Полная версия:
«LOT # 47 Статуэтка »
Микаэль слушал. Молча. Его лицо было неподвижным. Как у солдата, который слушает приказ.
Когда Джулиан закончил, Микаэль посмотрел на Элен.
— А вы? — спросил он. — Вы — часть этого?
Элен покачала головой.
— Нет. Я — цель.
— Цель?
— Хранительница готовит меня, — сказала она. — Чтобы я стала следующей. Чтобы я заменила её. Когда она устанет. Когда она решит, что её время пришло.
Микаэль смотрел на неё. И он видел, что она не шутит. Что она верит в то, что говорит.
— Но вы же не похожи на неё, — сказал он. — На ту, что на фотографиях.
— Нет, — ответила Элен. — Но я вижу её. Так же, как она. Я чувствую артефакты. Так же, как она. Я...
Она запнулась. Посмотрела на свои руки.
— Я всегда это чувствовала. С детства. Но я думала, что это просто... интуиция. Что это просто часть моей работы.
— Но это не так, — сказал Джулиан.
— Нет, — сказала она. — Это не так.
V
Они молчали. В подвале было тихо — только тихий треск старой лампы, да далёкий звук часов где-то наверху.
Микаэль смотрел на стол. На фотографии. На устав. И он думал.
Что мы можем сделать?
— Мы должны отменить аукцион, — сказал он.
— Я пробовал, — ответил Джулиан. — Хэмилтон не позволит. Для него это — репутация. Деньги. Он не остановится.
— Тогда мы должны украсть статуэтку, — сказала Элен. — До дня торгов.
— Она под колпаком, — сказал Джулиан. — В запертом кабинете. С сигнализацией. С охраной.
— Я могу обойти сигнализацию, — сказала Элен.
— Я могу...
— Нет, — перебил Джулиан. — Вы не понимаете. Если мы украдём её — она вернётся. Она всегда возвращается. Она ищет.
Они замолчали.
— Тогда что? — спросил Микаэль.
Джулиан посмотрел на него.
— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю одно: мы должны найти способ уничтожить её.
— Уничтожить? — переспросила Элен. — Глину с вулканическим пеплом? Это невозможно. Я пробовала...
Она запнулась.
— Что вы пробовали? — спросил Микаэль.
Элен посмотрела на него. Потом на Джулиана. Потом снова на Микаэля.
— Я пробовала, — сказала она тихо. — В своём офисе. Когда нашла информацию о статуэтке в первый раз. Я... я взяла небольшой образец. Отколола кусочек. Когда она стояла на столе у Джулиана.
— И что? — спросил Микаэль.
— Кусочек исчез, — сказала она. — На следующий день. Я оставила его в ящике стола. Утром — ящика не было. Не было кусочка. Не было следа. Как будто его никогда не было.
Джулиан кивнул.
— Она не позволяет себя уничтожить, — сказал он.
— Она защищается.
VI
Микаэль закрыл глаза.
Он пытался вспомнить её. Мечту. Дом. Океан. Пляж.
Большой белый дом где-нибудь, где приятно жить.
Да. Это он помнил.
С террасой, выходящей на океан.
Да. Терраса. Белые перила. Солнце.
С пляжем, где можно ходить босиком по утрам.
Пляж. Песок. Шум волн.
Где шум волн заглушит всё.
Всё. Что?
Что он хотел заглушить?
Он не помнил.
Он открыл глаза. Посмотрел на Джулиана. На Элен.
— Я забыл, — сказал он.
— Что? — спросила Элен.
— Зачем мне дом, — сказал он.
— Я помню, что хочу его. Я помню, что хочу океан. Но я не помню... Зачем. Что я хотел заглушить? Что я хотел забыть?
Джулиан побледнел.
Элен посмотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Микаэль, послушайте меня. Это она. Та, что внутри глины. Она забирает не только лица. Не только имена. Она забирает смысл. Она забирает то, почему вы хотите чего-то.
