Эшер. Смерть тебя найдёт

Её лицо побледнело ещё больше; она с криком вылетела из палаты, как пуля.

– Простите нас. Она не хотела ничего плохого, просто испугалась.

Мужчина тоже ушёл. Я даже не успела ответить.

Остаток дня не обещал продуктивности.

После инцидента со встречей я взяла со столика одну из любезно оставленных книг. Бульварный роман. Сюжет линейный, стилистика избыточна. Слова в нём – лишь комбинации символов, не имеющие веса и запаха. Я достигла двадцать девятой страницы и закрыла книгу. Информация нерелевантная.

Авторы пишут о любви как о высшей ценности, о людях как о спасении. Я фиксирую, что люди – это лишь источник нестабильности и хаоса, завёрнутый в бумагу. Слова, сколь бы их ни было много, не изменяют фактов. Ни в мире, ни во мне.

Я уставилась на белый потолок. Поверхность, чистая как лист, на котором никто не осмелился написать фактическую правду. Мир – такая же пустая страница, на которой люди оставляют грязные следы своих некорректных решений. Они существуют, размножаются, исчезают. Цель процесса остаётся неустановленной.

Мы рождаемся только для того, чтобы в определённый момент перестать существовать, оставив после себя пыль и бессмысленные воспоминания. Зачем была создана эта конструкция? Чтобы наблюдать, как она медленно разрушает себя из-за жадности и страха? Или это был акт чистой, незапланированной скуки?

Я фиксирую знакомое снижение энергетического уровня – не ярость, не гнев, а тихая, тягучая апатия по отношению к процессу существования. Я вижу всю эту систему насквозь – её внутреннее гниение. И, за исключением меня, этого не замечает никто.

Они держатся за иллюзии: дружба, любовь, вера. Но всё это – лишь защитный механизм. Мне их иллюзии не требуются. Мой разум – моя тюрьма, но также и моё оружие. Тело приковано к месту, но сознание свободно. И если базовая структура этого мира основана на некорректных данных, его аннигиляция является логичным решением.

Мои размышления прервал стук в дверь. Не минуты без спокойствия.

– Эшер, родители зайдут к тебе через пять минут – сказал напарник Саймана, подходя ко мне. Выглядел он спокойнее, чем несколько часов назад. – Я тебя очень прошу не буянить. Из этой комнаты нет выхода. Я отпущу твою руку из наручников, но сиди спокойно и не дергайся. Может быть, от родителей ты и попытаешься сбежать, но выходя отсюда, ты либо умрёшь, либо тебя привяжут – и уже не только с одним наручником. Всё понятно?

– Предельно. Можете быть спокойнее, я не причиню им вреда и не сбегу, – любезно даю ему зелёный свет.

Он подошёл и расстегнул металлический браслет. После того как мне освободили руку, я задвигала её из стороны в сторону, чтобы унять онемение.

– Я тебе ничуть не верю. – сказал он, забирая наручники в карман, – Но я уже объяснил, что случится, если ты попытаешься. – он отступил и снова посмотрел мне прямо в глаза.

– Если есть что сказать – говори. Мямлящие, неуверенные и теряющие время реакции неинтересны.

– Я не могу говорить с тобой на эту тему. Но всё же скажу. Ты не выглядишь сумасшедшей. Ты говоришь, как неземной человек. Я не могу понять твои мотивы.

В его взгляде мелькнуло что-то напоминающее злобу, но выражение лица быстро вернулось к обычному. Они все одинаковы: постоянно ищут смысл, мотивы, ответы во всём.

– Если сумасшествие в твоих глазах – это конвульсии, крики, прыжки на людей, облизывание стен или, не знаю, вознесение себя как дочь Бога или Иисуса Христа – сказала я обыденно, почти ласково, – То ты очень ошибаешься. И как работник такого заведения ты должен это знать.

Наблюдать, как люди начинают размышлять после разговора со мной, это занимательно. Сейчас мой собеседник анализирует информацию.

Он выглядит на тридцать с лишним – возможно, тридцать один или два. Высокий, мускулистый, с чёрными короткими волосами, похожими на мои. Ореховые глаза фиксируют детали, губы слегка поджаты. Лицо необычное, что привлекает внимание. Судя по телосложению, вероятно, занимается спортом, возможно, боксом. Читает книги, слушает музыку, бегает по утрам. Интересно, как он стал фельдшером и пришёл сюда работать.

