Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Мы обошли весь дом, заглянули в подвал — сухой, что редкость для Питера, — и вышли во дворик. Небольшой, заросший прошлогодней травой, но с сараем и даже каким-то кустом сирени, который уже набухал почками.

— Сирень зацветёт — красота будет, — мечтательно сказала я.

— Значит, берёшь? — Пётр Ильич хитро прищурился.

— Беру, — кивнула я. — И спасибо вам огромное.

— Да не за что, — отмахнулся он. — Бери тогда ключи.

— Есть у меня ещё один вопросец.

— Слушаю, — он посмотрел на меня внимательным взглядом.

— Вот мы всё обошли, всё посмотрели. Я так понимаю, что тут была раньше не только какая-то контора, но и чья-то лавка, а может, даже магазин, судя по некоторой брошенной мебели. И вроде как люди жили на втором этаже. А тут такое запустенье сейчас, никто не арендует. И место вроде неплохое, рядом торговые лавки, народ ходит.

— Я же болел, мне не до этого было. Съехали арендаторы, я других искать не стал, - отмахнулся он.

— Вот не надо мне, Пётр Ильич, тут сказки рассказывать. Я за этот месяц вас хорошо изучила. Вы даже больным вели дела, все распоряжения через приказчиков. Всё у вас аккуратно и под запись, каждая бумажечка на своём месте. Я ведь всё равно узнаю, что тут что-то нечисто. Соседи обязательно доложатся, - прищурилась я.

— Не хочешь брать? — в глазах у него промелькнула хитринка.

— Не хочу брать кота в мешке, — твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я за этот месяц, Пётр Ильич, научилась вас читать почти как карты. Когда вы правду говорите — у вас глаза спокойные, а когда уходите от ответа — в них вот эта самая хитринка появляется. Так что давайте-ка начистоту: что с этим домом не так?

Пётр Ильич вздохнул, отвернулся, посмотрел на куст сирени, потом снова на меня.

— Умная ты, Аделаида, — сказал он с какой-то даже грустью. — С тобой, как с хорошим купцом, надо начистоту. Ладно, слушай.

Он опёрся на трость, собрался с мыслями.

— Дом этот моему отцу достался лет сорок назад. До этого здесь лавка была, торговали скобяным товаром. Купец старый держал, Козырев фамилия. Хорошо торговал, крепко стоял. А потом... — он помолчал, — потом у него дочь померла. Молодая совсем, семнадцати лет. Утопилась в Неве. Говорили, от несчастной любви, а может, и утопил кто её. Кто теперь знает. Купец с тех пор места себе не находил, запил горькую, дело забросил. А через год и сам помер. Говорили, сердце не выдержало. Отец мой дом этот с торгов купил — пустили с молотка за долги.

Он снова замолчал, и я поняла — это ещё не всё.

— С тех пор арендаторы здесь долго не задерживаются, — продолжил он. — Кто полгода, кто год, а кто и месяц. Говорят... Разное говорят. Что по ночам шаги слышны на втором этаже. Что девица в белом является. Что товары портятся, документы пропадают, а потом находятся в самых неожиданных местах. Последние арендаторы — контора торговая — съехали в три дня, даже залог не попросили вернуть. Даже объяснять ничего не стали.

— И вы мне этот дом предлагаете? — я приподняла бровь. — С чертовщиной в нагрузку?

— Ты же ничего такого не боишься, — усмехнулся Пётр Ильич. — Так что я не просто так тебе этот дом предлагаю. Я думаю, может, он тебя и ждал.

— Ну да, как же, купец от своей выгоды откажется, — хмыкнула я. — Кто бы в своём уме отдавал просто так дом на торговой улице?

— Я тебе не просто так его отдаю, а в аренду. А платить за него надо столько же, сколько за комнату в самом плохом районе. Так что всем выгодно: и мне — дом под присмотром и средств на его содержание не надо, и тебе — тут вроде ничего объяснять не надо. А с чертовщиной, я думаю, ты справишься.

