не на жизнь, а на смерть, цепляясь за последний клочок свободы.

Я не смотрел на нее. Мои глаза были прикованы к Владу. На женщину он тоже не смотрел — страх перед лицом противника был сильнее желания защитить объект вожделения. Вместо этого он опустил глаза вниз, на свои сцепленные в замок руки, сжимая их так, что костяшки побелели. Я с холодным любопытством уставился на него, пока он вел уже заранее проигранную битву внутри собственной головы. Он не хотел отказываться от женщины, его эго и привязанность сопротивлялись, но соблазн работать на меня, перспектива невероятного богатства и власти, которую я мог предложить, была слишком велика. Этот внутренний конфликт разрывал его изнутри, и я наслаждался каждым мгновением этой внутренней борьбы, зная, что исход предрешен.

— Конечно. Это будет для меня честью, — наконец, с видимым облегчением и глубоким, почти благоговейным уважением пробормотал он, словно выговаривая священные слова. Он резко опустил взгляд в пол, пытаясь скрыть тот неуловимый блеск, который мелькнул в его глазах, выдавая внутреннее напряжение. Его голос дрогнул, предательски выдать смешанный коктейль из нескрываемой нервозности и искренней, почти болезненной благодарности, которая сквозила в каждом звуке.

— Ты принял мудрое решение, — спокойно и уверенно произнес я, позволяя тяжелой паузе повиснуть в воздухе, густой и насыщенной, чтобы каждое мое слово обрело необходимый вес и значимость. Я дал ему время осознать масштаб случившегося. — Кто-нибудь свяжется с тобой завтрашним утром. Тебе позвонят, и мы сделаем… формальное предложение. Не торопись, не пытайся ускорить события. Все будет происходить строго согласно протоколу, шаг за шагом, как того требуют правила игры.

— Спасибо вам. Огромное спасибо за вашу милость и доверие, — повторил он, словно пытаясь запечатлеть мои слова в памяти, проговаривая их шепотом, как заклинание. — Я буду с нетерпением ждать вашего звонка и самого предложения. Вы можете быть уверены в моей преданности. Я не подведу. Клянусь.

— Теперь можешь идти. Свободен.

Он почти подпрыгнул на месте, не в силах сдержать свой порыв, тело напряглось в предвкушении свободы и нового статуса.

— Приятной ночи, господин Романов. И еще раз — спасибо.

Я лишь кратко кивнул, не меняя выражения лица, сохраняя маску холодного спокойствия.

— Так и будет. Спокойной ночи.

При моих последних словах его лицо резко покраснело, будто горячая кровь бросилась ему в щеки от смущения или, возможно, от стыда за свою слабость. Я не думал, что это вообще возможно в такой ситуации, но, судя по всему, женщина, о которой шла речь, была ему действительно дорога, и это обстоятельство явно выводило его из равновесия, лишая привычной хладнокровности. Когда он, избегая моего взгляда, повернулся и направился к двери, шаркая ногами по ковру, я переключил все свое внимание на Ярославу.

Она сидела неподвижно, словно статуя, побледнев до прозрачности, так что под тонкой, почти фарфоровой кожей проступал синеватый рисунок вен, напоминая карту хрупких связей. Ее восхитительные, обычно пухлые губы мелко дрожали, предательски выдавая бурю эмоций, бушующую внутри. От ярости? Или от всепоглощающего страха? Я не знал, и, честно говоря, мне было абсолютно все равно. Главное — результат.

