Эшер. Смерть тебя найдёт

В маленьком подвале была кромешная тьма. Так тихо, что слышались только наши собственные дыхания. В воздухе витало напряжение, и каждый шаг отдавался тяжёлым эхом. Я ощущала холодный металл дверной ручки под пальцами, но мои глаза оставались равнодушными. Всё происходящее было для меня наблюдением, и ни страх, ни любопытство не трогали меня.

Адриан достал из кармана связку ключей и открыл дверь. В лицо сразу ударил едкий запах засохшей крови, мочи и горьких слёз. В комнате была кромешная темнота, но на полу слышались скрипы и тихие стуки цепей. Если прислушаться, из глубины комнаты доносились слабые, едва различимые звуки – как трепет подбитой птицы.

Он за мной наблюдал, Адриан смотрел на моё лицо, какая у меня реакция и какая будет в дальнейшем, он получал от этого кайф как наркоман от одной дозы. Я остановилась у порога, взгляд ровный, без эмоций. Ни страх, ни отвращение не коснулись меня.

Со щелчком включился свет, и комната открылась передо мной. Нет, назвать это комнатой было бы мягко – это была пыточная камера. Всё было устроено так, чтобы причинять боль: от угла, где лежали инструменты, до противоположной стороны, заставленной оружием. В углу стояли столы, предназначенные для всего, что здесь происходило. В центре – стул, а на нём человек в полусознательном состоянии, привязанный кандалами за руки и ноги. Он весь был в крови, руки сломаны, но по движениям груди было видно – он ещё жив.

Лучше бы его убили быстро, чтобы не мучился. Но, видимо, Адриану нравилось играть со своими "игрушками".

– Вот твой подарок! – с восторгом сказал он и даже захлопал в ладоши.

– Спасибо, – сухо ответила я, без оттенка эмоций.

– Как всегда, ты не перестаёшь меня удивлять, – продолжал он, показывая рукой, чтобы я вошла.

Пол был слегка липким, воздух пропитан запахом гниющей плоти, но я просто вошла и осмотрелась. Мой взгляд холодно скользил по комнате, фиксируя каждый предмет, каждую деталь. Ни жалость, ни страх, ни отвращение – ничего не пробивалось сквозь моё спокойствие. Всё происходящее для меня было чистой аналитикой, как наблюдение за объектом эксперимента.

– Знаешь, почему это твой подарок? – спросил он, глядя на пленника.

– Ну? – я сдержанно подтолкнула, заставив его продолжать.

Адриан подошёл к стулу, вытащил кляп изо рта у мужчины. Тот откашлялся, прошипел с трудом:

– Помогите мне… – и устремил взгляд в мою сторону. Он видел в меня спасение, на Адриане он не хотел смотреть, видимо он его уже знает. Я пожала плечами и не ответила.

– Этот мужчина – аферист, – начал объяснять Адриан, голос его был ровен и бесстрастен, как доклад. – Из‑за него твой отец потерял деньги и был вынужден продать тебя, чтобы расплатиться по долгам. Но это не всё. Он обманывал многих, крал средства, и несколько людей из‑за него лишились всякой надежды – покончили с собой. Он преступник. Мы таких находим: либо расправляемся сразу, либо привозим сюда и делаем с ними то, что полагается, пока они не умрут.

Он говорил спокойно, как будто отчитывался о рабочем дне.

– Почему ты решил мучить их прямо в своём доме? – спросил я, глядя в сторону пленника. Его глаза метались между нами: страх, отчаяние, молитва.

– Здесь нету каких-то срытых мотивов. Просто дома легче, чем где-то всё обустроить.

– Вы оба чокнутые, – прохрипел мужчина.

Мы оба повернулись к нему, словно на выставке, где разглядывают редкий экземпляр.

– Она вот точно чокнутая, – показал на меня Адриан пальцем, усмехнувшись. – А я просто делаю свою работу. И, как я говорил тебе несколько дней назад: когда я снова приду, от тебя многое будет зависеть. Она решит твою судьбу.

Адриан отошёл от нас и пошёл в сторону инструментов что висели на стене как экспонаты в музее. Он задержал свои взор на топор, небольшой с рукоятки из дерева и очень острым лезвием. Я увидела, как лезвие блеснуло при лампе. На секунду мне показалось – он наслаждается видом предметов, которые могут менять судьбы.