— Как это остановить? — спросил он.
— Я не знаю, — сказала она. — Но я знаю одно: если вы забудете зачем — вы забудете себя. Полностью.
VII
В этот момент раздался стук.
Не в дверь наверху. А в подвал. В ту самую дверь, через которую вошёл Микаэль.
Три удара. Медленных. Ритмичных. Как будто кто-то стучал не костяшками пальцев, а чем-то другим. Чем-то твёрдым. Чем-то глиняным.
Все трое замерли.
Стук повторился.
Джулиан встал. Медленно. Его руки дрожали.
— Кто это? — прошептал он.
Элен достала пистолет. Микаэль увидел его — компактный, с глушителем. Она встала, направилась к двери.
— Не открывайте, — сказал Микаэль.
— Почему? — спросила она.
— Потому что, — сказал он, — она уже здесь.
Стук повторился. В третий раз.
И потом — голос. Тихий. Женский. Знакомый.
— Мистер Блэквуд. Мисс Вассер. Мистер Ларсен. Я знаю, что вы там. Пожалуйста. Откройте. Мне нужно поговорить.
Микаэль узнал голос.
Это была она. Та, что сидела на скамейке у Гровенор-сквера. Та, что приходила в кафе «Le Petit Zinc». Та, что выглядела как Элен.
Хранительница.
VIII
Элен посмотрела на Джулиана. На Микаэля.
— Открывайте, — сказала она.
— Что? — удивился Джулиан.
— Открывайте. Если она хочет поговорить — пусть говорит. Может быть, мы узнаем что-то.
— Это опасно, — сказал Джулиан.
— Всё опасно, — ответила Элен. — Мы уже в этом. Назад пути нет.
Джулиан посмотрел на дверь. Потом на Микаэля. Микаэль кивнул.
Джулиан подошёл к двери, открыл её.
На пороге стояла женщина.
Молодая. С тёмными волосами, собранными в пучок. С лицом, которое было обычным. Британским. Ничем не примечательным.
Но глаза — Микаэль увидел их теперь, при свете подвальной лампы — были слишком глубокими. Как колодцы, в которых не было дна.
Она улыбнулась. Устало. Как женщина, которая улыбалась уже тысячи лет.
— Спасибо, — сказала она. — Можно войти?
IX
Она вошла. Села за стол, напротив Микаэля. Посмотрела на него — долго, внимательно, как будто читала его.
— Меня зовут Мэри, — сказала она. — Мэри Блэквуд.
Джулиан побледнел.
— Что? — прошептал он. — Блэквуд?
— Да, — сказала она. — Я — ваша тётя. Сестра вашего отца.
— У моего отца не было сестры, — сказал Джулиан. — Только брат. Эдвард.
— Эдвард — ваш дядя, — сказала она. — А я — его дочь. Ваша кузина.
Джулиан смотрел на неё. Не понимал.
— Но... вы выглядите... вам...
— Мне сорок семь лет, — сказала она. — Я родилась в 1979 году.
— Но вы выглядете на двадцать пять, — сказал Микаэль.
Она улыбнулась.
— Да, — сказала она. — Это дар. Или проклятие. Зависит от того, как посмотреть.
Элен смотрела на неё. Напряжённо.
— Вы — Хранительница, — сказала она.
Мэри кивнула.
— Да.
— И вы хотите, чтобы Элен стала следующей.
Мэри посмотрела на Элен. Потом снова на Джулиана. Потом на Микаэля.
— Нет, — сказала она. — Я не хочу. Я должна. Это не выбор. Это ритуал.
— Какой ритуал? — спросил Джулиан.
Мэри вздохнула. Посмотрела на свои руки.
— Сосуд памяти — это не просто артефакт, — сказала она. — Это дверь. И эта дверь должна быть открыта. Каждые сто лет. Каждые сто лет — сосуд должен найти нового хозяина. Хозяин должен заплатить цену. И когда он заплатит — дверь откроется. И она выйдет.