– Скажи мне, Эшер. – тихо начал он, – Почему ты так с людьми? Для тебя все они – грешники?

Ему так это интересно? Чуть ранее, он не выглядел таким заинтересованным…

– Я никогда не относилась к людям как к грешникам. Они – лишь оболочки.

– Всё равно. Скажи? – настаивал он.

– Зачем тебе это знать? – ответила я ровно. – Ты прочитал мою карту, нет смысла лгать. Я различаю ложь. Она фиксируется и отвлекает.

Он сделал шаг вперёд, упрямо глядя мне в глаза.

– У всех есть мотивы: обиды, чувства, привычные принципы, которые толкают на разрушение – себя или чужую жизнь. Но у тебя таких привычных мотивов нет. – немного с нажимом сказал он.

Объяснять это людям утомительно. Почему им всегда нужны мотивы?

– Как тебя зовут? – спросила я – Скажу, что думаю, если представишься.

– Эрик, – ответил он коротко.

Имя ему подходит – ровное, мужское.

– Слушай Эрик. – говорю ровно. – Для меня мотивы ничего не значат. Действие не всегда требует причины, иногда хватает замысла. Достаточно осознания: этот человек вреден – значит его можно исключить, как сорняк. Не нужен мотив, чтобы понять: он опасен – его место не здесь.

Эрик попытался перебить, но я не дала ему слова.

– У каждого человека есть право на жизнь, – продолжаю спокойно. – Я это не отрицаю. Но иногда отсутствие этого человека спасёт многих. И я сейчас не обязательно говорю об убийстве.

Он отшатнулся.

– Ты чокнутая, – пробормотал он и двинулся к двери.

– Послушай, – вновь вмешалась я тем же холодным голосом. Он остановился, обернулся. В его глазах смешались нерешительность и любопытство – как будто он не знает, верить ли мне. – Я думаю иначе, чем большинство на этой планете. Звучит пафосно, да, но так говорят и врачи, что пытались «лечить» меня. Не думай, что у меня нет сердца и сострадания – их правда нету, Эрик. Подумай об этом, может, ты что-то поймёшь для себя.

Я сделала паузу и добавила: – Иди. Приведи моих родителей.

– Тебя не понять, – услышала я в ответ, прежде чем дверь захлопнулась за ним, и металлический звук от далёкой ручки словно закрепил расстояние, между нами.

Я сделала глубокий вдох, собирая оставшееся терпение. Минуты тянулись медленно, и когда дверь наконец открылась, в палату вошли мои родители. За ними – Эрик, всё такой же настороженный, с застывшим выражением лица. Логичный шаг: после сказанного мной он предпочёл не рисковать. Любой на его месте задумался бы, не запишу ли я его в категорию «вредителей».

Он осторожен, и это делает его умным. Ну что ж, ум – редкость в этих стенах.

Возле моей койки стояли два стула – их специально приготовили для родителей. Стулья стояли на расстоянии словно, между нами, должен оставаться некий санитарный барьер. Очевидно, инициатива Эрика. Ему хочется, чтобы после встречи все остались целы и без лишних сцен.

Я перевела взгляд в угол комнаты, где он остановился. Наши глаза встретились. Без слов я дала понять: я их не трону.

Фрагменты памяти возвращаются. С каждым часом всё ярче, отчётливее. Иногда я ловлю себя на мысли, что не хочу помнить. Но процесс не остановить.

– Здравствуй, милая, – голос мамы дрожал, когда она подошла и осторожно присела. Папа устроился рядом, чуть позади неё.

Они выглядели измотанными. Лица отёчные, серые от усталости. Мать сутула, взгляд опущен – следов той женщины, что когда-то управляла своей жизнью, не осталось. Отец с помятым видом, как будто недавно оправился после длительного изматывающего состояния. Мамино лицо без макияжа и ухода – необычно для неё, раньше она не выходила даже в сад без тонального крема.

За все эти годы, видимо их немного пошатнули обстоятельство…

– Мы давно не видели тебя, думали, что ты умерла. – голос отца хрипел, словно каждое слово давалось с усилием. – Мы пытались найти тебя… долго. Объявляли в розыск, подключали знакомых. Но всё было бесполезно. – он опустил глаза, сжал руки в замок, чтобы скрыть дрожь. – И вот теперь мы стоим здесь перед тобой, а ты даже не можешь сказать нам «привет».

Я молчала, просто наблюдала.