Он взял топор в руки, помахал его немного, удовлетворённо хмыкнул и вернулся обратно к нам. Пленник, увидев топор испугался так сильно что его затрясло, и он начал плакать, он умолял глазами спасти его. Время уже вышла.

Адриан подошёл ко мне сзади. Его рука легко лёг на моё плечо – не давя, скорее, как опора, как напоминание: «ты можешь, и я рядом». Он не сжимал, не толкал. Поставил топор в мою ладонь – ровно так, чтобы я держала его самой.

– Ты сказал, что она решает умру я или нет… – через всхлипы, соплей, кровь и слёз спросил пленник.

– Она уже решила, не так ли детка? – Адриан рассмеялся и удовлетворённо поцеловал меня в щёку. Я промолчала, у меня нету слов для утешения, у меня нету слов для спасения или ещё чего-то. Просто нужно закончить работу и всё.

– Ты помнишь, что говорила? – прошептал он, почти не двигаясь.

У меня был выбор. Всегда есть выбор. Но это был выбор в условиях – в комнате, где уже шла программа, где «право» решалось чужими руками. Адриан сделал так, чтобы формально власть оставалась за мной; фактически он уже принял решение. Он просто дал мне возможность исполнить его волю «моей» рукой.

Я подняла топор. Рукоять была холодной. В руке я чувствовала только вес и баланс. Ни злости, ни жалости, ни трепета. Плотный ритм дыхания пленника отдавался в комнате, но это был не звук, который мог бы изменить факт: кто-то считал его виновным, и теперь очередь выпадала мне.

Я сделала два шага вперёд. В мыслях – расчёт: точка удара, сила, угол. Всё механически, как выполнение упражнения. Он не просил пощады; он не умолял – лишь хрипел, и в этих хрипах не было для меня человеческой призмы, только данные.

Топор опустился. Контакт – резкий, короткий. Запястье ремнём поддерживалось, плечи включились, всё закончилось быстрее, чем кто‑то мог подумать. Я отпустила рукоять, и предмет свалился на пол.

Адриан сделал шаг вперёд и, не мешкая, подложил руки к затылку жертвы – проверил. Его лицо растянулось в той самой улыбке, что раньше была лишь тенью. В нём вспыхнуло нечто, похожее на экстаз. Он выпрямился, глубоко вдохнул, словно напитавшись.

Я стояла рядом – спокойная, холодная. Кровь на руках и по лезвию воспринималась как факт. Так же, как и звук падения тела. Я глянула на свои ладони, на тёмные пятна, и констатировала: грязно. Практически рабочая пометка.

– Всё, – сказал Адриан с удовлетворением, отпуская плечи. – Ты справилась.

Я кивнула. Ни благодарности, ни горечи, никакой драмы. Только расчёт.

– Мне нужно помыться. – произнесла я ровно.

Он рассмеялся тихо, довольный, и сделал шаг в сторону, чтобы дать мне проход. Мой ноги сами привели к раковине в углу и начала смывать с рук то, что осталось от дела – холодно, быстро, без мыслей, как выполняется рутинная процедура.

Я вернулась в свою комнату глубокой ночью. Душ смыл с меня запах подвала, горячая вода смыла липкость и остатки чужой жизни – и вместе с ними смылась какая‑то видимая грань. Выхожу из кабины, вешаю полотенце и вглядываюсь в зеркало: те же острые скулы, те же янтарные глаза. Ничего нового. Отражение как диагноз – холодное и беспристрастное.

Не от ярости и не от отчаяния – просто, потому что захотелось – стукнула кулаком по стеклу. Лёгкий треск, вибрация по коже и тишина. Удар не изменил лица. Это была проверка механизма: удар и отсутствие реакции. Я зафиксировала факт и успокоилась.

И с той ночи для меня открылась одна дверь – дверь с простым названием: «убийства». Не метафора, не моральная категория, а набор навыков и правил. Адриан не затягивал. Он превратил то, что случилось, в программу. Уроки шли плотной лентой: борьба и боль мышц по утрам, стрельба днём, техника скрытного подхода и уход, работа с ядами и их эффектами, владение ножом и топором, управление машиной в любых условиях – всё, что делает действие точным и бесшумным.