— Кто — она? — спросил Микаэль.
Мэри посмотрела на него.
— Та, что внутри глины, — сказала она. — Та, что ждёт. Та, что была до всех нас.
X
Они молчали.
— И что будет, когда она выйдет? — спросила Элен.
— Я не знаю, — сказала Мэри. — Никто не знает. Моя мать — предыдущая Хранительница — говорила, что она вернёт память всему миру. Что все, кто когда-либо жил, вспомнят. Что ничто не будет забыто.
— Это звучит... хорошо, — сказал Джулиан.
— Это звучит как конец, — сказала Мэри. — Потому что, если все вспомнят — не останется места для нового. Мир задохнётся от памяти.
Она посмотрела на Микаэля.
— Вы — ключ, — сказала она. — Вы принесли сосуд. Вы продадите его. Вы заплатите цену. И дверь откроется.
— А я? — спросила Элен. — Какую роль играю я?
Мэри посмотрела на неё. Долго. Потом сказала:
— Вы — свидетель. Хранительница должна быть рядом, когда дверь откроется. Чтобы закрыть её, если что-то пойдёт не так. Чтобы передать сосуд следующему, если она не выйдет полностью.
— А если не выйдет? — спросила Элен.
— Тогда, — сказала Мэри, — вы станете следующей Хранительницей. И будете ждать. Сто лет. Пока сосуд не найдёт нового хозяина. Пока дверь не откроется снова.
Элен побледнела.
— Я не хочу этого, — сказала она.
— Я знаю, — сказала Мэри. — Никто не хочет. Но это не выбор.
XI
Микаэль смотрел на неё. На Мэри. На женщину, которая выглядела на двадцать пять, но которой было сорок семь. На Хранительницу, которая ждала.
— А что, если я не продам её? — спросил он. — Что, если я откажусь?
Мэри посмотрела на него. Грустно.
— Вы не можете, — сказала она. — Вы уже сказали «да». Когда нашли её. Когда взяли в руки. Когда принесли сюда. Вы уже часть ритуала. Вы не можете выйти из него.
— А если я уничтожу её?
— Вы пробовали? — спросила она.
Он молчал.
— Она не позволяет, — сказала Мэри. — Она защищается. Она ищет. Она ждёт.
— А если я сбегу? Уеду отсюда. В другой конец света.
Мэри улыбнулась.
— Она найдёт вас, — сказала она. — Она всегда находит. Она в вас. В вашей памяти. В ваших снах. Вы не можете сбежать от себя.
Микаэль закрыл глаза.
Что я могу сделать?
Ничего.
Он понял это. Он ничего не может сделать. Он — часть ритуала. Он — ключ. Он — жертва.
И через две недели он заплатит цену.
XII
Мэри встала.
— Мне пора, — сказала она. — Я пришла предупредить вас. Чтобы вы знали. Чтобы вы понимали.
— Зачем? — спросил Джулиан. — Зачем вы нам это говорите?
Мэри посмотрела на него.
— Потому что, — сказала она, — я устала. Я жду уже двадцать два года. Я жду, когда моя мать уйдёт. Когда я стану полностью Хранительницей. Когда дверь откроется. И я... я не знаю, чего я хочу больше. Чтобы это случилось. Или чтобы это не случилось.
Она посмотрела на Элен.
— Простите, — сказала она. — Мне жаль, что это будет вам.
Элен молчала.
Мэри повернулась, пошла к двери. На пороге остановилась.
— И ещё одно, — сказала она. — Покупатель лота 47. Тот, кто купит статуэтку.
— Да? — сказал Джулиан.
— Это не анонимный покупатель, — сказала она. — Это я.
Они посмотрели на неё.
— Фонд «Аншан» — это мой фонд, — сказала она.
