Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Евгения Потапова

Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Глава 1 Мошенница

Я ехала в метро на работу и рассматривала людей в вагоне. Внимательно изучала каждого, пытаясь хоть с кем-то установить зрительный контакт. Если получалось, то начиналось дальше всё самое интересное для меня и не очень интересное для клиента, хотя с какой стороны посмотреть, ведь отрицательный опыт — тоже опыт.

Вот какая-то рассеянная дамочка с надутыми гипертрофированными губами и огромными ресницами-опахалами чиркнула по мне отсутствующим взглядом и снова стала бродить глазами по лицам пассажиров. Но я точно знала, что как только ее мозг обработает информацию, то она снова вернется ко мне. Мысленно я уже составляла ее психологический портрет. Явная стерва, которая считает себя выше других. Едет в общественном транспорте, словно королева делает одолжение нищебродам. Большая вероятность, что имеет тряпку мужа или парня с огромными ветвистыми рогами и парочку любовников с толстыми кошельками — иных эта фифа за людей не считает. Обычно я никогда не ошибалась.

Вот и в этот раз всё пошло по плану. Она снова вернулась ко мне и стала беззастенчиво с какой-то надменной брезгливостью рассматривать мою внешность. Конечно, внешность у меня была яркой и колоритной: черные как смоль волосы, пара седых прядей, которые выделялись, навыкате черные маслянистые глаза, смуглая кожа, яркие пухлые губы и безобразный шрам на щеке — напоминание о моей буйной и шальной молодости. Я походила на типичных представителей цыганских кровей, однако одежда и всё остальное в моем облике говорило, что я обычная среднестатистическая женщина. И вот этот диссонанс многих выбивал из привычной картины мира и играл мне на руку.

Я подхватила свою трость и, хромая, направилась в сторону дамочки. Благо рядом с ней было свободное место. Она скривилась и отодвинулась от меня подальше. Однако зрительный контакт был уже пойман, а остальное было делом техники. Уселась и довольно быстро с ней заговорила. Мои руки достали из кармана привычную колоду карт с оракулом, и я, быстро перетасовав ее, стала рассказывать жизнь этой дамочки. Она слушала меня как завороженная, уставившись в яркие картинки в моих руках.

— Ну что, милая, а теперь посмотри на меня и скажи, хочешь ли ты, чтобы в твою жизнь вошли несчастья, чтобы ты тяжело заболела, а твоя природная красота увяла и испарилась? Или твой богатый любовник умер и оставил тебя ни с чем? — проговорила я с легким цыганским акцентом (в обычной жизни его не было).

Она подняла на меня затуманенные глаза, в которых читался страх за свою шкурку.

— Нет, — пролепетала она.

— Тогда от богов нужно откупиться, что-нибудь пожертвовать им, и тогда они повернутся к тебе своим лицом и не станут насылать болезни и несчастья на тебя, а у тебя появится очень обеспеченный любовник, который тебя не только в Дубай свозит, но и подарит большую квартиру на Патриках.

Она закивала головой, как китайский болванчик.

— Идем, — я схватила ее за руку, и на очередной станции мы вышли.

Прошли до банкоматов. Она сняла некоторую сумму с карточки и протянула мне деньги.

— А теперь, милая, езжай, куда ехала, я проведу нужный обряд, и всё у тебя сложится так, как надо, будешь в золоте купаться и дубайский шоколад кушать, — проговорила я, быстро убирая деньги в укромное место.

Дамочка зачем-то перекрестилась, развернулась и потопала обратно к станции. Я же решила прокатиться несколько остановок наземным транспортом. Обычно клиенты приходили в себя через несколько часов, иногда к вечеру, но некоторые очухивались через пять минут после того, как их кошелек становился легче на несколько тысяч. Так что не стоит искушать судьбу и нарываться.

Я зашла в троллейбус, который ходил редко, но по нужному мне маршруту. Села у окна, наблюдая, как город суетится за мутным от грязи стеклом. Деньги приятно грели бок через подкладку куртки. Сумма была хорошей — женщина попалась внушаемая и, судя по качеству пальто, не бедная. Таких я любила больше всего: они не снимают последнее, но расстаются с деньгами легко, словно надеются купить у судьбы индульгенцию.