Занятия были жесткими и методичными. Он ставил задачу – я выполняла. Разборы ошибок были кратки и беспощадны: где держать корпус, какой угол удара даёт нужный результат, сколько миллилитров – и в какие промежутки. Никогда не «почему», всегда «как». Он не воспитывал во мне монстра – он собирал инструмент. Я собирала умения. Под кожей – не эмоции, а алгоритмы: цель → средство → результат.

Я училась не из желания или надежды, а потому что это давало возможность. Каждое новое умение расширяло набор вариантов: ударить быстро и уйти; попасть так, чтобы не оставить следов; отравить незаметно; вести машину, уничтожая следы; скрыться в толпе. Всё это укладывалось в голове в короткие, чёткие блоки: входные данные, риск, вероятность успеха.

Иногда, лежа в темноте, я прогоняла эти алгоритмы снова и снова – как проверку кода: если цель, то что за ней следует; если средство, какие побочные эффекты; если ошибка, как компенсировать. Здесь не было ни освобождения, ни проклятия. Был факт: теперь я могла. И этого было достаточно.

Наша время

2024. Весна

Сильный рывок – и я открыла глаза. Комната ещё была мягко полусонной, через окно проходил приглушённый свет. Рука болела от атрофии, как будто мышцы напоминали о вчерашнем упражнении, сердце билось не ритмично, а с каким-то чужим темпом, как метроном, от которого сбились. Кости с легким треском ответили на движение – старый звук, привычный.

Вдохнула носом – воздух пахнул хлоркой и стерильными простынями. В голове – маленькие кадры: ванна, холод, подвал; они промелькнули без эмоций, просто как теги у файла. Встала. Телу сразу понадобился баланс: шаги были точнее, чем мысли. Я проверила руку – сигнал ощупью, не взглянув – и отметила: разбитость присутствует, но функционал сохранён. Всё, что нужно – вода, одежда, план на день.

Мне нужен душ.

Я несколько раз постучала, дверь приоткрылась – незнакомец, тот самый, что помог Саймону с пациентом из бассейна. Мариус, кажется. Он молча отодвинулся, чтобы я могла пройти.

– Мне нужно помыться. – сказала я ровно. Тело ощущалось загрязнённым, на коже фиксировалась липкая активность, сходная с ползущими насекомыми. Он сделал шаг в сторону. Я задержалась, оценила его лицо и прошла мимо.

Стикс. Мысли о нём возникли автоматически. Он ввёл препарат. Тело фиксирует ломоту, сердечный ритм нарушен, руки демонстрируют мелкую дрожь, дыхание утяжелено и вязко. Набор признаков, характерных для медикаментозного вмешательства. Информация не требует обсуждения.

Что они хотели изучать? Почему именно так? Голова раскалывается. Всё это – не эксперимент, а насилие над фактами моей жизни.

– Можешь побыстрее? – с твёрдым голосом обратилась я к Мариусу. – Меня сейчас вырвет прямо на этом полу.

Мариус глянул на меня странно, будто не ожидал такой откровенности, и в его лице прочитал лёгкое замешательство. Он, видимо, не знал, что сказать.

Поняв, что всё отвратительно, Мариус ускорил шаг. Я пошла за ним. До душевой дошли почти бегом.

Как только вошли, я молча показала рукой – уйди. Он послушался. Хорошо, что сейчас утро и душевые пусты.

Тело не выдержало – желудок сжался, и я, опустившись рядом с унитазом, выплеснула наружу всё, что было внутри. Без жалости, без эмоций, просто рефлекс. Закончив, я встала, стянула с себя одежду и встала под воду.

Горячие струи ударили по коже – не больно, не приятно, просто ощутимо. Вода обжигала тело, проходила по костям, будто очищая не грязь, а саму физическую оболочку. Я вымыла волосы, потом тело. Движения чёткие, выверенные, без мысли.

Переоделась в чистое. Старую одежду бросила в корзину – как мусор, не нужный.

В зеркале – моё отражение. Глаза потускнели, под ними чёрные круги, лицо осунулось. Всё это просто факты. На коже – следы: уколы, покраснения, крошечные точки на висках. Следы эксперимента.

Высушила волосы феном. Постучала – Мариус открыл дверь. Без слов. Мы вернулись в палату. Меня оставили одну.

К вечеру в комнату вошёл доктор Стикс.

Кто позволил ему войти?

– Не беспокойся – сказал он спокойно, показывая руки, чтобы я видела, – я лишь закреплю запястье бинтом.