— Я зарегистрировала его, когда мне было восемнадцать. Я копила деньги. Всю жизнь. Чтобы купить её. Чтобы завершить ритуал. Чтобы освободить себя.
— Но вы же сказали, что не знаете, что будет, когда дверь откроется, — сказал Микаэль.
— Да, — сказала она. — Но я надеюсь, что она освободит нас всех. Что она вернёт память. Что она исцелит мир.
— А если нет? — спросила Элен.
Мэри посмотрела на неё.
— Тогда, — сказала она, — вы будете ждать. Сто лет. Как я.
Она вышла.
Дверь закрылась за ней.
XIII
Они сидели в подвале, в тишине, и смотрели на дверь.
Джулиан первым заговорил.
— Мы не можем позволить ей купить её, — сказал он.
— Почему? — спросила Элен.
— Потому что, — сказал он, — если она права — если дверь откроется — мы не знаем, что будет. А если она ошибается — мы все умрём.
— Тогда что мы делаем? — спросил Микаэль.
Джулиан посмотрел на него.
— Мы должны найти способ обмануть её, — сказал он. — Мы должны найти способ остановить ритуал. Не продав статуэтку. Не уничтожив её. А обманув её.
— Как? — спросила Элен.
Джулиан посмотрел на ящик. На фотографии. На устав.
— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, где искать.
— Где?
— В архивах деда, — сказал он. — В тех, которые я ещё не читал. В тех, которые он спрятал. Потому что он знал. Он знал, что это случится. И он оставил нам способ.
— Какой способ? — спросил Микаэль.
Джулиан посмотрел на него.
— Я не знаю, — сказал он. — Но мы найдём.
XIV
Микаэль вышел из особняка в два часа ночи.
На улице было темно. Фонари горели, но свет казался тусклым, как будто кто-то высасывал из него энергию. Он шёл по тротуару, и думал.
Обмануть её.
Как?
Он не знал. Но он знал одно: он не может сдаться. Не может позволить ей забрать его. Не может позволить ей открыть дверь.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Едва заметно. Но он чувствовал.
Что ещё я забыл?
Он попытался вспомнить.
Меня зовут Микаэль Ларсен.
Да.
Мне тридцать восемь лет.
Да.
Я датчанин.
Да.
Я служил в легионе.
Да.
Я хочу купить большой белый дом где-нибудь, где приятно жить.
Да.
С океаном.
Да.
С пляжем.
Да.
Где шум волн заглушит...
Что?
Он остановился.
Он не помнил.
Он не помнил, что он хотел заглушить. Не помнил, от чего он хотел сбежать. Не помнил, почему ему нужен этот дом.
Она взяла это.
Она взяла причину.
Он посмотрел на небо. Тёмное, без звёзд, без луны. Пустое.
Три недели.
Две недели.
Сколько осталось?
Он не знал. Но он знал одно: время кончается.
И она ждёт.
---
Глава 12. Сны
I
Джулиан не спал трое суток.
Он сидел в подвале особняка «Блэквуд и сыновья», окружённый коробками, папками, старыми дневниками. Свет лампы дрожал, тени танцевали на стенах, как живые существа. Он перечитал все записи деда — каждый дневник, каждое письмо, каждую заметку на полях.
И искал.
Искал то, что дед спрятал. То, что он не написал прямо. То, что он оставил между строк.
Потому что Джулиан понял: дед знал. Дед знал, что ритуал повторится. Дед знал, что Мэри придёт. Дед знал, что кто-то из семьи окажется в той же комнате, в которой сидит сейчас Джулиан.
И дед оставил ответ.
Джулиан просто должен был его найти.
II
Он открыл очередной дневник — 1961 год. Деду было сорок один. Запись была короткой, сделанной торопливым почерком:
«Сегодня я снова думал о сосуде. О том, что граф де Монфор сказал мне в 1952-м. "Сосуд нельзя уничтожить. Сосуд нельзя украсть. Сосуд нельзя продать за деньги." Но он сказал ещё кое-что. Я не записал тогда. Я боялся записывать. Но я помню. Он сказал: "Сосуд можно только отдать. Искренне. Безвозмездно. В обмен на что-то, что имеет сентиментальную ценность. Не денежную. А сентиментальную."»