— Попробую, — тяжело вздохнула я.

— Зато сама себе хозяйка, — подмигнул Пётр Ильич. — Ну что, берёшь?

— Беру, — кивнула я. — Только давайте всё чин по чину сделаем, с договором и прочими положенными вещами.

— Договорились, — согласился он. — Вот только, дорогая Аделаида, с мебелью и прочей утварью помочь я тебе не смогу. Всё, что тут есть, — это остаётся тебе. А остальное приобретай сама. Жена моя нынешняя меняла шторы после нашей свадьбы. Вот их могу отдать. Я не разрешил их выкинуть, там ткань дорогая, тяжёлая. Жалко было.

Я глянула на огромное витринное окно на первом этаже, прикинула, сколько будет стоить на него даже самая захудалая занавеска, и решила не отказываться от такого щедрого предложения. В этом мире всё делалось на века да на совесть, так что обычно ни у кого ничего лишнего да в избытке не имелось. Это в наше время вещей много, да половина из них одноразовая — культура потребления такая, что покупается всё с избытком и впрок. А тут одежда после умерших родственников перешивается да подгоняется. Так что и на том спасибо.

— И ещё, Аделаида, есть у меня к тебе небольшая просьба, — Пётр Ильич как-то напрягся, раздумывая, говорить дальше или промолчать.

— Что за просьба? Если это в моих силах, то обязательно сделаю.

Он посмотрел куда-то в сторону, собираясь с мыслями.

— Поговори с моей женой, как гадалка. Попроси её со своим позором уехать в деревню к матери.

Я с изумлением на него посмотрела.

— Если я сижу в своём кабинете, то это не означает, что я ничего не вижу и не знаю, — продолжил он с горькой усмешкой на губах. — И вижу, и слышу, и чувствую, и знаю. Чужой ребёнок мне не нужен. Сейчас ещё пара месяцев — и у неё брюхо полезет вперёд. Станет заметно. Не хочу я чужого ребёнка своим признавать. Мало того, что она гуляет, так ещё и не озаботилась о том, чтобы последствий не было. Позорница, девка блудливая! — он со злостью стукнул тростью в пол.

— Так вы когда на молодухе женились, не думали, что такое может быть?

— Аделаида! — прикрикнул он на меня. — Не твоё это дело. Баба не указывает мужику, что он делать должен.

Я посмотрела на него и только хмыкнула.

— Для дела я на ней женился, не из-за её красоты и молодости. Захотелось мне тоже к дворянам приблизиться. Ты хоть каким богатым будь, а всё равно про тебя все знают, что ты из обычных крестьян. Отец мне позволил жениться на той, кого я душой и сердцем выбрал. Хотя мог бы настоять, чтобы в жены я взял барышню с родословной. Второй раз я выбирал уже умом.

— Так разведитесь, — пожала я плечами. — Сейчас же это можно сделать.

— Я её купил, — нахмурился Пётр Ильич. — Деревеньку их выкупил, усадьбу, которые её батюшка за долги заложил. Денег в неё, и в её сестёр, и в маменьку её сколько вложил. Не могу я теперь так просто с ней расстаться.

— О времена, о нравы, — вздохнула я. — Ладно, поговорю я с ней, как гадалка, — пообещала я.

— Вот и ладненько, — он расплылся в улыбке. — Спасибо тебе, Аделаида. А теперь, может, в ресторацию заглянем?

— В моей скромной одежде? - я посмотрела на свое темно-зеленое аскетичное платье.

— Мы же кушать идём, а не наряды демонстрировать.

— Поехали в ваши ресторации, — согласилась я. — Только чур вы платите.

— Обижаешь, — снова улыбнулся он.

Я подхватила его под руку, и мы вышли из дома.

