Эшер. Смерть тебя найдёт

Rada C

Эшер. Смерть тебя найдёт

Не позволяйте тьме затмить ваши сердца

Автор.

Пролог

С самого начала я воспринимала мир как нечто отдельное, не имеющее ко мне отношения. Это не дар и не проклятие – это данность. Люди называют это бытие чудом или даром. Для меня это статистическая ошибка, растянутая во времени. Я наблюдаю за их попытками придать форму хаосу. Они создают религии, законы, искусство, привязанности – всё это надстройки над фундаментальной бессмысленностью. Они ищут смысл, чтобы не осознать главное: его нет. Мы рождены для того, чтобы потреблять ресурсы, размножаться и освобождать место для следующей партии.

Мир для меня – это набор данных. Я фиксирую плотность воздуха, скорость движения объектов, химический состав слёз, частоту сердечных сокращений при лжи. Все эти реакции – предсказуемы. Они не имеют глубины, они просто функции.

Обычные люди живут в трёхмерном пространстве с эмоциональной иллюзией. Я же существую вне этой иллюзии. Эмоции – это помехи, шум в системе. Я отсекаю их. Я могу имитировать сочувствие или интерес, как осваивают иностранный язык, но это всегда лишь выполнение социальной задачи.

Их стремление к цели кажется мне самым абсурдным из всех человеческих проявлений. Они строят, разрушают, любят, убивают – всё ради эфемерного завтра, которое неизбежно приведёт к полному исчезновению. Я не пытаюсь достичь цели. Я просто следую алгоритму, который минимизирует сопротивление.

Я не одинока. Я отделена. Моя функция – наблюдение и исполнение. И если вся эта сложная, бесполезная система внезапно остановится, я не испытаю ни сожаления, ни страха. Я просто зафиксирую, что эксперимент окончательно завершён.

Пока что я продолжаю выполнять свою роль. Двигаться. Дышать. Анализировать. Это не жизнь – это безупречно откалиброванное существование.

Наша время

2024. Весна

Люди говорят о боли и страхе как о барьерах. Я вижу их как рычаги. Достаточно просто понять, как надавить, и получить нужный результат. Это несложно; это просто механика.

Эщер

– Доброе утро. – слышу туманный голос.

Сознание возвращается рывками. Сначала – шум вентиляции. Потом – холод металла под запястьями. Потом – тяжесть воздуха. Нога пульсирует от боли.

Я не сразу понимаю, где нахожусь. Глаза упрямо смотрят в потолок, не слушаются. Шея будто заклинила – я не могу повернуть голову. Вижу только тусклые лампы, блеклые стены и собственные руки, закованные в наручники, прикованные к металлическим перилам койки.

Кто-то стоит рядом. Женщина. Я не вижу её, но слышу дыхание – частое, неровное. Кажется, она здесь уже давно. Почему молчит – не знаю. Может, ждёт, пока я покажу признаки жизни.

– Здравствуйте. – произношу я. Губы едва двигаются, онемели, а голос звучит хрипло.

– Меня зовут Клариса Марион. С сегодняшнего дня я твой лечащий врач. Представься, пожалуйста.

Она что-то пишет – слышу тихий скрип карандаша по бумаге. Не вижу её, но звук отчетливый, будто прямо у моего уха. Мозг медленно просыпается, и вместе с этим во мне просыпается всё, что лучше бы осталось забытым.

– Меня зовут… Эшер.

Воздух рвётся из груди, и я закашливаюсь, глотая собственный хрип.

– Помогите ей привстать. – спокойно говорит доктор Клариса кому-то за спиной.

Слышу шаги – тяжёлые, уверенные. Двое мужчин в белых халатах подхватывают меня под руки, усаживают, а потом дают мне воду. Пальцы дрожат, стакан чуть не выскальзывает, но глоток удаётся сделать. Глаза медленно привыкают к свету. Теперь я вижу комнату – слишком чистую, слишком белую, будто стерильную от всего человеческого.

Передо мной – доктор Клариса. Красивая, высокая. Красный костюм под белым халатом, аккуратный пучок, зелёные глаза. Губы блестят от бальзама, руки ухоженные, движения точные, выверенные. На коленях – блокнот и бумаги, в руке карандаш.