Мать отвернулась, плечи дрожали – попытка скрыть слёзы. Отец сжал губы в тонкую линию, удерживая остатки гордости.

Слово «привет» не меняло структуры между нами. Их действия, боль, запоздалое раскаяние не имели значения.

Внутри ничего не шевелилось. Ни жалости, ни злости. Только фиксированная усталость.

Они всё ещё не понимают…

– Привет, – наконец произнесла я ровно, без интонации. – Раз вы так ждали, пусть будет так.

Мама резко подняла взгляд, будто надеялась услышать в моём голосе хоть тень тепла. Но там ничего не было. Только пустота.

– Ты ничуть не изменилась. – сказал отец, и в его голосе слышался упрёк, тяжёлый, почти обвинительный. – Всё так же страшишь нас своим безразличием.

– Папа, – я спокойно посмотрела на него. – Надеюсь, ты не забыл. – мельком заметила, как Эрик напрягся, переводя взгляд с меня на отца. Хорошо, пусть слушает. – Что я психически больна. Ваши врачи поставили мне столько диагнозов, что я уже и не помню всех.

Отец отвёл глаза. Плечи опустились. Он выглядел так, будто его сюда заставили прийти.

Зачем ты тогда пришёл, папа? Очистить совесть перед полицией? Сделать вид, что ты не имел к этому отношения?

– Дорогой… – мама взяла его за руку, как будто только так могла удержать от взрыва. – Успокойся. Милая, мы очень сожалеем о том, что случилось. Ты даже не представляешь, как мне больно. Но я безумно рада видеть тебя живой.

– Я не могу представить, мама – сказала я тихо. – У меня нет души. И ты это прекрасно знаешь.

Мама закрыла лицо руками, разрыдалась сильнее. Отец молчал, будто пытался спрятаться в этом молчании.

– Не плачь, мама, – голос мой остался ровным. – Я не заслуживаю твоих слёз. Уходите. Не хочу больше с вами говорить.

– Вот так?! – рявкнул отец, вставая. – Вот так ты со своими родными?!

Я не моргнула. Не шелохнулась. Он покраснел, сжал кулаки, будто готов был ударить – но сдержался.

– Мистер Вайс, – голос Эрика прозвучал резко. Он поднялся с места, и отец сразу отступил, вернувшись на стул.

– Эшер… зачем? – сквозь всхлипы спросила мама. – Зачем ты всё это сделала?

Я посмотрела на неё, фиксируя реакцию.

Что именно – “всё это”?

– Миссис Вайс, – вмешался Эрик, – Не думаю, что сейчас уместно задавать подобные вопросы.

Мама осеклась.

– Что бы я ни сделала, мама. – сказала я спокойно. – Я не жалею. Ни о чём.

Мама задохнулась в собственных рыданиях. Её тело дрожала, она не знала где спрятать свои руки.

– Ах ты… неблагодарная дочь! – снова выкрикнул отец. Он снова встал со своего место и сделал шаг ко мне.

Эрик поднялся окончательно. Его взгляд стал холодным, как лёд.

– На сегодня достаточно. Выходим.

– Скажи, папа, – всё тем же спокойным голосом, не отводя взгляда. – А ты был благодарным отцом?

Он не ответил. Только побледнел и резко отвернулся. Эрик открыл дверь и буквально вытолкнул их наружу.

Тишина. Я вздохнула, опустилась обратно на подушки.

– М-да, – тихо отметила я. – Разговор не дал результатов.

Как только дверь закрылась, я откинулась на подушку и прикрыла глаза.

День оказался перегруженным, будто весь мир решил проверить пределы моего сознания. Разговор с новым доктором, попытка убийства, Эрик с его примитивным непониманием реальности, и родители. Те же самые, кто до сих пор избегает признания: это они меня создали.

Создали и сломали. Сконструировали из обрывков, боли и тишины.

Им удобнее считать, что во мне что-то “повредилось”, чем увидеть простую вещь – я их прямое отражение.

Меня оставили до ужина. Когда дверь снова открылась, я уже почти заснула. В этот момент почувствовала странное давление на тело.

Снова?

Прошлое

2017. Лето

Прошло шесть месяцев. Всё, что тогда начало шевелиться в сознании, не исчезло. Оно оформилось, обрело структуру.

После разговора со школьным психологом первая мысль пришла как чёткий сигнал: учебный год начался неправильно. И это ощущение неправоты стало системной ошибкой, которая разрастается и поедает всё внутри. Хотелось не измениться, а уничтожить саму конструкцию правил, стереть норму, разрушить привычный порядок.