Я поймала себя на мысли, что думаю о ней без злости, даже с какой-то отстранённой благодарностью. В конце концов, я ничего у неё не украла в прямом смысле. Я продала ей иллюзию контроля над хаосом. Разве это не то же самое, что делают попы в золотых рясах или психологи за пять тысяч в час? Только мои услуги были с доставкой на дом, так сказать, прямо в вагон метро.

Троллейбус дёрнулся и поехал. Я смотрела на своё отражение в стекле. Этот шрам... Старая история. Когда-то я действительно жила по-другому. Не цыганка, нет, хотя акцент и образ пришлось освоить досконально. Лет до двадцати трех я была классическим шулером, профессиональным игроком в карты. Мы гастролировали с отцом по всей стране. Работали в паре, иногда брали кого-нибудь проверенного третьим.

Жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывали, пока в одном южном городе я не села играть против не тех людей. Отец тогда остался в гостинице, сказал, что чуйка у него нехорошая. А я молодая, глупая, самоуверенная — полезла. Игра была крупная, ставки росли. Я вела их красиво, дала выиграть по мелочи, подпустила близко, а потом одним ударом сняла приличный куш. Они улыбались, когда отдавали деньги. Это должно было меня насторожить.

В подворотне у гостиницы меня ждали трое. Били долго, с расстановкой. Не чтобы убить, а чтобы запомнила на всю жизнь. Переломали все пальцы, чтобы не могла ими больше быстро двигать и мухлевать. Шрам на щеке оставили как подпись. Сказали напоследок: «Ещё раз увидим в нашем городе — порежем на ремни и тебя, и твоего отца». Отец нашёл меня в луже крови, отвёз в больницу, а сам пропал на три дня. Вернулся злой, молчаливый, с перевязанной рукой.

Я провалялась в больнице больше полугода. Меня собирали по частям, потом длительная реабилитация. Как только появилась возможность, мы сразу уехали из этого города. Играть по-крупному он мне запретил навсегда. Сказал, что для этого нужно иметь либо «крышу», либо холодное сердце, либо быть полным психом, которому плевать на последствия. Во мне, по его мнению, не было ничего из этого. Я была просто талантливой девочкой, которая слишком любила риск.

Через два года отца не стало. Сердце. Я осталась одна в двадцать пять лет с его долгами, его связями и его репутацией, которая работала против меня. Я все бросила и уехала в Питер, чтобы навсегда затеряться на его улицах. Пришлось выживать. Искать нишу, где не нужно выходить на крупные ставки, где клиенты сами приходят к тебе, а если и приходят в себя, то идти в полицию им стыдно. Цыганский гипноз, уличная «магия», карты Таро и Оракул — это было безопасно, прибыльно и почти законно. Почти.

Карты сопровождали меня всю жизнь. Меня воспитывали бабка с прабабкой. Мать родила меня, воспитала до двух лет, а потом приехала к отцу и оставила меня около квартиры. Он же меня передал старшим родственницам, а затем отправился в места не столь отдаленные.

В прабабкиных венах текла какая-то часть цыганской крови — её мать была цыганкой из касты гадалок, но в таборе жить не стала, а сбежала с красавчиком другой национальности. Однако дочь свою всему научила — и гаданиям, и цыганскому гипнозу, и хиромантии, и еще чему-то такому, к чему у меня не было никакого дара и способностей, да и относилась я ко всему этому с долей скепсиса.

Пока отца не было, старуха научила меня практически всему. Я с удовольствием изучала карты, рассматривала картинки, запоминала значения. Правда, я не могла гадать так, как она, не видела объемные образы, но могла практически точно спрогнозировать будущее, глядя на человека, и, конечно, карты. А если человек в это не верил, то я использовала цыганский гипноз. Этим я владела в совершенстве.

Когда я попала в Питер, то все эти умения мне пригодились. Однако раз в месяц я все же ходила играть в карты в дань памяти отцу, ну и небольшого, а иногда вполне приличного выигрыша.

Глава 2 Все пошло по...

Троллейбус остановился на моей остановке. Я вышла, хромая сильнее обычного — нога всегда ныла к перемене погоды, и сегодня, кажется, собирался дождь. До дома было десять минут ходьбы дворами. Я любила этот маршрут: здесь можно было заметить хвост раньше, чем он заметит меня. Сегодня хвоста не было. Только редкие прохожие, спешащие укрыться от надвигающегося ливня.