Глава 13 Погадай мне гадалка

Вернулась я домой ближе к вечеру одна. Пётр Ильич решил заехать к какому-то давнишнему приятелю, чтобы просто обсудить последние новости. Мне же неинтересны были их беседы. Единственное, что я его предупредила, — о вреде чревоугодия и возлияния.

— Не переживай, Аделаида, я не маленький несмышлёныш, всё и так понимаю. К прошлому возвращаться не хочу. Постоял одной ногой на краю могилы — и хватит, — покачал он головой.

Спорить я с ним не стала, это его дело, как к своему здоровью относиться.

Войдя в дом, я прошмыгнула мимо гостиной, в которой сидела за пяльцами барыня. Затем я вспомнила про просьбу Петра Ильича, притормозила и вернулась обратно. Я заглянула в комнату и громко постучала в косяк двери.

— Доброго вечерочка, Марья Семёновна, — поприветствовала я её.

— Чего тебе? — она вскинула на меня сердитый взгляд.

— Погадать не желаете? — улыбнулась я загадочно.

Марья Семёновна отложила пяльцы и посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей станцевать голой на столе.

— Ты? Мне? Гадать? — фыркнула она. — С какой это стати я должна слушать всякую... — она запнулась, подбирая слово помягче, — ...всякие россказни?

Я усмехнулась про себя. Гордячка, каких поискать. Дворянская кровь, блин. Хотя какая там дворянская — отец имение за долги заложил, мать по родственникам побиралась, а туда же — нос воротит. Девчонка ещё. Сколько ей, девятнадцать — двадцать? Жизни ещё толком не видела. Ещё бы в племянника молодого не втюрилась, там такой красавчик.

— Дело ваше, — пожала я плечами и развернулась к выходу. — Только карты сегодня странное показывали. Про одну молодую женщину, которая скоро перед большим выбором встанет. И про то, что если она правильного совета не послушает — беда будет. Большая беда. Ну да ладно, не хотите — как хотите.

Я сделала шаг к двери и мысленно начала отсчёт. Три... два... один...

— Стой! — окликнула она.

Я замерла, но не обернулась. Пусть помучается.

— Что там за выбор? — спросила она, и в голосе её уже не было прежней спеси, только любопытство и тревога.

— На пороге такие вещи не говорят, — ответила я, оборачиваясь. — Придёте ко мне в комнату, если интересно. Там и поговорим.

Я ушла к себе, не дожидаясь ответа. Знала — придёт.

Минут через пятнадцать в дверь постучали. Я уже сидела за столом, разложив карты, зажегши свечи — для антуража. Марья Семёновна вошла, огляделась с лёгкой брезгливостью, но села напротив.

— Ну? — спросила она. — Что там за выбор?

Я посмотрела на неё внимательно. Лет двадцать — двадцать два, не больше, красивая — тёмные волосы, тонкие черты лица, холёные руки. Но под глазами тени, и пальцы слегка дрожат. Волнуется. Боится.

— Давайте сначала карты посмотрим, — предложила я. — Снимите левой рукой.

Она сняла, я разложила веером и принялась водить руками над ними, делая вид, что вхожу в транс. На самом деле я просто давала ей время проникнуться атмосферой.

— Вижу, — начала я тихо, — вижу тайну. Большую тайну, которую вы скрываете от всех. Даже от себя самой.

Она дёрнулась, но смолчала.

— Вижу дорогу. Вы куда-то собирались ехать? Или вас собираются отправить?

— Мать зовёт в деревню, — нехотя ответила она. — Пишет, что соскучилась.

— И вы не хотите ехать?

— Не хочу. Здесь моя жизнь, здесь муж, здесь... — она запнулась.

— Здесь тот, кто вам дороже мужа? — спросила я прямо, бросив на неё пронзительный взгляд.

Она побелела.

— Что ты мелешь, гадалка поганая! — вскинулась она, но я подняла руку, останавливая.