Скука стала двигателем. Она подкинула идею: выйти на охоту и вонзить канцелярские ножницы в горло случайному человеку. Не из ненависти. Не из ярости. Просто ради проверки гипотезы и удовлетворения интереса. Такие мысли не отпугивают меня. Наоборот – они упорядочивают пространство.

Я механизм, ожидающий команды.

Но голова пока не готова к подобному риску. Мыслей слишком много, слишком плотный поток. Вероятнее отключиться от них, чем перейти к действию.

Настало лето. Формально – новый период, но я не чувствую его начала. У меня нет друзей, и это не вызывает вопросов. Они мешают своей ограниченностью, пустой болтовнёй о чувствах, которых у них нет. Их жизнь держится на гормонах и случайных эмоциях, которые они выдают за глубину.

Родители давно перестали обращать на меня внимание. Как на ту черепаху, что купили в прошлом году и забыли кормить. Она умерла через несколько недель, и никто этого не заметил. Тогда я поняла: некоторые вещи не относятся ко мне.

Теперь они держат меня дома, как зверушку в клетке. Боятся выпускать куда-то, кроме универа. Лето началось, занятий нет, и они просто закрыли меня в этом доме… а сами улетели на Гавайи.

Я не обижаюсь. Честно, внутри пусто. Но забавно, насколько тщательно они создают условия, чтобы мне захотелось отсюда сбежать.

Каждым своим жестом, каждым взглядом они подтверждают мысль, которую сами же и боятся произнести: я странная. Я нагрузка. Что-то не то, что-то «опасное». В последнее время они даже глаза прячут, будто боятся поймать во мне отражение того, что и так знают. Я не виню их. Невежество проще, чем правда.

Иногда, как сегодня, когда мысли грызут остатки здравого смысла, мне хочется вонзить кому-нибудь нож в горло. Зуд под кожей становится слишком громким. Будто внутри кто-то трёт наждачкой по нервам. Нужна разрядка.

Я поднимаюсь, выхожу на террасу. Сбрасываю одежду, как ненужный слой, и прыгаю в бассейн. Головой вниз, в тишину. Вода – единственное, что иногда умеет выключать шум. Она давит, обволакивает, отрезает всё. На дне можно сидеть и не существовать. Просто быть массой клеток, без мыслей, без программы.

Я сижу столько, сколько выдержат лёгкие. Строю внутри схемы: ходы, шаги, выстраиваю порядок. Холод помогает расставить цифры по местам.

В какой-то момент всплывает мысль: исчезнуть было бы проще, чем терпеть этот зуд, который ночами расползается по венам. Не трагично, не драматично. Просто… логично. Как вариант решения задачи.

Когда вырываюсь на поверхность, воздух входит в меня резко, жёстко. Лёгкие снова мои. По коже пробегает холод, оседает внутри ровной линией.

Тело живое. Сердце бьётся чётко.

Не страх.

Контроль.

Вода смывает не вину – её нет. И не сомнения – их тоже нет. Она просто стирает шум, оставляя то, что мне действительно нужно: чистую логику.

Мысли выстраиваются в строчку, аккуратно, математически:

шаг – пауза – результат.

Простая арифметика. Холодная. Беспощадная. И, что самое странное, в этой холодности мне спокойно.

Я вытираюсь полотенцем лениво, как тот, кто возвращается из ритуала, и понимаю: импульс остался, но он не диктует мне действия – я диктую ему. Это разница между животным и хищником. Животное бросается, хищник выжидает, выбирает момент и действует точно.

План? Он ещё не обнажён полностью – скорее, это контур, начертанный карандашом. Но контур уже достаточно ясен, чтобы понять: мне не нужно много. Немного времени, немного уединения, несколько правильных деталей – и игра изменится. И это ощущение, как предвкушение льда на языке, приятно и холодно.

Я возвращаюсь в дом тихо, почти бесшумно, как возвращается штиль после шторма. В коридоре пусто; голосов нет. В комнате – тишина, которая пахнет моими вещами и чужой небрежностью. Сажусь на кровать, складываю руки на коленях и смотрю на свое отражение в зеркало. Улыбка маленькая, без радости, но с уверенным знанием: теперь я знаю, что могу ждать. И это знание – уже действие.