Я смотрю на этот карандаш и вдруг думаю, как легко он вошёл бы кому-то в глаз. Мысль чужая, дикая. Наверное, я всё ещё не до конца проснулась. Или у меня действительно провалы в памяти. Мой глаза заблестели, а потом в тот же миг потускнели. Видимо меня напичкали таблетками.

– Фамилия? – спрашивает доктор. В её глазах я не вижу ни жалости, ни тревоги. Только холодный ум и уверенность.

– У меня её нет. – отвечаю тихо.

Мой разум меня обманывает, – я знаю, что вру.

– Эшер. – её голос становится чуть строже, – Не обманывай. У тебя есть фамилия.

– Нет. Больше нет. – повторяю снова.

Доктор спокойно пролистывает бумаги на коленях, не теряя самообладания.

– Я тогда помогу тебе вспомнить. – говорит она. На секунду в комнате становится слишком тихо. – Тебя зовут Эшер Вайс.

Она делает короткую паузу – будто даёт мне время осознать, что у меня действительно есть фамилия. Но это ничего во мне не вызывает. Пустота. Фамилия давно перестала иметь значение. Она никогда не была обо мне.

– Сколько тебе лет, Эшер? – продолжает Клариса, её голос снова мягкий, почти заботливый.

– Мне двадцать четыре, доктор.

– Где ты родилась? Есть ли родители, братья, сёстры? Закончила ли школу? – стандартные вопросы, произнесённые привычно, механически.

Нет надобность ей отвечать. Но выбора видимо у меня нет.

– Родилась в Балтиморе, штат Мэриленд, США. – доктор чуть прищурила глаза на мои слова, но промолчала. Я продолжила:

– Насколько помню, родители живы и здоровы. У меня есть младшие брат и сестра – близнецы. Сколько им лет, я не знаю. Последнее, что закончила, – магистратура в области информационных технологий. Ещё у меня несколько высших образований: психология, криминалистика, биология и математика.

– Скажи пожалуйста, как тебе удалось за столь короткое время обучится всем этим образований? – её голос прозвучал мягко, но настороженно.

– Доктор, ответ указан в ваших документах. – произнесла я. Она продолжает задавать вопросы, хотя необходимая информация уже находится у неё.

– Я знаю. – спокойно ответила она, – Но хочу понять, знаешь ли ты.

Она подалась вперёд, чуть сместившись на стуле. Незаметное, но нервное движение – не ускользнуло от моего взгляда. Значит, дискомфорт растёт. Хорошо.

– Потому что мне это позволили. – произношу я, дёргая за наручники.

Мужчины в углу сразу активизировались, словно на внешний стимул. Они подошли ближе. Я зафиксировала их реакцию: повышенное напряжение. На лицах отмечались признаки непонимания, настороженности и слабого страха. Я лишь отметила это.

Доктор подняла ладонь, останавливая охранников.

– Эшер, почему тебе это позволили?

Я посмотрела на неё – серьёзно, доктор? Ты действительно хочешь услышать это вслух?

– В средней школе учителя зафиксировали отклонения от типичных когнитивных моделей. Я иначе формировала выводы и иначе реагировала на стимулы. После серии тестов меня классифицировали как вундеркинда. Показатель IQ уже превышал нормативный уровень и продолжал расти. Меня перевели через несколько классов, затем допустили к обучению в университете. Дальнейшее развитие происходило ускоренно. Я осваивала несколько направлений параллельно, поскольку это не вызывало затруднений.

Доктор поправила выбившуюся прядь, сделала пометку в блокноте и подняла взгляд. В комнате обитало напряжение, это было понятно по их лицам, доктор почти не выдала себя, но мужчины в углу были напряжены, их тела были каменные.

– Очень хорошо. А какой твой ай-кью сейчас?

Она знает.

– Двести тринадцать, – ответила я спокойно.

– Очень хорошо. – кивнула доктор. – С какого года ты не держишь связь с семьёй?

– Почему вы спрашиваете? – я чуть подалась вперёд.

Доктор Клариса едва заметно отпрянула, будто инстинктивно. Интересно, почему. Что она чувствует? Я не помню многого – память рваная, как старый пен, но где-то глубоко внутри я знаю: во мне есть нечто, от чего всем вокруг становится не по себе.

– Твоя семья сейчас в комнате для посетителей. – сказала она спокойно. – Они хотят поговорить с тобой.