— Я не мелю, Марья Семёновна. Карты мелют. И они говорят, что вы в интересном положении. И что ребёнок не от мужа.

Она замерла, вцепившись в край стола. Свечи дрогнули от её дыхания.

— Откуда... — прошептала она. — Кто тебе сказал?

— Никто, — честно ответила я. — Карты. И ваши глаза. И то, как вы руку на живот кладёте, когда думаете, что никто не видит. И ваша немочь по утрам, да и корсет уже не способен вас так затянуть.

Я не врала. Карты действительно показывали что-то нехорошее — вокруг неё клубилась тьма, и только дорога, уходящая из города, оставалась светлой.

Она молчала долго. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Я сидела тихо, ждала, не мешала. Дала выплакаться.

— Что мне делать? — спросила она наконец сквозь слёзы. — Он узнает — убьёт. Он же купец, мужик, у него характер жёсткий. Я ему не просто жена, я ему статус. А я... Я глупая, доверилась...

— Кто он? — спросила я. — Отец ребёнка?

— Неважно, тебе это знать не обязательно, — всхлипнула она.

Я вздохнула. Старая, как мир, история. Я смотрела на неё и думала о том, как по-разному складываются женские судьбы. В моём времени у неё был бы выбор — аборт, развод, адвокаты, алименты. Здесь — только позор, изгнание и, возможно, монастырь, а может, даже смерть.

— Если муж узнает, то и не жить тебе, Марья Семёновна, на этом свете. Так что беги, дорогая, пока возможно, в деревню. Там свой грех прикроешь. Всё тихо сделаешь, он и не узнает.

Она вскинула голову, и в глазах её был такой ужас, что мне стало почти жаль её.

— А ты бы что сделала? — вдруг спросила она.

Я задумалась. Вопрос был не праздный. В моём мире, в моём времени, я бы посоветовала одно. Здесь, в девятнадцатом веке — совсем другое.

— Я бы уехала, — сказала я. — В деревню. Родила бы. А потом... потом посмотрела бы. Может, вернулась бы через год, придумав историю про какую-нибудь троюродную сестру, которая умерла в родах, и про сиротку, которую приютила. Может, осталась бы в деревне и начала новую жизнь. Выбор за вами.

Она долго молчала. Потом встала, вытерла слёзы.

— Спасибо, — сказала она просто. — За правду.

— Не за что, — ответила я. — Завтра утром я съеду от вас. Если надумаете — приходите прощаться. Или не приходите — как знаете. Если возникнут какие-то вопросы, то обратитесь к Маше. Она подскажет, где я поселюсь.

Она кивнула и вышла.

Я осталась одна, глядя на свечи. Интересно, что бы сказала Рада про такой расклад? Наверное, одобрила бы. Я не врала, не манипулировала, просто помогла человеку увидеть правду. И выбор оставила за ней.

Карты на столе сложились в мирный узор. Я улыбнулась и пошла спать.

Утром, когда я собирала свои нехитрые пожитки, ко мне подошла Марья Семёновна. Она чинно попрощалась, пожелала удачи и сунула мне в руку несколько монеток.

— Здесь немного, — шепнула она. — Спасибо тебе.

Я развернула ладошку — три рубля серебром. Сейчас мне эти деньги очень пригодятся, ведь впереди столько трат.

— Спасибо, барыня, — кивнула я. — Счастливого пути.

Она улыбнулась — впервые за всё время моего пребывания, — и ушла к себе. А я поехала в свой новый дом на Лиговку, к привидениям, к новой жизни.

Перед отъездом Пётр Ильич мне выдал не только выходное пособие в размере десяти золотых рублей, но и документы. Слов на ветер он не бросал — я держала в руках чистый паспорт на имя Аделаиды Ивановны Крестовской, мещанки, двадцати семи лет, вероисповедания православного. В графе «особые приметы» значилось: «глаза чёрные, волосы чёрные, шрамов не имеет». Я усмехнулась, вспомнив свой шрам в прошлой жизни. Здесь, в этом теле, его не было, и слава богу.