Через несколько дней родители вернулись. Руки всё ещё зудели – хотелось немного помучить их, дать почувствовать то, что они сделали со мной. Но я быстро передумала: не стану тратить ни крупицы своего времени на тех, кто этого не заслуживает.

Пока их не было, я полностью погрузилась в работу. По разрешению наставника взялась за код – систему распознавания лиц: это ещё и заказ для крупной информационной кампании, так что дел было предостаточно. Проект стал идеальным способом занять зуд в теле – место, где мысли превращались в логику, а импульсы – в алгоритм.

– Милая, что ты делаешь? – сказала мама, – Уже два дня как мы дома, а ты ни разу не посмотрела нам в лицо. Лицемерие, да и только. – я сидела на кровати и медленно повернулась к ней. В её взгляде застыл тот привычный ужас, который был с ней почти всё это время, – а она упорно делала вид, что ничего не случилось.

– Ну а что ты ожидала мама? – мой голос был таким обыденным, что мама немного отшатнулась назад.

Я просканировала её с ног до головы и остановилась на лице. По моему выражению нельзя было понять, осуждаю я её или нет – на мне не было ни единой эмоции.

– Эшер, почему ты себя так ведёшь? – голос мамы стал твёрже, настойчивее, но я видела – она прячется за этим тоном, как за щитом. Боится. Думает, если повысит голос, страх растворится. Серьёзно?

– Как? – спокойно спросила я, – Что мне плевать на вас всех?

Мама охнула, резко топнула ногой по полу, будто хотела этим вернуть себе власть, и ткнула в меня пальцем:

– Эшер! Где твоё уважение к родителям? Хочешь, чтобы мы снова тебя наказали? Хотя тебе уже семнадцать! – Я слегка наклонила голову, наблюдая за ней.

Наказали? Интересно, в чём форма наказания на этот раз – в очередной моральной лекции или в том напряжённом страхе, что выступает у неё в каждой складке кожи. Я фиксирую признаки: взгляд избегает контакта, плечи напряжены, голос неровный – все маркеры, указывающие на внутреннее напряжение.

– Значит так. Ладно, – сказала мама ровно, без обратной связи, и повернулась ко мне спиной. Она вышла из комнаты.

Дверь закрылась. Возникла пустота рутинного взаимодействия: формальное исполнение роли, не более. Я осталась в комнате с остатками анализа: наказание принято, реакция зарегистрирована, последствия предсказуемы.

Я неторопливо собрала вещи – ноутбук, наушники, телефон. Даже убралась немного, будто готовилась к путешествию, а не к наказанию. Всё это время знала: мама сейчас придёт с охраной, чтобы снова запереть меня в ту самую комнату. Комнату, где, по её мнению, исправляют детей. Сколько раз она уже это делала? Десять? Двадцать? Я думала, ей надоест. Видимо, нет. Слышу шаги на лестнице – тяжёлые, нерешительные. Они приближаются. Когда дверь открылась, я уже стояла, держа сумку в руке. Спокойная. Готовая. Их лица в тот момент – бесценны. Они ожидали увидеть истерику, крики, сопротивление. А увидели меня – собранную, тихую, как шторм перед ударом.

– Я готова – произнесла я ровно. – Можем идти.

Мама замерла в дверях, бледная, с глазами, полными тревоги.

Я медленно повернула голову к ней и добавила:

– Сколько бы ты ни пыталась пичкать меня таблетками, запирать, вызывать охрану, сколько бы ни мечтала о другой дочери – ты всегда будешь получать только меня. Это не изменить.

Я сказала это без злобы, без жалости. Просто факт. Потом прошла мимо них – спокойно, уверенно – и направилась в сторону цокольного этажа. Вниз, туда, где меня снова попробуют «исправить».

– Подумай над своим поведением, девушка – сказал охранник, глухо, как будто ему самому было неловко. Потом дверь щёлкнула, и тишина поглотила всё вокруг. Я осталась в темноте.

И знаете, она не пугала меня. Наоборот – стала самым надёжным другом. Темнота не задаёт вопросов, не оценивает, не заставляет притворяться. Она просто есть. В ней я могу быть собой – без лиц, без правил, без чужих ожиданий. Иногда мне кажется, что, если бы можно было раствориться в ней, стать её частью, я бы наконец почувствовала покой.

В комнате наказания я провела два дня. Мне приносили еду, воду – и больше ничего. Но у меня был ноутбук, а значит, работа спасала. Я погружалась в коды, в строки, где всё подчинялось логике, где не было лицемерия и глупых эмоций.