Вот так просто? Серьёзно?

– С семьёй я не разговаривала, не виделась и оборвала все связи почти пять лет назад.

– Почему? – спросила она, и даже не закончила фразу, потому что знала, что я всё равно поняла.

– Просто, так нужно было сделать. – коротко бросаю.

Клариса что-то записывает в блокнот, делает пометку, потом молчит. Наконец-то.

– Хорошо, Эшер. Скажи, ты понимаешь, где находишься? – она поднимает глаза. – В твоей карте написано, что у тебя провалы памяти.

– Проанализирую. – сказала я. Перекрестила ноги. Одной рукой зафиксировала непроизвольное движение, другой отодвинула волосы. – Вы психиатр. Это определяется по окружению: двое мужчин у двери в защитных комбинезонах, с рациями и, вероятно, средствами для быстрого подавления. Окна оборудованы решётками. Стены белые, стерильные, с характерным для подобных учреждений освещением. Логический вывод: я нахожусь в психиатрическом отделении.

– Почти правильно. – доктор хлопнула в ладони.

– Спасибо. – ровно ответила я. – Даже без высокого ай-кью можно это понять.

Я чуть повернула запястья, напомнив ей и себе, – наручники всё ещё на месте.

– Вероятно, я совершила поступок, классифицируемый как серьёзное нарушение. Настолько значительное, что было принято решение не передавать дело в суд, а поместить меня сюда. Статус психически нестабильной обеспечивает удобный формальный контур. Я не обладаю данными о собственных действиях, но по косвенным признакам предполагаю: нарушение могло подпадать под категорию, предусматривающую высшую меру наказания. Верно?

Доктор спокойно посмотрела на меня.

– Ты сама всё вспомнишь – со временем. Могу только сказать тебе, что тебя осудили, и ты здесь из-за решения судии.

– Есть дополнительные вопросы? Мне нужно отдохнуть.

Доктор наблюдала за мной с привычной сосредоточенностью, оценивая достоверность моих слов. Я удерживала её взгляд, затем перевела внимание на мужчин у двери. По инерции я улыбнулась им и подала краткий жест в виде подмигивания. Действие было рефлекторным, без эмоциональной или когнитивной мотивации.

Их реакция была мгновенной: оба напряглись, пальцы легли на рукояти электрошокеров, готовые к любому движению.

Доктор подняла ладонь снова, останавливая их. Они вернулись на места, но напряжение в их телах не исчезло.

Я по-прежнему не знаю, что именно совершила. Прошлое – туман: провалы памяти, пустота, ощущение, что это наследие оставил кто-то другой.

Но я знаю, что всё что сейчас творится в этой палате, всё очень серьёзно.

Наблюдать реакцию в их глазах, когда я моделирую ситуацию, даёт информацию. Опасность и контроль сосуществуют одновременно.

Доктор просто сидит, спокойно листая бумаги на коленях. Она знает больше, чем я. И это делает её власть ещё ощутимее.

Я – хрупкая фигура в наручниках, не знающая своих возможностей. Они вооружены электрошокерами. Ситуация одновременно демонстрирует угрозу и возможности анализа.

– Ещё несколько вопросов, и ты сможешь отдохнуть. Потом поговоришь с родителями. – её голос был мягким, но в этой мягкости скользнула тень. Мне это не понравилось.

– Ну… задавайте, – выдохнула я.

– Как бы ты себя охарактеризовала?

Зачем ей это знать? Что она хочет услышать – диагноз, саморазоблачение?

– Не знаю, – ответила коротко. Мысли текли медленно, тело требовало покоя. Усталость накапливалась. Отдых необходим до тех пор, пока память не начнёт восстанавливаться.

– Скажи так, как чувствуешь сейчас.

Рука нервно дёрнулась.

На самом деле у меня возникал импульс вонзить что‑нибудь ей в бедро. Но вслух я произнесла иное:

– Девушка, двадцать четыре года. Длинные чёрные волосы, янтарные глаза, прямой нос, асимметричное лицо. Рост метр семьдесят три. Телосложение среднее. Индекс массы тела в пределах нормы.

Доктор подняла бровь и жестом остановила меня. Видимо, утомила её моя объективность.

– Я поняла. А теперь скажи – какие у тебя эмоции, чувства, мировоззрение?