Глава 14 На новом месте

Новый дом встретил меня тишиной, холодом и запахом сырости. Подвода остановилась у крыльца, извозчик помог стащить мои немногочисленные пожитки — пара узелков с одеждой, мешочек с картами да подушка, которую Маша сунула в последний момент: «Барышня, на чём же Вы спать будете?»

Я расплатилась с извозчиком, отпустила его и осталась одна перед тёмно-коричневой дверью. Ключ приятно холодил ладонь.

— Ну что, Аделаида, — сказала я себе, — теперь ты сама себе хозяйка. Входи, не бойся.

Дверь отворилась со скрипом, и я шагнула внутрь. В доме было холодно и сумрачно. Ставни на первом этаже были закрыты, и свет проникал только сквозь щели. Я прошла по комнатам, хлопая дверями, создавая шум — пусть все здешние духи знают, что пришла новая хозяйка.

В приёмной я остановилась, оглядываясь. Большая комната с витринным окном требовала основательной уборки. Пыль лежала толстым слоем на подоконниках, по углам висела паутина, а в центре сиротливо стояло два стола, сдвинутых вместе буквой Г. Прежние арендаторы так уходили в спешке, что бросили тут некоторую мебель и даже за ней не вернулись. С одной стороны — это и к лучшему. Я сейчас не в том финансовом состоянии, чтобы что-то приобретать из мебели.

В наличии в этой комнате имелось два грубых стола, три стула, лавка и открытый шкаф для бумаг. Конечно, всё это имело неидеальное состояние, но всё лучше, чем ничего. Убраться, отмыть всё, и можно уже принимать людей, а там, глядишь, и на другую приличную мебель заработаю.

Я подошла к столу, провела пальцем по поверхности. И вдруг отчётливо почувствовала — за спиной кто-то стоит. Обернулась. Никого. Но воздух дрожал, холодел, сгущался в углу у лестницы.

— Холодно, — сказала я. — Надо бы сначала протопить всё.

Я поёжилась и огляделась. В углу приёмной красовалась круглая голландка. Рядом неаккуратной кучкой громоздились дрова, между которых были приткнуты газетные листы. В ведре лежал крупными кусками уголь. Как же мне повезло с тем, что помещение не пришлось по вкусу предыдущей конторе.

Присела около печки и принялась её чистить. Позади послышался треск ломаемого льда. — Знаешь, дорогая или дорогой, меня не напугать. Мне всё равно идти некуда. Так что мы либо сотрудничаем, либо ты убираешься из этого дома, — сказала я громко.

Позади послышался лёгкий смешок. Я обернулась — на столе сидело серое существо, похожее на крупную крысу с красными рожками, и что-то чертило длинным пальцем на столе.

— Э-э-э, — только и смогла я проговорить, — Ты кто? Постой, я же тебя уже видела. В тот день, когда попала в прошлое. Ты сидел на груди той несчастной девицы.

Крыса снова издала смешок, вывалила мне раздвоенный язык из пасти и исчезла. По одной из стен поползли морозные узоры, а по другой — чёрная дурно пахнущая плесень.

— Идите все в пень, — сердито сказала я и принялась растапливать печь.

Надо было открыть ставни, чтобы наваждение в тусклом свете исчезло, но на первом месте у меня сейчас стояло тепло в доме. Треск прекратился, и в доме стало тихо, даже звуки с улицы не заходили сюда. Я растопила печь, и отблески огня заиграли по стенам, отгоняя морозные рисунки и круги плесени.

— Вот и ладненько, — кивнула я и вышла на улицу.

Подошла к ставням и посмотрела на мощный амбарный замок, который висел на задвижке. Вернулась обратно в дом и вышла уже со связкой ключей. Рядом крутился мальчишка, который торговал газетами.