В парадном пахло кошками и сыростью. Я поднялась на свой второй этаж, дважды повернула ключ в замке, вошла. Тишина. Квартира встретила меня привычным непередаваемым запахом питерской старой коммуналки. Я снимала в старом дореволюционном доме комнату и работала, у меня тут был гадальный салон. Хотя какой салон, громко сказано, просто место, где я рассказывала судьбу, предсказывала будущее и раздавала советы доверчивым гражданам. Дома я не принимала людей не только из суеверных соображений, но и в целях безопасности, да и вообще, как говаривал мой отец: «Не гадь там, где ешь, и не работай там, где живешь».

Сегодня у меня было назначено четыре сеанса. Первый клиент должен был подойти к одиннадцати. Я посмотрела на часы — пятнадцать минут одиннадцатого. Было время выпить чаю, переодеться и мысленно подготовиться к рабочему дню. Снять с себя образ уличной гадалки, которая обрабатывает лохов в метро, и надеть личину респектабельной ясновидящей, принимающей на дому.

Комната моя была обставлена со вкусом. Темные шторы, тяжелые, бархатные, почти не пропускали свет. На стенах — пестрые ткани с восточным орнаментом, привезенные когда-то с блошиного рынка. В углу — небольшой столик, накрытый расшитой скатертью, на нем хрустальный шар, свечи в тяжелых подсвечниках и, конечно, карты. Много карт. Разные колоды — Таро, оракулы, обычные игральные, потертые до неузнаваемости. Каждая колода хранила память о сотнях судеб, о страхах и надеждах людей, которые сидели напротив меня и жадно ловили каждое слово. Прабабкину особую колоду я хранила в шкатулке и доставала ее в редких случаях.

Я включила электрический чайник, зажгла разные благовония и быстро переоделась в одежду, соответствующую моему образу: распущенные черные волосы с парой седых прядей, золотые дутые серьги-кольца, монисто на шею, крупные перстни на пальцы, черная блузка с широкими рукавами и несколько слоев юбок. На плечи накинула шаль, расставила свечи, положила несколько колод карт на стол, задвинула шторы, создав приятный полумрак — к приему я была готова.

Салон мадам Аделаиды Крестовской открыт. Вообще, у меня настоящая фамилия по паспорту Спиридонова, да и зовут меня Катерина, но для клиентов должно быть все загадочно. Я взяла имя своей прабабки — Аделаида, а фамилия у меня родилась, когда из колоды выпал Туз Крести (Трефы). К деньгам, — решила я, убирая карту на место. Фамилия Трефовая мне не понравилась, а вот Крестовская попала в кон и звучала благородно.

Ровно в одиннадцать раздался звонок. Я посмотрела в глазок — на площадке стояла полная женщина лет пятидесяти, нервно теребящая ремешок сумочки. Типичная клиентка: проблемы с мужем или с деньгами, или со здоровьем, а скорее всего — всё сразу. Такие приходят за чудом, за надеждой, за обещанием, что завтра будет лучше, чем сегодня, в общем, за волшебной таблеткой и палочкой в одном флаконе.

Я открыла дверь, надела на лицо загадочную полуулыбку.

— Проходите, я вас ждала. Карты сегодня говорили, что придет человек, которому нужна помощь свыше.

Женщина расцвела. О, как я знала этот момент — когда клиент слышит то, что хочет услышать, и его сопротивление тает, как сахар в горячем чае.

— Здравствуйте, я по записи, мне подруга посоветовала, она у вас была, сказала, вы так точно всё видите…

— Да-да, проходите, присаживайтесь, — я указала на кресло напротив столика. — Снимите обувь, поставьте сумочку вот сюда, расслабьтесь. Хотите чаю? Травяной сбор, он успокаивает и открывает каналы восприятия.

Женщина закивала, усаживаясь, озираясь по сторонам с благоговейным ужасом. Я включила тихую музыку — запись пения птиц и шума воды, купленную когда-то в переходе за сто рублей. Антураж решает всё.

Я разлила чай, села напротив, взяла в руки колоду Таро. Перетасовала, дала снять клиентке, разложила веером на столе.

— О чем хотите спросить? — мой голос стал тише, глубже, с легкой вибрацией, которая успокаивает и одновременно держит в напряжении.