– Мне не от чего беспокоиться, доктор, – ответила я спокойно, спустив ноги с кровать на пол, и выпрямив ему свою руку.

Он подошёл ближе, присел на стул и открыл свой чемоданчик, видимо со всем необходим для первой помаши, вытащил изнутри какой-то крем и бинт. Его глаза – внимательные, оценивающие, как у человека, который привык видеть людей не целиком, а по частям: пульс, зрачки, следы на коже.

Усмехнулся – коротко, почти беззвучно. Его пальцы ловко зафиксировали моё запястье. Кожа натянулась под бинтом. Он заметил след от шприца – крошечный укол в латеральную вену, покраснение. Его губы снова тронула та же самодовольная улыбка.

– Интересная реакция. – произнёс он почти шепотом, отпуская мою руку.

Я встретила его взгляд. В нём – уверенность, слишком чистая, почти болезненная. Он будто ждал чего-то от меня: страха, протеста, раздражения, вопросов.

Но внутри – ничего. Пусто. Он ищет эмоцию, которой больше нет. А я просто наблюдаю за ним. Как за врачом, уверенным, что может читать человека, у которого давно стерты страницы.

– Ничего не спросишь у меня? – с ехидной усмешкой произнёс он, собирая медицинские принадлежности обратно в чемодан.

Самовлюблённый, безнаказанный болван.

– Что вы хотите от меня услышать? – лениво спросила я, устраиваясь поудобнее на кровати. На лице – ровное, безжизненное выражение.

– Ну хотя бы, что я с тобой сделал? Разве тебя не волнует собственное тело? – в его голосе звучала насмешка.

Эх, доктор… если бы ты знал, через что это тело уже прошло, у тебя бы случился инфаркт прямо на месте.

– Ну и что вы со мной сделали? – спросила я с тем же равнодушием, будто обсуждала погоду.

– Как я погляжу, смерти ты не боишься? – в тусклом свете его глаза сверкнули почти с интересом. – А если бы ты умерла во сне?

– Ну и умерла бы. Давайте к сути, доктор, – я натянула одеяло до шеи и устало выдохнула. – Мне нужно спать.

– Какая ты нетерпеливая, – протянул он, закрывая чемодан и ставя его на пол. Скрестив руки, уставился на меня, как на экспонат.

– Просто не вижу смысла болтать. Всё это – пустая трата времени, – я закрыла лицо рукой. Почти провалилась в сон, когда он присвистнул, заставив меня открыть глаза.

– Ты ведь поняла, что случилось с твоим телом, да? Поэтому и говоришь так спокойно? – не унимался он.

– Даже если бы не поняла – сказала я, не поднимая взгляда, – Мне было бы всё равно. Но, к вашему счастью, доктор, я поняла. Вы вкололи мне наркотики. Возможно, хотели изучить реакцию. Возможно, просто развлечься. Мне всё равно.

Он тихо выдохнул, потом вдруг засмеялся – звонко, почти с восторгом.

– Боже, да ты идеальна. Настоящая лабораторная крыса – не пикнешь, даже если тебе будет больно.

Доктор кружил по комнате, словно от избытка восторга.

Да… какой ненормальный человек. Он доктор или псих?

Иногда мне кажется, что именно те, у кого есть чувства и эмоции, – самые страшные. Гораздо страшнее, чем те, кто пуст внутри, как я.

Все эти людские чувства… любовь, страх, жалость, радость. Они делают человека слабым, но по больше жестоким к другим людям. Они прикрываются этим всегда. Чувства рвут изнутри, заставляют принимать решения, мучиться, терять. Они превращают людей в рабов собственных сердец.

Я не чувствую.

Я не страдаю.

Мне не больно.

– В следующий раз мы сделаем другой эксперимент, – с воодушевлением произнёс доктор, словно говорил не с человеком, а с новой игрушкой. – На сегодня хватит.

Он взял свой чемоданчик с пола, повернулся ко мне спиной, и вышел из палаты так же быстро, как и вошёл. Дверь с глухим стуком открылось и потом закрылось, но я успело заметит кто был за дверью, и это у нас оказывается один из мужиков что скрылись в другой комнате, когда меня привели к доктору. Кто-то кому-то угрожал сегодня вечером.