— А теперь вы хозяйка проклятого дома? — поинтересовался он.

— Угу, — кивнула я, — Поможешь открыть ставни, дам копейку.

— Три, — выпалил он.

— А по ушам? — хмыкнула я.

— А барышни не дерутся, — выдал он задорно.

— А я такая барышня, что может не только в проклятый дом заехать, но и любому мальчишке надавать тумаков.

Он смерил меня озорным взглядом.

— А историю страшную расскажите? Призраков уже видели? А из подвала кто-нибудь страшными голосами завывает? — Поможешь, расскажу, — кивнула я.

Парень оказался довольно шустрым. Пока я возилась с замком, он уже притащил откуда-то ржавый ломик и с видом заправского взломщика сунул его в щель между ставней.

— Отойди, барышня, — скомандовал он. — Я мигом.

Я отошла. Парень налёг на ломик, ставни жалобно скрипнули, но поддались. С замком, правда, пришлось повозиться — проржавел насквозь, но ключ всё же провернулся со страшным скрежетом.

— Есть! — довольно воскликнул мальчишка, когда створки распахнулись и в комнату хлынул дневной свет.

Я заглянула внутрь через мутное стекло. Солнечные лучи ворвались в приёмную, и сразу стало видно, сколько здесь пыли и грязи. Зато морозные узоры на стенах растаяли без следа, и плесень тоже отступила — то ли от света, то ли от тепла печки.

— Ну что, барышня, — мальчишка встал передо мной, подбоченясь. — Я свою работу сделал. Давайте страшную историю!

Я посмотрела на него. Лет десять-одиннадцать, конопатый, вихрастый, одет бедно, но с выдумкой — штаны в заплатах, рубаха штопаная, зато картуз лихо заломлен набекрень. Такие в моём времени стояли бы в переходах с протянутой рукой, а здесь — газетами торгует, не пропадает, свою копейку заработает.

— Как звать-то тебя? — спросила я.

— Васькой кличут, — бойко ответил он. — А вас?

— Аделаида Ивановна, — представилась я. — Но для друзей можно просто Аделаида. Ладно, Васька, слушай историю. Но учти: страшная.

Он подобрался, уселся прямо на крыльцо, обхватив колени руками. Я встала рядом, облокотившись о дверь, благо солнышко пригревало и ветра почти не было.

— Был один дом, — начала я, — давным-давно. Жил в том доме купец с дочерью. Девушка была красивая, добрая, все её любили. Да только полюбила она не того. Обещал он на ней жениться, а сам обманул. Бросил одну, с позором.

Васька слушал, открыв рот.

— И не выдержала она позора, — продолжила я. — Пошла ночью к реке да и утопилась. А купец с горя запил, дело забросил и скоро тоже помер. С тех пор душа её не может покоя найти. Ходит по дому ночами, плачет, ищет своего обидчика. А те, кто в доме живут, слышат её шаги и плач. И долго никто не задерживается — всех выживает.

Васька сглотнул.

— А вы... А вы чего же сюда въехали? Не боитесь?

— А чего бояться? — пожала я плечами. — Она же уже мёртвая.

— А вдруг ночью придёт и удушит? — глаза у Васьки стали круглые, как блюдца. — Я такие истории слышал. Хотя я тоже не боюсь! Я вообще храбрый, меня все в округе знают. Я и на кладбище ночью ходил, спор проиграл. Правда, потом три дня икал и крестился, но это я просто простудился!

Я рассмеялась. Хороший парень, боевой. Может, и правда пригодится.

— И правда, храбрый, — улыбнулась я и протянула мелкую монетку. — Держи копейку за помощь и всем расскажи, что тут поселилась барышня-гадалка, судьбу предсказывает, советами помогает.

Васька аж подпрыгнул от восторга.