— О семье, — выдохнула женщина. — О муже. Мне кажется, у него кто-то есть. Я не знаю, что делать, как сохранить…

Я кивнула, делая вид, что внимательно изучаю карты. На самом деле я уже видела всё по ее лицу, по ее рукам, по тому, как она сжимает кружку, как прячет глаза. Муж изменяет, и она об этом знает, но боится остаться одна, готова хвататься за любую соломинку.

— Вижу соперницу, — начала я привычную партию. — Моложе вас, навязчивая, работает с ним вместе… Но вижу и другое — это временно. У вас сильная энергетика, вы можете вернуть его, если сделаете то, что я скажу.

Глаза женщины загорелись надеждой. Бинго!

Следующие полчаса я водила ее по лабиринту из общих фраз, точных попаданий (которые легко высчитать по возрасту и внешнему виду клиента) и туманных обещаний. К концу сеанса она была готова на всё. Я назначила ей «специальный обряд на возвращение мужа» за отдельную плату, попросила принести фотографию супруга, его личную вещь и, конечно, деньги на свечи и жертвоприношение богам. Три тысячи за сеанс и пять на приношения. Для нее это было копейками по сравнению со страхом потерять мужа.

Когда она ушла, счастливая и окрыленная, я выдохнула и позволила себе улыбнуться. Восемь тысяч за час работы. Неплохо. А будет еще три сеанса.

Вторым пришел молодой человек, студент, с вопросом о сдаче экзамена. Он нагло развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и с каким-то неприятным липким взглядом рассматривал меня, поигрывая брелоком от дорогой тачки. С такими наглецами лучше не связываться, но тысячу я с него вытянула на «зарядку удачи». Третьей — пожилая женщина, хотела узнать, когда внук женится. С ней пришлось повозиться дольше, мы с ней просто поговорили по душам, и в качестве благодарности она оставила полторы тысячи на чай с конфетками и обещала привести невестку.

Последний, четвертый, был назначен на четыре часа дня. Я ждала его с особенным интересом, потому что записывался он по телефону и голос у него был странный — напряженный, будто тревожило его что-то. Такие клиенты либо ничего не приносят, либо приносят большие проблемы.

Ровно в четыре раздался звонок. Я открыла. На пороге стоял мужчина лет сорока. Очень хорошо одет, с дорогими часами на руке и с пакетом. Я опиралась на трость, внимательно рассматривая его, раздумывая, впускать его или нет в квартиру. Меня напрягал тот самый пакет, в нем явно проглядывалось что-то тяжелое.

— Я могу войти? — спросил он. — Я записывался. Мы с вами разговаривали по телефону.

Я ему ничего не ответила, а продолжила его рассматривать.

— Я нашел у дедушки на чердаке один загадочный предмет. Вы можете рассказать мне его историю. Я в интернете прочитал, что это камень из карельских петроглифов, — мужчина переминался с ноги на ногу. — Я хорошо заплачу. У меня есть деньги.

Он вытащил пятитысячную купюру и покрутил перед моим носом. Только это привело меня в чувство, и я впустила его в комнату.

— Проходите, — посторонилась я. — Присаживайтесь за столик. Чаю?

— Я аллергик, ничего не пью в гостях.

— Как знаете, — пожала я плечами и взялась по привычке за колоду карт.

Мужчина вытащил из пакета булыжник и уложил его на стол. Я снова напряглась и пододвинула к себе трость поближе. Не хотелось бы получить по голове каменюкой.

— Да вы не бойтесь, — усмехнулся он. — Я не собираюсь причинять вам вреда.

Он положил деньги на блюдце.

— Мне кажется, что этот камень какой-то особенный. Понимаете, вокруг него периодически возникает какое-то странное свечение, а еще находящиеся рядом предметы начинают сами по себе передвигаться, — шепотом сказал он. — У меня даже запись этого есть на телефоне. Я не сумасшедший.

Я скосила глаза на деньги и не стала ничего ему отвечать, пододвинула к себе камень со странными какими-то детскими рисунками. Стала водить по нему пальцами, бормоча что-то себе под нос. Надо было делать видимость, что я его внимательно изучаю. Затем я встала, подошла к кофейному столику и взяла в руки старую прабабкину колоду карт. Вернулась назад и стала машинально раскладывать на камень карты.

В один миг перед глазами все поплыло, и я вырубилась.

Глава 3 Пробуждение

Очнулась от холода на полу собственной комнаты совершенно голая.

— Это что за фигня? — промычала я, тряся головой и одновременно прислушиваясь к собственному телу. Перед глазами все плыло и никак не хотело собираться в единую картинку.