8. Ярослава

— Я не шлюха, — выпалила я, и эти слова сорвались с моих губ, словно острые, обжигающие осколки разбитого стекла, рассекая густую, спертую атмосферу комнаты, пропитанную запахом дорогого табака и тяжелым безмолвием. Я пребывала в таком состоянии сюрреалистического, тягучего неверия, что мой голос прозвучал чужим, неузнаваемо хриплым шепотом, едва ли слышимым в мертвой, давящей тишине помещения, будто сам звук боялся нарушить хрупкий баланс этого момента. Никогда в жизни меня не передавали от одного мужчины к другому, словно поношенную сумочку или старую книгу, которую можно перепродать за бесценок, чтобы очистить полки от ненужного хлама и освободить место для чего-то более нового, более выгодного. В моем присутствии, но при этом при принятии судьбоносного решения я не имела ни малейшего права голоса, словно меня вовсе не существовало, будто я была лишь тенью, прилипшей к полу, или декорацией, не заслуживающей даже внимания. Будто никаких последствий не будет, будто мои чувства и достоинство не имеют веса в этой холодной арифметике сделок. Будто я — вещь. Тусклая, незначительная вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению, как старым ботинками, которые уже давно пора выбросить, не задумываясь о том, что они когда-то принадлежали живому человеку, ходившему по земле.

— Знаю, — тихо, почти бесшумно ответил он. Его тон был ровным, лишенным всякой иронии или насмешки, что пугало меня еще больше, чем если бы он разразился грубым, истерическим смехом. В этом голосе не было ни капли эмоций, только сухая, отточенная логика человека, привыкшего решать проблемы, а не обсуждать их. — Но поскольку ты явно его ненавидишь, и тебе отчаянно нужны деньги для оплаты медицинских счетов отца, я подумал... ты ухватишься за возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Я подалась вперед, инстинктивно пытаясь сократить дистанцию, хотя физически мы стояли далеко друг от друга, разделенные пропастью непонимания и жестокости обстоятельств, которая казалась мне бездонной. Мои глаза расширились от шока и ошеломляющего неверия, зрачки расширились так сильно, что мир вокруг сузился до узкого круга его лица, в котором я искала хоть искру человечности, хоть намек на совесть, но нашла лишь холодное, расчетливое спокойствие, за которым пряталась неприступная крепость равнодушия.

— Откуда вы знаете, что мне нужны деньги именно для отца? — спросила я, и в каждом слоге прорезалась ледяная сталь, такая же твердая и безжалостная, как клинок. Мой голос не дрожал, хотя внутри все сжималось в тугой, болезненный комок, готовый разорваться от напряжения.

Он небрежно пожал плечами, словно обсуждал погоду за окном или утренние котировки валют на бирже. Это было спокойное, почти презрительное безразличие, которое оскорбляло куда сильнее любых грубых слов, криков или угроз. Оно говорило о том, что моя боль, моя паника и моя отчаянная нужда были для него лишь мелочью, не стоящей внимания, фоном для его собственного комфорта.

— Я наслаждался сигаретой в беседке, когда ты вошла и позвонила кому-то.

— О.

Это было единственное, что я смогла выдохнуть. Звук вышел глухим, подавленным, едва уловимым. Я была слишком поражена, чтобы мыслить здраво, слишком растеряна, чтобы подобрать хоть одно адекватное, логичное возражение. Мой разум отказывался работать, погруженный в густой туман шока. Я потрясла головой, пытаясь прояснить сознание, от которого кружилась голова и плыло перед глазами. Он был в летнем домике, в самом сердце сада, скрытый густой листвой и прохладной тенью старых деревьев. Я зашла туда всего на мгновение, ища убежища от назойливых гостей, их фальшивых улыбок и пустых разговоров, а также от собственной нарастающей паники. А там был он. Я думала, что одна, что никто не видит моей слабости, и позволила горю выйти наружу, рыдая в трубку телефона, шепча отчаянные мольбы о помощи. А он видел меня. Он видел, как я ломаюсь, как рушится мое хрупкое равнодушие. Я чувствовала себя глубоко, пронзительно, до костей оскорбленной, лишенной последнего клочка приватности, той тайной территории души, которую я считала неприкосновенной.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, чувствуя, как воздух режет легкие, пытаясь удержать внутри ту ярость, которая готова была выплеснуться наружу и сжечь всё дотла — этот сад, этот дом, эту ложь. Но я сдержалась, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.