– Не понимаю, что вы хотите услышать. – сказала я, отмечая остаточное раздражение как факт. Доктор улыбнулась, словно подразумевая, что ответ мне известен, а нежелание говорить – выбор.

Доктор обладает значительным объёмом информации, но не полностью.

– Хорошо. – выдохнула я. – Есть, может быть некие импульсы, ощущения что я выгляжу как больной человек. Не знаю, что сделала, но сомневаюсь, что меня сюда посадили за кражу серёжек. – я не отводила взгляда от фельдшеров. Оба стояли настороже, руки на электрошокерах. Светловолосый скривился, явно раздражённый моими словами. – Внутри пусто. Сердце бьётся. Всё.

– У тебя его и нет! – сорвался светловолосый фельдшер. Голос дрогнул, но в нём было больше страха, чем злобы.

Доктор резко повернулась к нему, её тон стал холодным и опасно ровным:

– Саймон, выйди из комнаты. Немедленно.

Он побледнел, глянул на меня с ненавистью – или, может, с ужасом, – и вышел, громко хлопнув дверью. Я проводила его взглядом. Видимо, персонал здесь не слишком компетентен. Или просто знает обо мне чуть больше, чем я сама.

– Эшер, продолжай, – мягко сказала доктор. Теперь всё её внимание было направлено на меня, будто в комнате не существовало никого, кроме нас двоих.

– Сейчас я спокойна и уравновешена. Мозг работает не в полном режиме. – сказала я ровно. – Есть определённые сбои. Из-за кратковременной потери памяти ощущения снижены. И примечательно то, что я могу вводить себя в заблуждение. Могу утверждать, что испытываю страх, отвращение, боль, тревогу или даже любовь, хотя это не факт.

– А что ты чувствуешь на самом деле? – её голос стал тише, почти ласковый, но в нём чувствовалась сталь.

Мой глаза, отрешённые посмотрели на неё.

– Я понимаю, что именно вы хотите услышать, доктор. Но это не имеет значения. Что бы я ни сказала, выводы вы сделаете сами. Поэтому сообщаю лишь факт: я ничего не чувствую. – я сделала глубокий вдох и посмотрела в потолок. Веки тяжело опускались.

– Эшер, ещё один вопрос – и всё.

Наконец-то.

– Как ты думаешь, почему ты здесь? – доктор произнесла это почти шёпотом.

Я открыла глаза. На лице появилась чужая улыбка – не злая и не добрая. Краем глаза заметила, что второй фельдшер у двери тихо покинул палату, избегая наблюдения.

– Я ни о чём не думаю, доктор, – ответила спокойно.

– А если предположить? – не унималась она.

Она хочет меня подловить. Узнать, не начала ли я вспоминать. Или просто проверить, как далеко я готова зайти. Пожалуй, стоит дать ей то, чего она добивается.

– Убийства, – произнесла я ровно, без тени эмоций.

Доктор на миг задержала дыхание. Карандаш в её руке замер. Затем она кивнула.

– Хорошо. Спасибо за честность, Эшер. На сегодня достаточно. Скоро подадут обед. А через несколько часов ты сможешь поговорить с родителями.

Я подняла палец вверх и механически улыбнулась:

– Отлично. Не могу дождаться.

Прошлое

2016. Зима

Каждый год родители устраивали мой день рождения с излишним размахом, будто это событие государственного уровня. Много гостей, неизвестные лица, шампанское, шум, речи. Людей моего возраста почти не было. Я обычно сидела в стороне и наблюдала за происходящим. Я не понимала, зачем им всё это нужно и что именно они пытались показать окружающим.

Эмоций я не испытывала. Не верила ни в традиции, ни в смысл подобных мероприятий. Мне всегда было сложно находить общий язык с этим миром. Иногда казалось, что я разговариваю с людьми на разных языках, и ни один из них не совпадает с моим.

В десять лет я осознала, что отличаюсь от других детей. Я не играла, не плакала, не смеялась. Говорила только тогда, когда в этом была необходимость. Коротко и, по существу.

Первой это заметила учительница математики. Она сказала, что я решаю задачи иначе, чем объясняли на уроке. После занятий она дала мне несколько примеров, рассчитанных на старшие классы. Я решила их быстро, без затруднений.