Джулиан перечитал запись три раза.
Сентиментальную.
Не денежную.
Он закрыл дневник. Открыл другой — 1963 год.
«Я понял, что имел в виду граф. Сосуд работает как контракт. Как сделка. Но не с деньгами. С душой. Если ты продаёшь его за деньги — ты платишь памятью. Если ты отдаёшь его — искренне, от сердца, в обмен на что-то, что для тебя бесценно — контракт меняется. Цена меняется.»
Джулиан положил дневник на стол. Руки дрожали.
Цена меняется.
Он открыл третий дневник — 1970 год.
«Я нашёл подтверждение. В архивах Ордена. В древних текстах, которые Хранительница передала моему отцу. Там написано: "Сосуд памяти не знает денег. Он знает только дар. Если владелец отдаёт сосуд — искренне, без расчёта, в обмен на что-то, что он любит больше себя — сосуд принимает этот дар. И контракт переплавляется. Память возвращается."»
Возвращается.
Джулиан закрыл глаза.
Память возвращается.
Он нашёл.
Он нашёл способ.
III
Но был ещё один вопрос.
Что значит "в обмен на что-то, что он любит больше себя"?
Деньги — нет. Дом у океана — нет. Это всё покупка. Это всё сделка. Это всё расчёт.
Что может быть дороже для Микаэля Ларсена?
Человека, который забыл лицо матери. Который забыл имя жены. Который забыл, зачем ему нужен дом. Что у него осталось?
Джулиан не знал.
Но он знал одно: он должен спросить её. Мэри. Хранительницу. Она знает правила. Она знает, как работает ритуал. Она знает, что нужно.
Он взял телефон.
IV
Микаэль проснулся в четыре утра.
Не от звука. Не от света. А от тишины. От той тишины, которая бывает только после того, как ты видел что-то. Что-то, что не должно было быть увиденным.
Он сел на кровати. Провёл ладонью по лицу. Рука была влажной — пот. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле.
Сон.
Но не обычный.
V
Он стоял в мастерской.
Не в своей комнате — в мастерской. Маленькой, с глиняным полом, с печью в углу. Воздух был густым от жара и запаха мокрой глины. Где-то за окном кричали цикады.
И его руки — не его руки — лепили.
Старые, с длинными пальцами, покрытые засохшей глиной. Они работали быстро, уверенно. Они помнили.
Перед ним на столе лежал кусок тёмной глины — особой, с вкраплениями вулканического пепла. Он должен был вылепить из неё фигуру. Фигуру бога, который помнит.
Аншан, — сказал голос за его спиной.
— Ты делаешь это правильно.
Он обернулся.
Женщина. Молодая, с тёмными глазами, с волосами, собранными в пучок. Она стояла в дверях мастерской, и свет из печи падал на её лицо, и он видел, что она улыбается. Но улыбка была усталой. Как будто она улыбалась уже тысячи лет.
Сосуд должен быть готов, — сказала она. — Души ждут.
Он кивнул. Он знал. Он всегда знал.
Он вернулся к работе. Его руки лепили глину — не инструментами, а волей. Глина была податливой, как воск, и он чувствовал, как внутри неё что-то шевелится. Не воздух. Не пустота. А кто-то.
Ты будешь помнить, — сказал он глине.
— Ты будешь помнить всех, кто прикоснётся к тебе.
Глина не ответила. Но она пульсировала. Как сердце. Как что-то живое.
И тогда он понял, что делает не сосуд.
Он делает ловушку.
VI
Сон сменился.
Теперь он был другим. Воином. Он стоял на поле боя — не современном, а древнем. С мечами, с щитами, с пылью в воздухе. Вокруг — крики, звон металла, запах крови.