— Значит, — мой голос дрожал от ярости, от бессилия и от осознания того, что я полностью обнажена перед ним, как на ладони, — у меня нет выбора. Я просто должна уйти с вами сегодня и стать вашей любовницей, а не его.

— Нет, — спокойно, почти монотонно возразил он, словно комментируя погоду или курс валют. — У тебя есть выбор. Если ты сегодня добровольно не уйдешь со мной, Устинов, по вполне понятным и предсказуемым причинам, тут же снова предъявит на тебя права. И ты знаешь, как он умеет настаивать, когда чувствует слабину.

Впечатляющий гнев, который я испытывала по отношению к нему, этот раскаленный шар, разгорающийся в груди, потому что он хладнокровно, как хищник, наблюдал за мной в самый уязвимый момент моей жизни и решил воспользоваться этой слабостью, превратился в бесформенный, тяжелый комок. Я физически не могла сдержать дрожь отвращения, охватившую конечности, при одной лишь мысли о возвращении в его объятия, к Владу. Каждый шаг в его сторону казался мне шагом в пропасть, где нет дна.

— Ты получишь финансовую компенсацию, — мягко, с той пугающей вежливостью, которая часто скрывает истинную суть, добавил он. Его голос звучал так, будто он предлагал мне не сделку, а благотворительную помощь.

— Что со всеми вами такое? — с горечью, граничащей с истерикой, взорвалась я. Голос сорвался на визг. — Неужели никто из вас, представителей вашего круга, не может найти себе женщину, не купив ее? Неужели человеческие отношения для вас — это просто перечень услуг и ценников?

Он улыбнулся. Если это вообще можно было назвать улыбкой. Скорее, это была невеселая усмешка, искажающая черты лица, в которой читалось издевательство и уверенность в собственной непогрешимости.

— Покупать женщин — мое предпочтение, — ответил он, не меняя тона. — Заключение сделки при этом проходит гладко и бесстрастно. Никаких эмоциональных драм, никаких недомолвок. Обе стороны точно понимают условия: ты получаешь то, что нужно тебе, я получаю то, что хочу. Это честный обмен.

— Это ужасно, — выдохнула я, чувствуя, как внутри все сжимается от брезгливости. Мои слова были тихими, но полными осуждения.

Мое осуждение абсолютно его не тронуло. Оно не вызвало ни раскаяния, ни раздражения — только холодное безразличие человека, который видит в моих словах лишь шум ветра.

— Вот мои условия. Слушай внимательно, так как повторений не будет. Либо ты их принимаешь, либо нет. Я буду оплачивать все медицинские счета твоего отца, включая самые дорогие процедуры и препараты, до тех пор, пока его не выпишут из клиники. Взамен ты на один месяц станешь моей любовницей. Полностью моей. Без права отказа и без права жалоб.

Ох, только не это снова. Меня больше не обманешь этой лживой конструкцией «сделки на один месяц». Я уже видела, как эта схема работает изнутри.

— Где я уже слышала эту чушь раньше? — саркастически, с горькой усмешкой, спросила я, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Он нахмурился. Брови сошлись над переносицей, создавая глубокие морщины.

Это выражение придало ему такой устрашающий, почти звериный вид, что я почувствовала, как по спине пробежала ледяная дрожь страха. Сердце забилось в горле, но я зашла слишком далеко, чтобы остановиться или отступить. Внутри кипела ярость, скопившаяся за месяц и пять дней разлуки, унижений и невысказанных претензий.

— Своим предложением «хочу твое тело на месяц», — продолжила я, и слова лились сами собой, освобождая меня от боли, — вы пользуетесь женщинами, которые отчаянно нуждаются в деньгах, которые находятся на грани выживания. Вы находите их слабые места, давите на них, а затем продолжаете следовать своей главной цели. Месяц превращается в два, два в три, три... в бесконечность, в рабство, в зависимость, которую вы создаете искусственно.