Об этом узнал директор, затем другие преподаватели. Начался другой этап: поездки в университеты, академии, участие в конференциях. Я выигрывала конкурсы и гранты, решала задачи, которые считались сложными. Всё давалось легко, почти автоматически. Со временем это перестало приносить интерес.

Дни становились одинаковыми. Мой интеллект развивался, а вместе с ним возникали холодные, прямые мысли. Иногда они переходили границу обычной логики. Иногда становились опасными. Постепенно я начала понимать, что мне всё безразлично.

Люди вызывали интерес только как объекты наблюдения. Ни жалости, ни любви, ни страха – ничего.

А потом случился тот день. Мой день рождения. Три года назад.

Кто-то из гостей поскользнулся, упал, ударился головой о край стола. Кровь быстро потекла по полу. Все закричали, кто-то заплакал, кто-то звонил в 911. А я просто стояла и смотрела. Без эмоций. Без участия. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только… пустота.

Родители видели это. И впервые – испугались не за меня, а меня.

Потом были врачи, обследования, тесты. Мне поставили целый список диагнозов: «эмпат с нарушением восприятия», «депрессия», «пограничное состояние», «антисоциальное расстройство личности, апатия». Родителей это ужаснуло. Меня – нет. Они заставили принимать таблетки. Я делала вид, что пью их, но на самом деле просто прятала под язык, а потом выбрасывала их в унитаз.

С тех пор многое изменилось. Однако я ясно понимаю, что именно после того дня рождения возникло ощущение утраты контроля. Будто с того момента моя жизнь перестала принадлежать мне. Возможно, так было всегда, просто тогда я впервые зафиксировала этот факт.

…

Сегодня 1 января. Мой день рождения. Мне исполняется шестнадцать. Но для меня никогда не была важна это цифра.

Я проснулась до рассвета. В комнате было холодно, но я не отмечала ни температуру, ни дискомфорт – только лёгкость, похожую на отстранённость от собственного тела. Села, поставила ноги на пол. Мышцы откликнулись привычной силой, и это дало ощущение стабильности. Тело остаётся единственной системой, которой можно доверять: оно действует по понятным правилам – дышать, двигаться, сохранять ресурс.

Я поднялась и подошла к зеркалу. В отражении не было слабости. Прямые плечи, выраженные мышцы, бледная кожа, под которой всё работает чётко и слаженно. Физически я устойчива и способна выдержать нагрузку. Внутреннее состояние при этом остаётся неопределённым: нет ясности, есть лишь осознание потенциальных возможностей, которые трудно оценить.

Иногда я задаюсь вопросом, какова цель всего происходящего вокруг. Люди продолжают свою деятельность: живут, создают, обсуждают, повторяют одни и те же циклы. Но логика этих процессов неочевидна. Неясно, кому и для чего требуется это постоянное движение между надеждой и потерей.

Может, человек – просто ошибка. Нечаянная мысль кого-то, кто больше не существует. Может, мы все – обрывки сна, которому пора закончиться.

Может быть странно: я много лет живу среди людей, но так и не ощутила принадлежности к ним. Они зависимы, нуждаются в подтверждениях, в привязанностях, в чужой опоре. Мне же достаточно собственной устойчивости. Даже если внутри пусто, это не меняет функциональности.

Я подошла к окну. За стеклом – серое утро, двор покрыт снегом, небо равномерно бледное. Картина выглядела измотанной. Мир будто утратил энергию и стремится к краткому прекращению активности.

Мама крикнула снизу:

– Эшер, ты готова? Спускайся!

– Сейчас, – ответила я ровно и собрала волосы в высокий хвост.

В зеркале отражение уже не казалось мёртвым. В нём жила сила – тихая, сдержанная и опасная; та самая, что не нуждается в чужом одобрении. Я знала: этот день что-то изменит. Не знала, как – но каждой клеткой ощущала, что привычная реальность вот-вот треснет.

Спускаюсь на первый этаж. В лицо бьют крики радости гостей, гул музыки, смех – ложный и громкий.

Зачем они празднуют – неизвестно. Вероятно, у каждого своя причина. На лицах – маски: лицемерные улыбки, страх, насмешки. В глазах – пустота и мелкая жестокость. Слова складываются в цепочки, тосты повторяются – и в каждом сквозит одно: смерть, смерть, смерть. Разум постепенно включается, фиксирует детали, оценивает структуру ситуации. Это одновременно и интересно, и опасно.