И он убивал.
Его руки — те же, что лепили глину — держали меч. Он вонзал его в грудь врага, выдёргивал, вонзал снова. Кровь брызгала на лицо, на одежду, на руки. И он чувствовал — не ужас, не жалость, а радость. Радость убийства. Радость власти над жизнью и смертью.
Это не я, — подумал он. — Это не я.
Но он был этим воином. Он чувствовал его. Он помнил его.
Сон сменился снова.
VII
Теперь он был вором.
Он пробирался по крышам города — не Лондона, а другого. С узкими улочками, с глиняными домами, с запахом специй и дыма. В руках у него был свёрток — тяжёлый, с чем-то, что звенело. Золото? Серебро? Он не знал. Но он крал.
Он спрыгнул с крыши, приземлился в переулке, побежал. За спиной — крики, шаги, факелы. Его преследовали.
Он бежал. Быстро. Уверенно. Он знал этот город. Он знал каждый переулок, каждую крышу, каждый тайник.
И он чувствовал — не страх, а азарт. Азарт погони. Азарт риска. Азарт жизни на грани.
Это не я, — подумал он. — Это не я.
Но он был этим вором. Он чувствовал его. Он помнил его.
Сон сменился снова.
VIII
Теперь он был матерью.
Молодой женщиной, с ребёнком на руках. Ребёнок плакал — тихо, устало, как будто он плакал уже долго. Она качала его, шептала что-то — слова, которых она не понимала, но которые знала. Слова на языке, который умер тысячи лет назад.
За окном — ночь. Пустыня. Звёзды — такие яркие, что казалось, будто они падают.
И она чувствовала — не страх, не усталость, а любовь. Любовь, которая была сильнее всего. Сильнее голода. Сильнее холода. Сильнее смерти.
Мой сын, — думала она. — Мой маленький сын.
И Микаэль — внутри неё — чувствовал эту любовь. Как свою.
Это не я, — подумал он. — Это не я.
Но он был этой матерью. Он чувствовал её. Он помнил её.
И он понял.
Эти люди — жрец, воин, вор, мать — это не случайные души. Это те, кто касался статуэтки. Те, кто платил цену. Те, чью память она забрала.
И теперь — они были в нём. В его снах. В его голове. В его памяти.
Она не просто забирает, — подумал он. — Она наполняет. Она заполняет меня — ими. Чтобы не осталось места для меня.
IX
Он проснулся.
Комната. Потолок с пятнами сырости. Кран, который капает за стеной. Окно, в котором начинало светать.
Он сел. Провёл ладонью по лицу. Рука была влажной — пот. Сердце колотилось.
Сон. Просто сон.
Но он знал, что это не так. Он чувствовал их — жреца, воина, вора, мать. Они были внутри него. Как гости, которые не уходят. Как тени, которые не исчезают.
Сначала — сны. Потом — лица. Потом — имя.
Он вспомнил слова женщины в чадре. И понял: она не угрожала. Она предупреждала.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.
Что ещё я забыл?
Он попытался вспомнить.
Меня зовут Микаэль Ларсен.
Да.
Мне тридцать восемь лет.
Да.
Я датчанин.
Да.
Я служил в легионе.
Да.
У меня была мать.
Да.
Он попытался вспомнить её лицо.
И не смог.
X
Он закрыл глаза. Пытался достать его из памяти — как достают монету из глубокого кармана.
Мама.
Он помнил, что она была. Помнил, что она была важна. Помнил, что он любил её.
Но он не помнил её.
Не помнил её лица. Не помнил её голоса. Не помнил, как она улыбалась. Не помнил, как она готовила завтрак по воскресеньям — с блинами, с вареньем, с кофе, который она пила из белой чашки с трещиной.
Не помнил, как она читала ему сказки перед сном. Не помнил, как она гладила его по голове, когда он плакал. Не помнил, как она плакала, когда он уезжал в легион.