Внезапно я остановилась, резко замолчав. Я увидела холодную, непробиваемую ярость, которая мгновенно наполнила его глаза, превратив их в ледяные черные колодцы. Воздух вокруг словно сгустился, став тяжелым и нестерпимым.

9. Ярослава

Его голос звучал обманчиво спокойно, ровным, лишенным малейших эмоций потоком, словно шелк, скользящий по коже. В нем не было ни гнева, ни страсти, лишь холодная, отточенная вежливость, которая пугала больше, чем любой крик.

— Если мы действительно собираемся поладить, Ярослава, то ты должна четко запомнить одну фундаментальную вещь. Никогда, слышишь, никогда не ставь меня в один ряд с тем мошенником, с которым ты была связана. Это мое единственное непререкаемое условие. Да, ты прекрасна. Безусловно. Но не больше, чем некоторые другие женщины, которые уже находились в моей постели. Я не буду скрывать фактов: твое присутствие мне потребуется недолго. Не более месяца. Возможно, чуть меньше. Чтобы избежать любых недопониманий в будущем, мы подпишем официальный контракт с четко прописанными условиями.

Я замерла, чувствуя, как холодок пробегает по спине, а дыхание сбивается на полпути. Мир вокруг будто остановился, оставив только его голос и эти страшные слова.

— Подпишем контракт? — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, почти неуверенно.

Он кивнул, не меняя выражения лица. Его движения были плавными и уверенными.

— Тебе также придется подписать строгое соглашение о неразглашении. Оно запрещает тебе раскрывать кому-либо, будь то друзья, родственники или СМИ, любую информацию обо мне, о нашей «работе» или о том, что ты увидишь и услышишь внутри моего дома в период твоего пребывания там. Тишина должна быть абсолютной.

*Работы у него.* Ух ты! Никаких завуалированных эвфемизмов, никаких романтических намёков. Он наглядно показал мне, кто здесь хозяин положения. Он нанимал меня для секса. Я буду лишь инструментом, телом для утоления его временной похоти, функциональным объектом, который можно заменить в любой момент. Он точно знал, как лучше всего заставить кого-то почувствовать себя маленькой, ничтожной и полностью зависимой от его милости.

Но парадоксальным образом, в этом жестком, циничном подходе было что-то даже более честное, чем его прежние игры. Когда Влад называл меня «малышкой», прижимая к себе, мне всегда хотелось плеснуть ему в лицо кипятком. Эта ласковая лесть казалась мне ложью. Мне не хотелось быть его «малышкой». Ему было абсолютно плевать на мои чувства, мои страхи и мои желания. Он использовал мое тело против моей воли, манипулируя эмоциями ради собственного эго. Здесь же, в этой сделке, была прозрачность. Никакой лжи о любви, только холодный расчет.

Я опустила голову, закрывая глаза, и изо всех сил постаралась рассеять густой туман растерянности, заполнивший мою голову. Я должна была принять решение. Каков мой выбор? Позволить Владу снова навязать мне свою волю, снова стать марионеткой в его руках? Фу… мысль об этом вызывала физическое отвращение. Я бы предпочла умереть, чем вернуться в ту ловушку.

Я глубоко вдохнула и подняла голову, встречаясь взглядом с опасными, притягательными глазами, внимательно наблюдавшими за моей реакцией. На фоне его угольно-черных ресниц радужки казались невероятно светлыми, почти прозрачными, словно у дикого волка, только что вышедшего из снежной метели. Те зернистые фотографии, которые я видела в таблоидах и журналах, не отдавали ему и доли той живой, пугающей красоты, что была передо мной.