Мне хочется стереть с их лиц эти фальшивые улыбки, предъявить миру их уязвимость и жажду – внимания, денег, власти. Они так уверены в собственной правоте, что даже не подозревают: я вижу насквозь.

Какие они странные. Говорят, одно, а думают другое, надеются, что никто не заметит. Но я всё вижу. И мне этого вполне достаточно.

Ко мне подходит женщина лет сорока, с тонкими руками и яркой улыбкой, слишком натянутой, будто кожа вот-вот треснет.

– Эшер, милая, с днём рождения! Ты стала такая взрослая… настоящая красавица!

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё скользит в сторону – будто кто-то вытащил звук из мира, и осталась только тишина. Её голос доходит до меня с запозданием. Я не слышу смысл, только вибрацию.

– Спасибо, – отвечаю ровно.

Её духи режут воздух, слишком сладкие, навязчивые, как ложь. Я вижу, как она нервно теребит край бокала, как пальцы дрожат. Почему ты дрожишь, женщина, ведь это я должна бояться?

Сзади раздаётся голос отца:

– Эшер, улыбайся, доченька! Это же твой праздник!

Праздник. Структура поведения существ, называющих себя людьми, но не осознающих собственной сути. Я улыбаюсь. На мгновение – чрезмерно широко. Её глаза расширяются, дыхание нарушается.

– Всё в порядке? – спрашивает кто-то рядом.

Я киваю.

– Да, просто подумала… – делаю паузу и шепчу, так, чтобы слышала только она:

– Вы боитесь смерти. Но вы уже мертвы, просто ещё не осознали этого. Вы ищете деньги, власть, любовь, уважение, чтобы быть замеченными, но не понимаете, как это получить. Всё, что умеете – льстить тем, кто имеет всё, как мои родители. Если бы они были ничем, вы даже не обратили бы на них внимания.

Она отступила. Стекло в её руке звенело. Мать подошла ко мне, голос напряжённый:

– Эшер! Что ты сказала? – мать посмотрела на меня, а потом обратилось к женщине. – Простите её!

Я подняла взгляд к ней, и ровным тоном ей ответила.

– Ничего, мама. Просто поздравила гостей. – я ответила матери, хотя она уже ушла поговорить с гостями.

Смех вокруг продолжился, но воздух стал плотнее. Люди больше не смотрели мне в глаза. Впервые за долгое время – состояние было спокойным.

Хочется снять с них маски и очистить поверхность, как стирают пятна со старых фолиантов.

Наша время

2024. Весна

Я не заметила, как уснула после обеда. Сейчас я в полусне: голоса вокруг приглушены, но каждое слово доходит до меня ясно. Даже сквозь сон на лице появляется улыбка – неестественная, неправильная, будто она не принадлежит мне. Механическая.

«Почему так? Я психопатка в полном объёме», – фиксирую мысленно.

– Может, убьём её? – тихий шёпот женщины пронзил почти пустую палату. Она думает, что я крепко сплю и ничего не слышу. Очень проницательно.

– Нет, ты что говоришь? – ещё тише отвечает мужчина. Похоже, это тоже фельдшеры. Видимо, они настолько боятся меня, что мечтают сделать всё по-быстрому.

– Она меня пугает, – шепчет женщина; шаги приближаются к койке. – Сделаем так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Она что, глупая? Как это она собирается сделать?

– Не глупи, – отрезал второй, голос холоднее.

Чувствую запах лакрицы и ещё чего-то сладкого – женщина совсем близко.

Только не делай глупость…

Кто-то дрожит, словно лист на ветру. Такие реакции кажутся лишними. Если есть задача – выполняй её, без задержек.

– Почему ты так медлишь?! – визг женщина едва не разорвал мне барабанные перепонки. – Тише, голова от тебя лопнет…

Я открыла глаза и посмотрела на них обоих. Мужчина у двери, рот слегка приоткрыт, взгляд метался между женщиной и мной. Женщина почти у кровати, руки у рта, глаза фиксируют меня. Я сделала лёгкое движение головы, фиксируя их реакцию.

– Не бойтесь. – произнесла спокойно, – Я не причиню вреда.