Не помню.
Он открыл глаза. Посмотрел на стену.
Она взяла это.
Она взяла мою мать.
Он встал. Пошёл в ванную. Включил свет. Посмотрел на себя в зеркало.
Лицо — обычное. Усталое, с тёмными кругами под глазами, с щетиной. Но в глазах — что-то. Не его глаза. Чьи-то другие.
Чьи-то другие.
Жрец. Воин. Вор. Мать.
Они смотрели на него из его собственных глаз.
Он отвернулся. Открыл кран. Плеснул водой в лицо. Вода была холодной, но он чувствовал, как что-то тёплое поднимается изнутри — как будто они все просыпались внутри него.
Что я делаю?
Он не знал.
Он знал только одно: он потерял мать. И если он не остановит это — он потеряет всё.
XI
Он позвонил Джулиану в восемь утра.
— Мистер Блэквуд, — сказал он. — Мне нужно увидеться с вами.
— Что случилось? — голос Джулиана был хриплым, как будто он тоже не спал.
— Я забыл, — сказал Микаэль.
— Что?
— Лицо моей матери. Я... я не могу вспомнить, как она выглядела.
Пауза. Долгая. Потом:
— Приезжайте. Сейчас. В особняк.
— Хорошо.
Он положил телефон, оделся, вышел из комнаты.
XII
Он приехал в особняк в девять. Джулиан ждал его в подвале — с папкой в руках, с лицом, которое выражало возбуждение. Не страх. Не усталость. А возбуждение. Как будто он нашёл что-то.
— Мистер Ларсен, — сказал Джулиан. — Садитесь. Я нашёл.
— Что?
— Способ. Способ остановить ритуал.
Микаэль сел. Посмотрел на него.
— Какой способ?
Джулиан открыл папку, достал дневник, положил перед Микаэлем.
— Читайте.
Микаэль прочитал. Медленно. Дважды.
«Сосуд можно только отдать. Искренне. Безвозмездно. В обмен на что-то, что имеет сентиментальную ценность. Не денежную. А сентиментальную... Если владелец отдаёт сосуд — искренне, от сердца, в обмен на что-то, что он любит больше себя — сосуд принимает этот дар. И контракт переплавляется. Память возвращается.»
Он поднял глаза.
— Что это значит?
— Это значит, — сказал Джулиан, — что если вы отдадите статуэтку — не продадите, а отдадите — искренне, в обмен на что-то, что для вас бесценно — контракт изменится. И ваша память вернётся.
— Вернётся? — переспросил Микаэль. — Всё? Лицо моей матери? Имя моей жены? Всё?
— Да, — сказал Джулиан. — Всё.
Микаэль смотрел на него. Долго.
— Но я не могу, — сказал он.
— Почему?
— Потому что, — сказал Микаэль, — мне нужны деньги. Я хочу купить дом. Где-нибудь, где приятно жить. С океаном. С пляжем.
— Но вы же забыли, зачем вам этот дом, — сказал Джулиан. — Вы забыли, что вы хотели заглушить.
Микаэль молчал.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я забыл. Но я чувствую, что мне нужен этот дом. Что без него — я не смогу жить. Что без него — они меня найдут.
— Кто — они?
Микаэль посмотрел на него.
— Те, кого я помню, — сказал он. — Те, кого я видел во сне. Жрец. Воин. Вор. Мать. Они во мне. И если я не найду место, где я смогу забыть их — они заменят меня. Полностью.
Джулиан закрыл глаза.
XIII
Они молчали. В подвале было тихо — только тихий треск старой лампы, да далёкий звук часов где-то наверху.
— Тогда что мы делаем? — спросил Микаэль.
Джулиан посмотрел на него.
— Мы должны найти, — сказал он, — что для вас бесценно. Что вы любите больше себя. Больше дома. Больше денег. Больше памяти.
— Я не знаю, — сказал Микаэль. — Я забыл.