На третий день, кажется, утром, дверь наконец открылась. Охранник молча махнул рукой – можно выходить. Я вышла и впервые за всё это время увидела дневной свет. Он ударил по глазам, режуще и холодно. Лучше бы я осталась ещё на день-другой в той комнате. Темнота хотя бы не раздражала глаза. А свет напомнил, что я снова среди тех, кто делает вид, будто всё нормально.

– Ты осмыслила свои действия? – спросил отец с кухни. Судя по всему, мама уже всё ему пересказала. Я медленно выдохнула, пошла на кухню, взяла кофе и посмотрела на него. Он сидел за ноутбуком с самого утра, погружённый в свои дела, как будто весь мир вокруг не существует. Проблемы в компании? Да это вечная игра – ничего не меняется, всё те же скучные циклы.

– И что ты имеешь в виду под «свои действия»? – села на стул, подняла кружку к губам, делая вид, что мне важно только кофе.

– Похоже, ты хочешь снова оказаться в той комнате. – произнес он коротко, с упрёком. Затем ударил кулаком по столу; рот его скривился, глаза сузились. Он не смотрел на меня: внимание было приковано к экрану ноутбука.

Я слегка подняла свои плечи. Он помрачнел, вздохнул и умолк. Пусть считает, что я испытываю страх. На самом деле мне всё равно.

– Дорогой, у тебя всё хорошо? – спросила мама чуть позднее за ужином. – Выглядишь усталым.

– Не беспокойся, милая, всё в порядке, просто небольшие происшествия в кампании. Всё уладится, – папа немного задумался, затем изогнул губы в лёгкую усмешку и посмотрел на меня. В его глазах мелькнул блеск. Он что-то задумал, и это явно было не в мою пользу. – У меня есть одна идея.

– Какая идея, дорогой? – мама заговорила с воодушевлением, словно ей срочно нужно спасти свои деньги.

Я стояла рядом, но казалось, будто меня здесь нет. Они держались так, словно мое присутствие растворено в воздухе, словно я – фон, который можно просто не замечать. Они настолько тщательно избегали моего взгляда, что это напоминало плохо разыгранный спектакль. Я видела всё: мельчайшие напряжения в мышцах, те мысли, что проскальзывают в глазах быстрее слов, мотивы, которые они пытались спрятать.

Я ждала их очередного манёвра. Он всегда бывает. Но в этот раз он пришёл иначе – тише, позже, не там, где его следовало ожидать. Когда взгляд уже притупился от рутины, когда день стал слишком ровным, мир вдруг дрогнул. В тени промелькнуло движение, еле ощутимое, как смена дыхания.

И я поняла: тишина закончилась.

Наша время

2024. Весна

– Давай, держи сильнее. Если она проснётся – нам обоим конец, – голос был незнаком. Значит, кто-то новый. Так я стала интересом. Второй раз за день кто-то пытается меня убить – что ж, вполне ожидаемо. Ну первый были только мысли, а сейчас и действия, похвально.

– Да пытаюсь я! – вот этот голос я уже узнала. Наша милая госпожа «я-убью-тебя-днём». Им что, удалось отключить камеры? Или всем просто наплевать?

Резкий толчок – и я всей тяжестью отшвырнула женщину, которая почти залезла на меня, сжимая подушку в руках. Какая глупость. Если бы я умерла, даже без записи камер, их бы нашли. Ну… если бы хоть кому-то было не всё равно.

Спасибо Эрику, что после визита родителей не вернул мне наручники. Сейчас это, пожалуй, спасло мне жизнь. Госпожа Тупость явно этого не знала – от удара о пол её тело обмякло.

Я судорожно втянула воздух. Грудь горела, лёгкие кололи изнутри. Семь минут. Я держала дыхание семь минут. Вот почему я ещё жива. Тело сработало быстрее разума. Рефлексы взяли своё – и смерть снова прошла мимо.

– Вот живучая сука! – прорычала женщина с пола, сплёвывая кровь. Похоже, всё здравомыслие вместе с зубами вылетело из неё.

– Что тебе не нравится? – мой голос охрип, но в нём всё ещё звучал металл. Я провела рукой по телу – всё цело, это хорошо. Приподнялась, взглянула вниз. Женщина таращилась на меня – в глазах страх, ужас, и… осознание.

– Ты дьявол, а не человек! – прошипела она, медленно отползая к стене. Снаружи уже слышались голоса и быстрые шаги.