Несколько секунд я молча смотрела в эти удивительные глаза, не в силах отвести взгляд. Меня завораживало то, насколько они были прекрасны. Но это была не та красота, которая дарит тепло и утешение. Не прекрасна, как чудесный тропический закат, обещающий спокойный вечер, или как цветок идеальной, безупречной формы. Она была другой. Это была красота ядовитой змеи с ярким, соблазнительным окрасом, которая предупреждает: будь осторожна, иначе укус может стать смертельным. И в этом смертельном очаровании я чувствовала, как начинаю терять контроль над собой.

Затем мой взгляд, медленный и неумолимый, скользнул вниз и застыл на белом шраме, который резко пересекал левую щеку, нарушая идеальную симметрию черт. Он был тонким, но отчетливым, словно след от чьей-то холодной и жестокой мысли. В голове мгновенно промелькнули старые, полузабытые слухи, шепот которых витал в тенистых уголках нашего общества: оставил ли его когти тигра? Была ли эта метка результатом дикой, необузданной ярости или же следом от чьего-то неудачного покушения? Скорее всего, нет. Этот мужчина был настолько неуловим, его репутация окутана такой густой пеленой секретов, что большинство даже не знало, как он выглядит вблизи, не говоря уже о том, чтобы понять природу его происхождения. Мои пальцы невольно заныли, желая пробежаться по этой искалеченной, блестящей коже, ощутить холодный рельеф рубца, но, конечно же, я ничего подобного не сделала. Прикосновение было бы нарушением неписаного кодекса приличия и личной границы, которую я строго соблюдала.

Нос у него был гордый и аристократичный, с изящным изгибом спинки, который не мог не напоминать носы мраморных статуй древнего Рима — тех самых, что хранят в своих нишах вечность и спокойствие. Его ноздри были идеально широкими, дышащими с легкой, едва заметной властью, что придавало лицу выражение высокомерного достоинства. Я позволила взгляду опуститься ниже, преодолевая барьер холода. Если бы не губы, его лицо казалось бы невыносимо суровым, почти каменным, лишенным каких-либо признаков уязвимости. Лишь губы придавали ему человечности, смягчали резкость линий. Они были полными и чувственными, особенно нижняя, которая казалась чуть более мягкой, приглашающей к прикосновению. Я почти могла представить их текстуру — шелковистую и теплую, — если бы подошла и поцеловала его, позволив себе мгновение слабости. Очевидно, я не собиралась делать ничего подобного. Желание было лишь призраком, не имеющим права на воплощение.

Мой взгляд опустился к волевой челюсти. Она была очерчена так четко, что ей следовало бы быть на развороте журнала мод или обложке элитного мужского издания. Каждый контур кричал о силе характера и непоколебимой решимости. Я позволила глазам путешествовать по плавной линии вниз, к золотисто-коричневой колонне его шеи, где пульсировала жизнь, скрытая под гладкой кожей. Густые волосы цвета воронова крыла, темные и блестящие, касались накрахмаленного белого воротничка рубашки, создавая контраст, который подчеркивал его статус и безупречность.

Я проследила за широкими плечами его безупречно скроенного пиджака, ткань которого идеально облегала мускулатуру, по рукам до самых кистей. Одна большая кисть, слегка согнутая и расслабленная, лежала у него на бедре, демонстрируя силу, способную сжать сталь, а другая держала бокал с вином, пальцы были длинными и уверенными. Мои глаза переместились с мощных мышц, проступающих под натянувшимся материалом брюк, вверх, к выпуклости между его ног. Взгляд задержался там на долю секунды, фиксируя силуэт, который говорил больше, чем любые слова, прежде чем я резко отвела глаза, возвращаясь к реальности.