— Правда что ли гадать умеете? — Он оглядел меня скептически. — Вы на цыганку вроде не похожи. Хотя…

Он прищурился.

— Вы, наверно, из благородных. Баре любят с цыганками тешиться.

Я на него так зыркнула, что он язык-то и прикусил.

— Ай, — он потрогал кончик языка и сплюнул проступившую кровь на землю. — Простите.

— Не болтай лишнего, а то язык отвалится.

— Не буду больше, — он помотал головой.

— Спасибо тебе за помощь! - поблагодарила я его.

— Обращайтесь, я тут каждый день стою на углу., - мальчишка махнул рукой в сторону его постоянной точки.

Он подхватил свои газетки, кивнул мне и рванул назад на свой пост.

— Новости, свежие новости, — донеслось до меня. — Кто убил советника?

Я вернулась обратно. В доме действительно становилось теплее — печка гудела, разгоняя холод. Морозные узоры исчезли совсем, плесень на стенах подсохла и уже не казалась такой страшной. А главное — исчезло то давящее чувство, что кто-то стоит за спиной, то ли от света, то ли от присутствия живого человека.

Поднялась на второй этаж, где уже тоже было тепло от печки. В спальне поперёк комнаты стояла узкая деревянная кровать с разодранным соломенным тюфяком. Видно, в нём гнездо устроили мыши. В углу — платяной шкаф, пустой, с открытыми дверцами. Супер, хоть с мебелью мне повезло, а то же попробуй всё это купи.

Обмотала шалью лицо, сгребла тюфяк и вытащила его во дворик, потом выкину или сожгу.

До вечера я возилась с уборкой. Вымела пыль, вытряхнула паутину, протёрла полы. Нашла в чулане старое ведро и тряпки — видно, ещё от прежних жильцов остались. На втором этаже оказалось даже немного дров, и я рискнула растопить печь на маленькой кухоньке. Чугунная плита загудела, запыхтела и через час дала тепло.

Вскипятила на ней старенький кем-то забытый чайник, в очередной раз поблагодарив дом, который разогнал всех прежних постояльцев. Поужинала пирожками, которые мне дала с собой Маша. В целом всё не так уж и плохо, как могло показаться в первый раз.

К ночи в спальне стало почти уютно. Я вымыла тщательно кровать с хозяйственным мылом, прошлась по ней дымным веником. Подождала, когда всё высохнет, положила на кровать свою подушку, укрылась шалью — одеяла не было. Спать пришлось в одежде, ну что же, не в первой.

Глава 15 Кто-то бродит в тумане

Ночью я проснулась оттого, что накануне выпитый чай давил на нижнюю чакру. Обругав себя последними словами, что не поставила в коридоре срамное ведро, поползла на первый этаж, дабы выйти во двор, где притулилось покосившееся строение по типу дворового сортира. Канализация тут как бы была, и вода имелась, но вот туалет никто не поставил, всех всё устраивало.

Выскочила во двор и сразу окунулась в белое молоко тумана. Он был густой, как кисель. Я сделала шаг, другой и тут же потеряла ориентацию в пространстве. В двух шагах ничего не было видно, только белая стена, которая шевелилась, дышала, жила своей жизнью.

— Чёрт, — выругалась я, пытаясь нащупать дорогу к сортиру.

И тут я поняла, что стою в полной тишине. Звуки города исчезли — не слышно было ни извозчиков, ни редких прохожих, ни даже собачьего лая. Только моё собственное дыхание и стук сердца.

Я сделала ещё шаг и вдруг поняла, что не помню, в какой стороне дом. Сзади была та же белая стена, что и спереди, и справа, и слева. Туман сомкнулся вокруг меня плотным коконом.

— Спокойно, — сказала я себе. — Паника — плохой советчик.

Я заставила себя дышать ровно и прислушалась. Ничего. Абсолютная тишина.

— По ходу, мне уже не надо, — пробормотала я и попятилась.