Этот козел, наверно, ударил меня по голове своим булыжником и обокрал. Надо было его прогнать еще на том этапе, как он мне стал рассказывать, что вокруг камня летают предметы.

— А раздевать-то зачем? Может, деньги искал на теле? — предположила я.

Прислушалась к себе — нет, меня не били и не насиловали.

Глянула на свои пальцы — колец не было. Схватилась за уши — нет серег. Тут меня снова торкнуло, и я вытянула вперед руки и посмотрела на свои ровные пальцы. После переломов они были искривлены, некоторые плохо сгибались, а в каких-то пропала чувствительность. А тут пальчики ровненькие, один к одному. Я ими пошевелила — все прекрасно работало и никаких болевых ощущений.

— Как такое может быть?! — удивилась я.

Постепенно комната вокруг меня обрела четкость. Она вроде была моей, и одновременно нет. Вся та же допотопная мебель, но пропали яркие ковры, испарились карты со стола, появилась беленькая вышитая скатерть. Исчезли тяжелые бархатные шторы и мой кофейный столик с разными атрибутами.

— Что за чертовщина? — пробормотала я себе под нос.

За небольшой ширмой угадывалась кровать. В моей же комнате стоял советский диван и два кресла, и никакой кровати, а тем более ширмы.

— Это получается, что он меня обокрал, раздел, переставил мебель что ли? Чушь какая-то, бред какой-то, — помотала я головой, — Да и голова не болит.

Я стала ощупывать свою голову и с удивлением обнаружила, что на голове исчезли шрамы. Провела ладонью по лицу — там тоже не было шрама.

— И стер мне шрамы и исправил пальцы? Такого не может быть. Я, наверно, в коме, а это мой персональный глюк. Точно, однозначно. Но, блин, как же мне холодно. Я, наверно, на каталке замерзла.

Уселась по-турецки и стала рассматривать комнату, рассуждая вслух. Потом схватила себя за колено. С моей травмой сесть так я точно не смогла бы. Чашечка у меня была раздроблена, и нога почти не сгибалась.

— Нет, однозначно такого не может быть, — решила я, — Но мне холодно, и хоть это мой персональный глюк, но надо поискать хоть какую-то одежду, а то я застужусь к чертям собачьим.

Встала с пола и направилась к дубовому комоду. Глаз мой зацепился за стол, вернее за записку, которая на нем лежала. Взяла в руки пожелтевшую бумагу и попыталась вчитаться в строки. Ее явно писали пером, кое-где слова были размыты, вероятнее всего, кто-то рыдал, когда ее писал. Половину слов я не разобрала, но там что-то было про позор и что она такого не вынесет, но по-прежнему горячо любит и надеется на встречу в загробном мире. Я уперлась взглядом на подпись и дату — 12 апреля тысяча восемьсот восемьдесят четвертый год.

— Вот ведь вашу маму за ногу, — я плюхнулась на стул голой жопой.

Я хлопала глазами и всматривалась в письмо снова и снова.

— Не может быть такого. Я в коме. Однозначно в коме!

Но ледяной стул под задницей говорил, что все это происходит в реальности. — Наверно, этот крендель надо мной прикололся, — решила я и снова посмотрела на свои руки, — А может, я просто оказалась в какой-то другой реальности или это кома и мои мозги мне вот такой финт ушами сделали и интересное кино показывают. Ладно, рассуждать можно долго, но в таких условиях можно и воспаление получить на весь организм.

Я отложила письмо и направилась к комоду. Не дойдя до него, вдруг меня пронзила одна нехорошая мысль. Я в несколько прыжков оказалась за ширмой.

— Так я и думала! Да что же за наваждение!

На кровати лежала синяя девица, покрытая трупными пятнами. Ее рот был слегка приоткрыт, так же как и мутные глаза, и она смотрела невидящим взором куда-то в потолок.

— Вот тебе и здрасьте. Давно не виделись. Мозг, ты бы мог меня и в рай отправить, а не в комнату с дохлой девкой.

Я обшарила труп, но ни серег, ни колец, ни каких цепочек с медальонами на ней не было, и, судя по ее худобе и не очень хорошим зубам, девица явно недоедала.

— Нищая, даже крестика нет, — вздохнула я, — Надеюсь, платье с трупа снимать не придется. Бельишко хоть у тебя имеется запасное?