На мгновение я замерла, словно пригвожденная к месту, и широко распахнутыми глазами уставилась в ее лицо. Внутри меня, в глубине подсознания, попыталось вспыхнуть то самое первобытное, животное отвращение, которое охватило меня тогда, когда Влад впервые позволил себе прикоснуться ко мне. Я искала этот инстинкт, этот крик души, протестующий против нарушения границ, но не нашла ничего. Пустота. Полная, ледяная пустота. Я оцепенела, чувствуя, как кровь отливает от конечностей, оставляя лишь холодный ужас в груди. Медленно, с трудом преодолевая паралич воли, я позволила своему взгляду скользнуть вверх от ее пояса, задержавшись на строгом крое рубашки, и наконец встретилась с его взглядом. Те самые безжалостные, холодные глаза, в которых не читалось ни тени сомнения или сомнений в собственной правоте.

— Так каков ответ? — его голос прозвучал ровно, без эха, отрезвляюще ясно.

Мои губы онемели, но я заставила себя говорить.

— Вы будете оплачивать папины счета, пока он полностью не поправится?

— Да. Однозначно.

— Даже если сумма превысит сотни тысяч? И даже если лечение затянется на месяцы?

— Да. Деньги не имеют значения.

— И я получу это заверение в письменном виде? Юридически обязывающий документ?

Он кивнул, не моргнув глазом.

— Конечно. Все будет зафиксировано.

Весь мой организм словно провалился вниз, освобожденный от невыносимого напряжения. Я почувствовала, как плечи опустились, а дыхание вырвалось наружу в виде длинного, дрожащего выдоха. Облегчение было таким сильным, что оно даже немного пугало. А теперь главное: вылечится ли отец? Сможешь ли ты вернуть его к нормальной жизни?

— Ты принимаешь противозачаточные таблетки? — вопрос прозвучал резко, переводя разговор в совершенно иную, интимную плоскость.

— Да, но... — я запнулась, чувствуя, как жар поднимается по шее. — Но мы должны использовать презервативы. Это обязательно.

Он покачал головой медленно, решительно.

— Нет. Тебе придется пройти полное медицинское обследование и сдать анализы. Как только результаты будут на руках, и если я удостоверюсь, что ты абсолютно здорова, мы откажемся от барьерных средств контрацепции.

Сердце забилось чаще.

— А что, если у вас есть инфекционные заболевания, передающиеся половым путем? Вы тоже сдадите анализы? Я не хочу рисковать своим здоровьем.

Его губы искривились в едва заметной, почти насмешливой усмешке, но в глазах не появилось ни капли юмора.

— Я здоров. Абсолютно. И тебе просто придется поверить мне на слово. Никаких проверок с моей стороны не требуется.

Я проглотила ком в горле. Несмотря на его категоричный отказ проходить обследование самому, тот факт, что он требовал доказательств моей чистоты перед тем, как разрешить близость, говорил сам за себя. Он был чрезвычайно осторожен, параноидально внимателен к вопросам своего сексуального здоровья. Все это звучало слишком безупречно, слишком идеально, чтобы быть правдой. Зачем такому мужчине, как он — богатому, влиятельному, харизматичному, — платить огромные деньги за отношения с женщиной, какой была я? Особенно учитывая его собственное признание о том, что у него были и более красивые, и более молодые спутницы. Здесь обязательно должен быть подвох. И вдруг мне показалось, что я понимаю, в чем он заключается. Это не любовь. Не дружба. Это сделка, где я — лишь инструмент.

Все в нем дышало безжалостной жестокостью, скрытой за маской спокойствия. Однажды, когда он опустил взгляд вниз, густые, угольно-черные ресницы отбросили мягкую тень на его щеки, на мгновение смягчая суровые черты лица. Это создавало иллюзию: может быть, за этой броней скрывается живой человек, а не машина? Возможно, он не так опасен, как кажется. Но стоило ему снова поднять глаза и пронзить меня своим взглядом, как иллюзия рухнула. Его светлые, почти прозрачные серые глаза были ледяными, глубокими и пронзительными, словно скальпель хирурга. От этого взгляда по моей спине пробежала холодная дрожь, заставившая мурашки ползти по коже.