Дверь закрылась. Наконец-то тишина. Она легла на комнату густым покрывалом, обволокла тело, пропитала воздух. Я чувствовала, как она заползает под кожу, вытесняя остатки мыслей, оставляя только пустоту.

Мой взгляд упёрся в потолок – белый, ровный, безжизненный, как лист бумаги. Дыхание стало медленным, сердце уравняло ритм.

Никаких снов.

Никаких образов.

Только темнота и сон, похожий не на отдых, а на временное исчезновение.

Утром меня ждал «приятный» сюрприз – мама.

После завтрака, состоящего из фруктового йогурта и кофе с молоком, я сделала зарядку. Растянула мышцы, разогрела тело, привела себя в порядок. Душ. Тепло воды, равнодушное, как и я.

Когда я вернулась в палату в сопровождении Саймона – сегодня он был на дежурстве, – внутри уже витало странное ощущение.

Она сидела на стуле у моей кровати. Сидела и смотрела в одну точку.

Мама. Я думала, мы закончили. Я думала, разговоры исчерпаны.

Но она снова здесь.

– Милая… – её голос, как липкий сироп, медленно растекается по воздуху. Слишком сладко, чтобы быть правдой.

Я молчала. Просто смотрела. И чем дольше я на неё смотрела, тем отчётливее понимала – ничего не изменилось. Ни в ней, ни во мне.

– Здравствуй, мама.

Саймон оставил нас вдвоём. На прощание бросил: если ты что-то натворишь, наказание будет. – какое – не уточнил. Я просто кивнула. Мне всё равно.

Мы остались одни. Мама сидела на стуле, а я вытирала волосы полотенцем, вода стекала по плечам, и только этот звук напоминал, что время вообще идёт.

Она молчала. Я молчала. Тишина между нами была плотной, почти осязаемой.

– Мама, зачем ты снова пришла? – спросила я, не поднимая глаз.

Пауза.

– Здесь, кажется, может заходить кто угодно. – я усмехнулась. – Я стала достопримечательностью? Или просто удобным объектом для жалости?

Она чуть дёрнула уголком губ – то ли собиралась ответить, то ли сдержала раздражение.

– Ты, как всегда, за своё. Мы так много времени не виделись, а ты… – её голос был мягким, почти жалостливым, но за этой мягкостью чувствовалось раздражение.

За последние несколько дней она явно пришла в себя. Макияж – безупречный, волосы уложены, одежда дорогая, будто пришла не ко мне, а на премьеру собственной жизни. Видимо, новости обо мне наконец приутихли, люди перестали терзать её звонками, и теперь она снова может играть роль идеальной матери.

Она смотрела на меня с укором, словно я разрушила её тщательно выстроенный фасад.

– Странные ты вещи говоришь, мама. – произнесла я ровно, выжимая полотенце. – Если мне не изменяет память, а я редко что забываю, вы меня продали. И даже не попытались спасти.

Мамины пальцы дрогнули. Она сжала колени, словно пыталась удержать себя от того, чтобы не закричать. Её лицо скривилось – не от вины, а от отвращения. К самой мысли, что я смею напоминать. Я смотрела на неё спокойно. Мне было всё равно. На её чувства, на её страх, на её идеальную жизнь, в которой не осталось места для меня.

– Скажи зачем ты пришла и уходи, не трать время в пустую здесь, наверное, тебя заждались твой деть? – пока мама задумалось над тем, что мне ответить, я закончила высушить волосы и оставить полотенце на радиатор высушиться.

– Я что, не могу просто прийти увидеть собственную дочь? – она сейчас серьёзно что-ли говорит это.

– Мама, – произнесла я, глядя на неё без всяких эмоций. Вид у неё был тревожный, как будто под кожей шевелилось что-то беспокойное. Она ёрзала на стуле, перекладывала сумочку с колена на колено. – Скажи уже, что тебе надо? – в этой палате слишком тесно, чтобы выдержать её нервное дыхание.

– Твоя сестра и брат… – начала она неуверенно. Я присела обратно на кровать, наблюдая, как по её лицу пробежала тень страха. – Сейчас им по три с половиной года. Они… очень милые. Но… меня страшит одно. Твоя сестра… она… такая же тихая и замкнутая, как ты была в детстве. А брат – полная противоположность: шумный, плачет, требует внимания. Но она… она смотрит на нас – и будто видит насквозь.