В комоде я нашла одни нижние тонкие штаны по типу панталон, плотную льняную нижнюю сорочку и два батистовых платочка.

— Ни колгот, ни чулок, ни носков, — скривилась я, натягивая добытое белье. — И как ходить по промозглому Питеру?

Я заглянула за ширму и посмотрела на покойницу. На ногах у нее имелись заштопанные чулки.

— Ну нет, обойдусь, — скривилась я и направилась к массивному дубовому шкафу.

Этот же шкаф стоял у меня в комнате. Я и искала помещение со старинной мебелью, и вот теперь я вижу, откуда она взялась. Открыла шифоньер и увидала одно единственное темное платье из грубой шерстяной ткани. Вероятнее всего, девушка служила где-то гувернанткой, и жалование у нее было такое, что даже лишние панталоны с чулками себе приобрести не могла, не говоря уже о втором платье. От одежды шел весьма специфический запах, но выбирать не приходилось.

— Ну хоть что-то, — вздохнула я, доставая платье из шкафа, — Надеюсь, оно придется мне впору.

Я натянула его. Платье село как влитое, будто шили на меня. Странное ощущение — я никогда не носила такую одежду, но тело двигалось в ней привычно, словно всю жизнь только в таких и ходило. Я подошла к огромному зеркалу — еще одна вещь, которой в моей комнате отродясь не было, ибо держать в гадальном салоне такие вещи — плохая примета. Уставилась на свое отражение.

Из зеркала на меня смотрела та же я, но другая. Словно я помолодела лет на десять. Черные волосы разбросаны по плечам, седые пряди выделялись яркими белилами. Кожа чистая, без единого шрама. Глаза те же — огромные, черные, навыкате, но без той затравленной волчьей настороженности, которая появилась у меня после всех передряг. Я поднесла руку к лицу, провела по щеке — гладко. Нет шрама. Нет.

— Твою ж дивизию, — прошептала я своему отражению. — И что мне теперь с этим делать?

Я отошла от зеркала и снова посмотрела на труп. Девушка лежала все так же неподвижно, с открытыми глазами, и в этой неподвижности было что-то жуткое, неправильное. Я подошла, закрыла ей веки. Пальцы коснулись холодной кожи, и меня передернуло.

— Прости, милая, — сказала я тихо. — Не знаю, кто ты и как тут оказалась, но спасибо за одежду. И за комнату, видимо, тоже спасибо. Разберемся.

Я вернулась к столу, перечитала письмо. Теперь, когда паника немного отпустила, я смогла разобрать больше. «Дорогой мой Александр… не могу жить с этим позором… матушка прокляла… общество отвернулось… люблю тебя больше жизни… встретимся на небесах…» Подпись: «Навсегда твоя, Елизавета». Дата — 12 апреля 1884 года.

Елизавета. Значит, покойницу звали Елизаветой. И она явно покончила с собой из-за какой-то любовной истории. Я оглядела комнату — ни писем больше, ни записок, ничего, что объяснило бы, что здесь произошло. Только этот предсмертный клочок бумаги. Да и если честно, то меня мало это волновало.

Я подошла к окну, отдернула занавеску. За окном был Питер. Я узнала его сразу — этот особенный серый свет, эти крыши, этот промозглый воздух, который чувствовался даже через стекло. Но Питер другой. Нет высоток, нет машин, нет рекламных щитов. Улица внизу пустая, мощенная булыжником, по ней медленно едет конка, запряженная парой лошадей. Люди в старомодной одежде идут по тротуарам, женщины под зонтиками, мужчины в цилиндрах. Все степенно и чинно.

Я отшатнулась от окна и села на стул. Ноги подкашивались.

— Так, — сказала я вслух, потому что голос помогал успокоиться. — Давай логически. Я была в своей квартире в двадцать первом веке. Пришел мужик с камнем. Я коснулась камня, разложила карты, и… и что? Вырубилась? Умерла? Переместилась? Этот камень на самом деле волшебный?

Я посмотрела на свои руки. Ровные пальцы. Молодые. Ни одной мозоли от тяжелой трости, ни одного шрама от порезов и переломов.

— Ладно. Допустим, я каким-то образом попала в прошлое. И что теперь делать? Не сидеть же вечно с трупом в комнате? Тем более в скором времени она начнет вонять, да и хозяева могут прийти, потребовать оплату за комнату.