Я кивнула. Всё стало ясно.

– Мама. – сказала я, – Вы уже сделали тесты, да? Хотите знать, такая ли она, как я? – она кивнула.

– Да. Мы отвезли её в клинику. Её обследовали. Врачи сказали… что она почти такая же. Она чувствует, но слабо. Всё будто приглушено.

– И что теперь? – я улеглась на кровать, глядя в потолок. – Зачем ты мне всё это рассказываешь?

– Мне страшно за неё. – голос мамы стал тонким, будто трещина в стекле. – Я не хочу, чтобы она стала… такой, как ты.

Я усмехнулась. Страшно ей…

– Какая же ты заботливая, мама. – произнесла тихо. – Не знала, что у тебя вообще осталось место для заботы. И если ты забыла, я напомню – такой я стала благодаря вам.

Она вздрогнула. Лицо её исказилось, будто я плюнула в самую больную часть её души. Только вот мне было всё равно. Она всегда защищала себя, не меня.

– Мы говорим уже почти час, – я повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. – Так что хватит играть в мать, которой вдруг стало не всё равно. Говори, зачем пришла.

Мама опустила взгляд, словно собиралась с духом. Её пальцы с красивым красным маникюром сжали сумочку до побелевших костяшек.

– Ладно, скажу – наконец произнесла она, голос дрогнул. – Я хочу, чтобы ты… встретилась с ней. С твоей сестрой.

Я чуть приподняла голову с подушки.

– Зачем? – вопрос вышел ровным, но холодным, как сталь. Если она пришла ко мне, значит она в отчаяние, видимо врачи не могут ей помочь, это странно.

– Может быть… – она запнулась, сглотнула, – Может, ты сможешь ей помочь. Объяснить… кто она. Почему она такая. Ты ведь… понимаешь это лучше всех.

Я долго молчала. Слышала, как тикают невидимые часы – ровно, спокойно, будто измеряя пульс комнаты. Её слова не вызвали во мне ничего. Ни злости, ни жалости, ни даже насмешки. Просто пустота. Мы дошли и до этого…

– Помочь? – повторила я тихо, фиксируя само слово. – У тебя, вероятно, сформировалось впечатление, что я учебный материал по психиатрии. Или демонстрационный образец, на котором удобно показывать детям, чего следует избегать.

Мама резко вдохнула.

– Эшер, я серьёзно. Она не такая, как все. И я боюсь, что… если ничего не сделать, она… – её голос надломился, – что она вырастет бездушной. Как ты.

Эти слова отдались эхом в груди, но не задели. Как всегда, я просто слышу, как её рот открывается и закрывается.

– Тогда зачем рожала, мама? Чтобы повторно исправлять то, что не смогла понять с первого раза?

Её лицо стремительно покраснело, она вскочила так резко, что стул, потеряв опору, упал на пол. Моё спокойствие, по всей видимости, лишь усилило её реакцию.

– Это же твоя сестра! Ты даже сейчас не можешь просто выслушать! Я прошу о помощи! Я мать.

– Нет. – я медленно села, опершись локтями на колени. – Ты просто женщина, которая боится, что мир узнает: с ещё одним твоим ребёнком что-то не так. И пытаешься использовать меня как средство коррекции собственной ошибки.

Мама сжала губы. Я видела, как внутри неё всё рушится. Но это меня не касалось.

– Всё, мама. – я легла обратно и закрыла глаза. – Можешь идти. Саймон! – крикнула я, чтобы он услышал меня изнутри – Мама уходит.

Она постояла немного, потом прошептала почти неслышно:

– Я вернусь. И приведу её.

Дверь щёлкнула. Тишина снова стала густой и липкой, как сироп. Я лежала, глядя в потолок. "Встретиться с ней…" Что-то внутри медленно шевельнулось – не чувство, не эмоция. Скорее, еле уловимое напряжение, будто мозг пытался вспомнить, как это – ощущать.

…

В обед у меня по расписанию была назначена встреча с доктором Клариссой. Поэтому после еды Саймон снова заковал мне руки – на этот раз только их, решив оставить ноги в покое – и, уже по привычке, без лишних слов отвёл меня в главный корпус, где находился кабинет врача.

– Ничего не спросишь? – решил всё-таки заговорить Саймон, прежде чем отпустить меня в кабинет. Я остановилась и взглянула на него.

– О чём?